Когда он смотрел на меня, я весь холодел, и постепенно, мало-по-малу, дошёл до твёрдого решения убить старика и, таким образом, навсегда избавиться от глаза его.

Now this is the point.

Так вот как оно было.

You fancy me mad.

Вы думаете, что я сумасшедший.

Madmen know nothing.

Сумасшедшие сами не знают, что делают.

But you should have seen me.

А посмотрели бы вы на меня.

You should have seen how wisely I proceeded—with what caution—with what foresight—with what dissimulation I went to work!

Посмотрели бы вы, как умно, осторожно, как тонко я вёл дело.

I was never kinder to the old man than during the whole week before I killed him.

Никогда я не был так любезен со стариком, как в последнюю неделю перед убийством.

And every night, about midnight, I turned the latch of his door and opened it—oh, so gently!

Каждую полночь я поворачивал ручку двери его и отворял её — тихонько, тихонько!

And then, when I had made an opening sufficient for my head, I put in a dark lantern, all closed, closed, that no light shone out, and then I thrust in my head.

Потом, отворив дверь настолько, чтобы можно было просунуть голову, я просовывал туда сначала фонарь, закрытый наглухо, так что ни единый луч света не выходил из него, а потом и голову.

Oh, you would have laughed to see how cunningly I thrust it in!

О, вы засмеялись бы, если бы увидели, как ловко я проделывал это:

I moved it slowly—very, very slowly, so that I might not disturb the old man’s sleep.

тихонько, тихонько, чтобы не разбудить старика.

It took me an hour to place my whole head within the opening so far that I could see him as he lay upon his bed.

Мне нужно было не менее часа, чтобы просунуть голову совсем и рассмотреть, как он лежит в постели.

Ha!—

Что?

!—would a madman have been so wise as this?

Разве сумасшедший может действовать так умно?

And then, when my head was well in the room, I undid the lantern cautiously—oh, so cautiously—cautiously (for the hinges creaked)—I undid it just so much that a single thin ray fell upon the vulture eye.

Затем, просунув голову, я осторожно приоткрывал фонарь, — о, чрезвычайно осторожно (потому что шарнир скрипел) — ужасно осторожно, — и лишь настолько чтобы один тонкий луч падал на этот коршунов глаз.

And this I did for seven long nights—every night just at midnight—but I found the eye always closed; and so it was impossible to do the work; for it was not the old man who vexed me, but his Evil Eye.

Я проделывал это семь ночей кряду, всякий раз ровно в полночь, но глаз всегда был закрыт, и я не мог сделать моё дело, потому что не старик мучил меня, а его дурной глаз.

And every morning, when the day broke, I went boldly into the chamber, and spoke courageously to him, calling him by name in a hearty tone, and inquiring how he has passed the night.

И каждое утро я смело входил к нему в комнату, бойко разговаривал с ним, ласково осведомлялся, как он провёл ночь.

So you see he would have been a very profound old man, indeed, to suspect that every night, just at twelve, I looked in upon him while he slept.

Как видите, он был бы необычайно проницателен, если бы заподозрел, что я каждую ночь в двенадцать часов смотрю на него.

Upon the eighth night I was more than usually cautious in opening the door.

На восьмую ночь я ещё осторожнее отворял дверь.

A watch’s minute hand moves more quickly than did mine.

Минутная стрелка движется быстрее, чем двигалась рука моя.

Never before that night had I felt the extent of my own powers—of my sagacity.

Никогда ещё я не чувствовал в такой степени своих способностей, своего остроумия.

I could scarcely contain my feelings of triumph.

Я едва сдерживал чувство торжества. Подумать только:

To think that there I was, opening the door, little by little, and he not even to dream of my secret deeds or thoughts.

я потихоньку отворял его дверь, а он и не подозревал о моих действиях, о моих тайных намерениях.

I fairly chuckled at the idea; and perhaps he heard me; for he moved on the bed suddenly, as if startled.

Я чуть не рассмеялся при мысли об этом, и, может быть, он слышал меня, потому что внезапно пошевелился в постели.

Now you may think that I drew back—but no.

Вы думаете, я отдёрнул голову, — как бы не так.

His room was as black as pitch with the thick darkness, (for the shutters were close fastened, through fear of robbers,) and so I knew that he could not see the opening of the door, and I kept pushing it on steadily, steadily.

