В Эдеме нет снов, но тайный голос говорит, что единственная цель всей этой бесконечной материи — служить неиссякаемым источником, в котором душа могла бы утолять жажду знания, жажду неутолимую, потому что утолить её — значит истребить самую душу.

Question me then, my Oinos, freely and without fear.

Спрашивай же, Ойнос, обо всем, свободно и без боязни.

Come!

Смотри!

we will leave to the left the loud harmony of the Pleiades, and swoop outward from the throne into the starry meadows beyond Orion, where, for pansies and violets, and heart’s-ease, are the beds of the triplicate and triple-tinted suns.

Мы оставляем слева величавое созвездие Плеяд и устремляемся в сияющие звёздные луга за Орионом, где вместо фиалок и анютиных глазок цветут содружества тройных трёхцветных солнц.

OINOS.

Ойнос.

And now, Agathos, as we proceed, instruct me!—

А теперь, Агатос, пока мы стремимся вперёд, наставь меня!

!—speak to me in the earth’s familiar tones.

Объясни мне земным языком!

I understand not what you hinted to me, just now, of the modes or of the method of what, during mortality, we were accustomed to call Creation.

Я не понял твоих слов об образе и путях осуществления того, что в земной жизни мы привычно называем Творением.

Do you mean to say that the Creator is not God?

Имел ли ты в виду, что Творец — не Бог?

AGATHOS.

Агатос.

I mean to say that the Deity does not create.

Я хотел сказать, что божество не созидает.

OINOS.

Ойнос.

Explain.

Я не понимаю!

AGATHOS.

Агатос.

In the beginning only, he created.

Лишь в самом начале начал оно созидало.

The seeming creatures which are now, throughout the universe, so perpetually springing into being, can only be considered as the mediate or indirect, not as the direct or immediate results of the Divine creative power.

А те мнимые создания, которые беспрестанно возникают во Вселенной, есть лишь опосредованное или косвенное, а не прямое следствие творческой воли божества.

OINOS.

Ойнос.

Among men, my Agathos, this idea would be considered heretical in the extreme.

Люди, любезный Агатос, сочли бы эту мысль крайне еретической.

AGATHOS.

Агатос.

Among angels, my Oinos, it is seen to be simply true.

Зато ангелы, Ойнос, считают её истиной.

OINOS.

Ойнос.

I can comprehend you thus far—that certain operations of what we term Nature, or the natural laws, will, under certain conditions, give rise to that which has all the appearance of creation.

Может быть, ты хотел сказать, что то, что мы называем Природой или законами Природы, может, при некоторых условиях, привести к результатам, имеющим вид созидания.

Shortly before the final overthrow of the earth, there were, I well remember, many very successful experiments in what some philosophers were weak enough to denominate the creation of animalculæ.

Я хорошо помню, как незадолго до окончательной гибели Земли учёными были проведены успешные опыты по созданию микроскопических существ. Именно так называли их некоторые простодушные естествоиспытатели.

AGATHOS.

Агатос.

The cases of which you speak were, in fact, instances of the secondary creation—and of the only species of creation which has ever been, since the first word spoke into existence the first law.

Опыты, о которых ты говоришь, обычный случай вторичного творения — того единственного способа творения, который возможен во Вселенной с тех пор, как первое Слово вызвало к жизни первый Закон.

OINOS.

Ойнос.

Are not the starry worlds that, from the abyss of nonentity, burst hourly forth into the heavens—are not these stars, Agathos, the immediate handiwork of the King?

А как же эти звёздные миры, которые, возникая из бездны небытия, ежечасно вспыхивают на небесах? Разве эти звезды, Агатос, не являются непосредственным творением Всемогущего?

AGATHOS.

Агатос.

Let me endeavor, my Oinos, to lead you, step by step, to the conception I intend.

Я попытаюсь, милый Ойнос, шаг за шагом привести тебя к тому, что все это означает.

You are well aware that, as no thought can perish, so no act is without infinite result.

Ты хорошо знаешь, что точно так же, как ни одна мысль не может исчезнуть бесследно, так и любое действие приводит к неисчислимому количеству последствий.

We moved our hands, for example, when we were dwellers on the earth, and, in so doing, gave vibration to the atmosphere which engirdled it.

Например, шевеля рукой, ты, когда был жителем Земли, возбуждал слабые колебания в окружающем воздухе.

This vibration was indefinitely extended, till it gave impulse to every particle of the earth’s air, which thenceforward, and for ever, was actuated by the one movement of the hand.

Колебания эти распространялись и передавались каждой частице земной атмосферы, которая с тех пор и навсегда была приведена в движение единственным движением руки.

This fact the mathematicians of our globe well knew.

Земным математикам хорошо известно это явление.

They made the special effects, indeed, wrought in the fluid by special impulses, the subject of exact calculation—so that it became easy to determine in what precise period an impulse of given extent would engirdle the orb, and impress (for ever) every atom of the atmosphere circumambient.

Они так точно вычислили действия, производимые в жидкостях или газах приложением внешних сил, что смогли определить, в какое время толчок определённой силы распространится и приведёт в движение каждый атом атмосферного воздуха. И наоборот — по состоянию атомов они способны определить силу первоначального толчка.

Retrograding, they found no difficulty, from a given effect, under given conditions, in determining the value of the original impulse. Now the mathematicians who saw that the results of any given impulse were absolutely endless—and who saw that a portion of these results were accurately traceable through the agency of algebraic analysis—who saw, too, the facility of the retrogradation—these men saw, at the same time, that this species of analysis itself, had within itself a capacity for indefinite progress—that there were no bounds conceivable to its advancement and applicability, except within the intellect of him who advanced or applied it.