В комнате его было темно, как в могиле (потому что ставни были закрыты наглухо из опасения воров), и я знал, что он не видит, как я отворяю дверь, и продолжал отворять её — все шире, шире.

I had my head in, and was about to open the lantern, when my thumb slipped upon the tin fastening, and the old man sprang up in bed, crying out—“Who’s there?”

Я просунул голову и собирался открыть фонарь, как вдруг петля слегка заскрипела, и старик, подпрыгнув на кровати крикнул: — Кто там?

I kept quite still and said nothing.

Я стоял спокойно и ничего не отвечал.

For a whole hour I did not move a muscle, and in the meantime I did not hear him lie down.

Целый час я простоял, не шелохнувшись, и не слышал, чтобы он снова улёгся в постель.

He was still sitting up in the bed listening;—just as I have done, night after night, hearkening to the death watches in the wall.

Он все сидел на ней, прислушиваясь, как и мне случалось сидеть по ночам.

Presently I heard a slight groan, and I knew it was the groan of mortal terror.

Внезапно я услышал слабый стон и узнал в нем стон смертельного ужаса.

It was not a groan of pain or of grief—oh, no!—

Не боли, не жалобы, о, нет! —

!—it was the low stifled sound that arises from the bottom of the soul when overcharged with awe.

то был тихий, глухой звук, поднимающийся из глубины души, подавленной страхом.

I knew the sound well.

Я хорошо знал этот звук.

Many a night, just at midnight, when all the world slept, it has welled up from my own bosom, deepening, with its dreadful echo, the terrors that distracted me.

Не раз в полночь, когда весь мир спал, он вырывался из моей груди, усугубляя своим зловещим отзвуком мой ужас.

I say I knew it well.

Говорю вам, я хорошо знал этот звук.

I knew what the old man felt, and pitied him, although I chuckled at heart.

Я знал, что чувствует старик, и пожалел его, хотя сердце моё смеялось.

I knew that he had been lying awake ever since the first slight noise, when he had turned in the bed.

Я знал, что он не смыкал глаз с той самой минуты, когда лёгкий шум у двери заставил его пошевелиться.

His fears had been ever since growing upon him.

Страх его все время возрастал.

He had been trying to fancy them causeless, but could not.

Он старался убедить себя, что бояться нечего, — и не мог.

He had been saying to himself—“It is nothing but the wind in the chimney—it is only a mouse crossing the floor,” or “It is merely a cricket which has made a single chirp.”

Он говорил себе: — "это ничего, это ветер прошумел в трубе; мышь пробежала по полу", или "это сверчок чирикнул, просто сверчек и больше ничего".

Yes, he had been trying to comfort himself with these suppositions: but he had found all in vain.

Да, он пытался успокоить себя такими предположениями, но тщетно.

All in vain; because Death, in approaching him had stalked with his black shadow before him, and enveloped the victim.

Тщетно, потому что смерть приближалась к нему и встала перед ним огромною чёрною тенью, и охватила свою жертву.

And it was the mournful influence of the unperceived shadow that caused him to feel—although he neither saw nor heard—to feel the presence of my head within the room.

И зловещее влияние этой невидимой тени заставляло его чувствовать, хотя он ничего не видел и не слышал, — чувствовать присутствие моей головы в комнате.

When I had waited a long time, very patiently, without hearing him lie down, I resolved to open a little—a very, very little crevice in the lantern.

Простояв, таким образом, очень долго и не дождавшись, чтобы он улёгся, я решился приотворить, чуть-чуть, на волосок приотворить фонарь.

So I opened it—you cannot imagine how stealthily, stealthily—until, at length a simple dim ray, like the thread of the spider, shot from out the crevice and fell full upon the vulture eye.

Итак, я стал отодвигать дверцу… можете себе представить, как тихо, тихо… пока, наконец, тонкий, слабый луч, как нить паутины, вырвался из фонаря и упал на глаз коршуна.

It was open—wide, wide open—and I grew furious as I gazed upon it.

Он был открыт широко, широко открыт, и бешенство овладело мною, когда я взглянул на него.

I saw it with perfect distinctness—all a dull blue, with a hideous veil over it that chilled the very marrow in my bones; but I could see nothing else of the old man’s face or person: for I had directed the ray as if by instinct, precisely upon the damned spot.

Я видел его совершенно ясно — тусклый, голубой, с отвратительной перепонкой, при виде которой дрожь пробирала меня до мозга костей, — но лица и туловища я не мог рассмотреть, так как точно по какому-то инстинкту направил луч как раз на это проклятое место.

And have I not told you that what you mistake for madness is but over-acuteness of the sense?—

Говорил я вам, что вы принимаете за сумасшествие необыкновенную остроту моих чувств? говорил?…

?—now, I say, there came to my ears a low, dull, quick sound, such as a watch makes when enveloped in cotton.

Ну, так вот в эту самую минуту я услышал тихий, глухой, частый стук, точно тиканье часов, завёрнутых в вату.

I knew that sound well, too.

И этот звук был мне хорошо знаком.

It was the beating of the old man’s heart.

Я знал, что это бьётся сердце старика.

It increased my fury, as the beating of a drum stimulates the soldier into courage.

Бешенство моё усилилось, как храбрость солдата разгорается от барабанного боя.

But even yet I refrained and kept still.

Но я все ещё сдерживался и стоял смирно.

I scarcely breathed.

Я едва дышал.

I held the lantern motionless.

Я держал фонарь неподвижно.

I tried how steadily I could maintain the ray upon the eve.

Старался, насколько возможно, удерживать луч на одном месте.

Meantime the hellish tattoo of the heart increased.

Между тем адский стук сердца усиливался.

It grew quicker and quicker, and louder and louder every instant.

С каждым мгновением оно билось быстрее и быстрее, громче и громче…

The old man’s terror must have been extreme!

Старик должен был испытывать невыносимый ужас!

It grew louder, I say, louder every moment!—do you mark me well?

И все громче, громче с каждой минутой, — замечаете?

I have told you that I am nervous:

Я вам говорил, что я нервен…

so I am.

да, нервен.

And now at the dead hour of the night, amid the dreadful silence of that old house, so strange a noise as this excited me to uncontrollable terror.

И этот странный стук, в глухую полночь, среди зловещей тишины, царившей в этом старом доме, возбуждал во мне ужас неодолимый.

Yet, for some minutes longer I refrained and stood still.

Но все-таки я сдерживался и ещё несколько минут простоял смирно.

But the beating grew louder, louder!

А стук раздавался все громче и громче.

I thought the heart must burst.

Я думал, что сердце вот-вот лопнет.

And now a new anxiety seized me—the sound would be heard by a neighbour!

Тут же мной овладело беспокойство: что, если соседи услышат этот стук?

The old man’s hour had come!

Час старика пробил!

With a loud yell, I threw open the lantern and leaped into the room.

С диким воем я открыл фонарь и бросился в комнату.

He shrieked once—once only.

Он вскрикнул… только раз.

In an instant I dragged him to the floor, and pulled the heavy bed over him.

Я в одно мгновение сдёрнул его на пол, навалил на него тяжёлый матрас.

I then smiled gaily, to find the deed so far done.

Я весело смеялся, видя, что дело зашло так далеко.

But, for many minutes, the heart beat on with a muffled sound.

Но ещё несколько минут сердце глухо билось.

This, however, did not vex me; it would not be heard through the wall.

Это, впрочем, не беспокоило меня, — я знал, что за стеной не услышат.

At length it ceased.

Наконец, оно затихло.

The old man was dead.

Старик был мёртв.

I removed the bed and examined the corpse.

Я стащил матрас, осмотрел тело.

Yes, he was stone, stone dead.

Да, он был мёртв, мёртв, как колода.

I placed my hand upon the heart and held it there many minutes.

Я приложил руку к сердцу его и продержал её так несколько минут.

There was no pulsation.

Ни признака жизни!

He was stone dead.

Мёртв, как колода.

His eye would trouble me no more.

Глаз его не будет больше мучить меня.

If still you think me mad, you will think so no longer when I describe the wise precautions I took for the concealment of the body.

Если вы все ещё считаете меня сумасшедшим, то, конечно, разубедитесь в этом, когда я вам расскажу, как искусно я спрятал тело убитого.

The night waned, and I worked hastily, but in silence. First of all I dismembered the corpse. I cut off the head and the arms and the legs.

Ночь близилась к концу, и я работал торопливо, но без шума.

I then took up three planks from the flooring of the chamber, and deposited all between the scantlings.

Я вынул из пола три доски и запрятал туда труп.