Осознав, что последствия каждого действия силы бесконечны, что часть этих последствий может быть точно вычислена с помощью математического анализа и что обратное вычисление также удаётся произвести без труда, математики поняли, что такой род анализа сам по себе способен к бесконечному совершенствованию, а его приложения ограничены только пределами разума.

But at this point our mathematicians paused.

Но на этом они и остановились.

OINOS.

Ойнос.

And why, Agathos, should they have proceeded?

Но почему же, Агатос, они не решились идти дальше?

AGATHOS.

Агатос.

Because there were some considerations of deep interest beyond.

Потому что далее возникли глубочайшие вопросы.

It was deducible from what they knew, that to a being of infinite understanding—one to whom the perfection of the algebraic analysis lay unfolded—there could be no difficulty in tracing every impulse given the air—and the ether through the air—to the remotest consequences at any even infinitely remote epoch of time.

Из всего, что знали учёные, можно было сделать вывод, что существо с бесконечным пониманием, существо, которому открыт математический анализ во всей его полноте, без труда могло бы проследить каждый толчок, сообщённый воздуху — и межзвёздному эфиру через посредство воздуха — до его отдаленнейших последствий в любой, пусть и бесконечно отдаленный отрезок времени.

It is indeed demonstrable that every such impulse given the air, must, in the end, impress every individual thing that exists within the universe;—and the being of infinite understanding—the being whom we have imagined—might trace the remote undulations of the impulse—trace them upward and onward in their influences upon all particles of an matter—upward and onward for ever in their modifications of old forms—or, in other words, in their creation of new—until he found them reflected—unimpressive at last—back from the throne of the Godhead.

Ясно, что каждый подобный толчок должен, в конце концов, воздействовать на каждое отдельное существо, находящееся в пределах Вселенной. Значит, существо с бесконечным пониманием, которое мы себе представили, могло бы проследить самые отдаленные изменения, вызванные этим толчком, в том числе и превращения старых форм в иные, до тех пор пока они не угаснут, отразившись от престола божества.

And not only could such a thing do this, but at any epoch, should a given result be afforded him—should one of these numberless comets, for example, be presented to his inspection—he could have no difficulty in determining, by the analytic retrogradation, to what original impulse it was due.

Не только такие вычисления доступны для нашего существа: оно может в любое время по любому следствию — например, по размерам орбиты и скорости движения одной из бесчисленных комет — определить силу первоначального толчка, вызвавшего это следствие.

This power of retrogradation in its absolute fulness and perfection—this faculty of referring at all epochs, all effects to all causes—is of course the prerogative of the Deity alone—but in every variety of degree, short of the absolute perfection, is the power itself exercised by the whole host of the Angelic intelligences.

Такая способность к обратным вычислениям во всей их полноте и совершенстве, способность сопоставить все ныне существующие вещи и их действия со всеми причинами, их порождающими, — преимущество, которым обладает только божество. Но до известной степени оно присуще и всему сонму ангелов.

OINOS.

Ойнос.

But you speak merely of impulses upon the air.

Но ведь ты говоришь только о толчках, сообщённых воздуху!

AGATHOS.

Агатос.

In speaking of the air, I referred only to the earth; but the general proposition has reference to impulses upon the ether—which, since it pervades, and alone pervades all space, is thus the great medium of creation.

Говоря о воздухе, я имел в виду только Землю; но в целом все это относится и к толчкам, сообщённым эфиру, который один заполняет все пространство Вселенной, являясь таким образом истинной средой творения.

OINOS.

Ойнос.

Then all motion, of whatever nature, creates?

Значит, всякое движение, каким бы оно ни было, созидает?

AGATHOS.

Агатос.

It must: but a true philosophy has long taught that the source of all motion is thought—and the source of all thought is—

По крайней мере, так должно быть, но истинная философия давно установила, что источник всякого движения — мысль, а источник всякой мысли…

OINOS.

Ойнос.

God.

Бог!

AGATHOS.

Агатос.

I have spoken to you, Oinos, as to a child of the fair Earth which lately perished—of impulses upon the atmosphere of the Earth.

Ведь я говорил тебе, Ойнос, сыну прекрасной, но недавно погибшей Земли, о движениях в земной атмосфере?

OINOS.

Ойнос.

You did.

Верно.

AGATHOS.

Агатос.

And while I thus spoke, did there not cross your mind some thought of the physical power of words?

А пока я это говорил, не мелькнула ли в твоём уме мысль о физическом могуществе слов?

Is not every word an impulse on the air?

Разве каждое слово не является силой, воздействующей на воздух?

OINOS.

Ойнос.

But why, Agathos, do you weep—and why, oh why do your wings droop as we hover above this fair star—which is the greenest and yet most terrible of all we have encountered in our flight?

Но почему я вижу слезы на твоих глазах, Агатос? И почему твои крылья опускаются и слабеют, когда мы парим над этой прекрасной звездой — самой зелёной и самой яростной из всех, что мы встретили в нашем полете?

Its brilliant flowers look like a fairy dream—but its fierce volcanoes like the passions of a turbulent heart.

Её краски подобны волшебным грёзам, но её неистовое полыхание напоминает о страстях мятежного сердца!

AGATHOS.

They are!—

!—they are!

This wild star—it is now three centuries since, with clasped hands, and with streaming eyes, at the feet of my beloved—I spoke it—with a few passionate sentences—into birth.

Its brilliant flowers are the dearest of all unfulfilled dreams, and its raging volcanoes are the passions of the most turbulent and unhallowed of hearts.

Get short URL

Text alignment