I then replaced the boards so cleverly, so cunningly, that no human eye—not even his—could have detected any thing wrong.

Затем уложил доски на прежнее место, — так тщательно, так искусно, что ни один глаз человеческий — даже его глаз — не увидал бы тут ничего подозрительного.

There was nothing to wash out—no stain of any kind—no blood-spot whatever.

Подмывать не приходилось, — крови не было, — ни пятнышка.

I had been too wary for that. A tub had caught all—ha! ha!

Я был слишком осторожен для этого.

When I had made an end of these labors, it was four o’clock—still dark as midnight.

Когда я окончил свою работу, было четыре часа утра, — но темно, как в полночь.

As the bell sounded the hour, there came a knocking at the street door.

Едва пробили часы, послышался стук в наружную дверь.

I went down to open it with a light heart,—for what had I now to fear?

Я пошёл отворить, совершенно спокойно, — теперь мне нечего было бояться.

There entered three men, who introduced themselves, with perfect suavity, as officers of the police.

Вошли трое людей и очень вежливо отрекомендовались полицейскими чиновниками.

A shriek had been heard by a neighbour during the night; suspicion of foul play had been aroused; information had been lodged at the police office, and they (the officers) had been deputed to search the premises.

Один из моих соседей слышал ночью крик, возбудивший в нем подозрение. Он сообщил в полицию, и они (чиновники) были посланы произвести расследование.

I smiled,—for what had I to fear?

Я улыбнулся, — ибо чего мне было бояться?

I bade the gentlemen welcome.

Я очень любезно принял господ полицейских.

The shriek, I said, was my own in a dream.

Об'яснил им, что крикнул я сам, во сне.

The old man, I mentioned, was absent in the country.

Сказал, что старик уехал из города.

I took my visitors all over the house. I bade them search—search well. I led them, at length, to his chamber.

Водил их по всему дому, просил искать хорошенько, наконец, привёл в его комнату.

I showed them his treasures, secure, undisturbed.

Показал его сокровища в целости и сохранности.

In the enthusiasm of my confidence, I brought chairs into the room, and desired them here to rest from their fatigues, while I myself, in the wild audacity of my perfect triumph, placed my own seat upon the very spot beneath which reposed the corpse of the victim.

В порыве любезности, я даже принёс в комнату стулья и предложил им отдохнуть здесь, а сам с безумной дерзостью, в сознании своего торжества, поставил свой стул на том самом месте, где было спрятано тело моей жертвы.

The officers were satisfied.

Полицейские успокоились.

My manner had convinced them.

Моё обращение рассеяло их подозрения.

I was singularly at ease.

Я чувствовал себя как нельзя лучше.

They sat, and while I answered cheerily, they chatted of familiar things.

Они присели и мы стали болтать о том, о сем.

But, ere long, I felt myself getting pale and wished them gone.

Вскоре, однако, мне сделалось дурно, и я бы рад был, если бы они ушли.

My head ached, and I fancied a ringing in my ears: but still they sat and still chatted.

У меня разболелась голова, в ушах зазвенело; но они все сидели и болтали.

The ringing became more distinct:—it continued and became more distinct: I talked more freely to get rid of the feeling: but it continued and gained definiteness—until, at length, I found that the noise was not within my ears.

Звон в ушах усиливался, — все усиливался и становился яснее; я повышал голос, стараясь заглушить этот звук, — но он становился все громче, все яснее, — и, наконец, я убедился, что он раздаётся не в моих ушах.

No doubt I now grew very pale;—but I talked more fluently, and with a heightened voice.

Без сомнения, я страшно побледнел при этом открытии; однако, продолжал болтать ещё развязнее и громче.

Yet the sound increased—and what could I do?

Но звук усиливался, — что мне было делать?

It was a low, dull, quick sound—much such a sound as a watch makes when enveloped in cotton.

То был тихий, глухой, частый звук — точно тиканье часов, завёрнутых в вату.

I gasped for breath—and yet the officers heard it not.

Я задыхался, — однако, полицейские ещё не слышали его.

I talked more quickly—more vehemently; but the noise steadily increased.

Я говорил быстрее — громче, но звук усиливался, несмотря ни на что.

I arose and argued about trifles, in a high key and with violent gesticulations; but the noise steadily increased.

Я встал, — начал спорить о каких-то пустяках, возвышая голос, жестикулируя, — звук усиливался несмотря ни на что.