Reading room | Edgar Allan Poe | The devil in the belfry | 📋 | 📖 | 🔀 | English ⇄ Russian

Который час?

Известное выражение

Everybody knows, in a general way, that the finest place in the world is—or, alas, was —the Dutch borough of Vondervotteimittiss.

Решительно всем известно, что прекраснейшим местом в мире является — или, увы, являлся — голландский городок Школькофремен.

Yet as it lies some distance from any of the main roads, being in a somewhat out-of-the-way situation, there are perhaps very few of my readers who have ever paid it a visit.

Но ввиду того, что он расположен на значительном расстоянии от больших дорог, в захолустной местности, быть может, лишь весьма немногим из моих читателей довелось в нем побывать.

For the benefit of those who have not, therefore, it will be only proper that I should enter into some account of it.

Поэтому ради тех, кто в нем не побывал, будет вполне уместно сообщить о нем некоторые сведения.

And this is indeed the more necessary, as with the hope of enlisting public sympathy in behalf of the inhabitants, I design here to give a history of the calamitous events which have so lately occurred within its limits.

Это тем более необходимо, что, надеясь пробудить сочувствие публики к его жителям, я намереваюсь поведать здесь историю бедственных событий, недавно происшедших в его пределах.

No one who knows me will doubt that the duty thus self-imposed will be executed to the best of my ability, with all that rigid impartiality, all that cautious examination into facts, and diligent collation of authorities, which should ever distinguish him who aspires to the title of historian.

Никто из знающих меня не усомнится в том, что долг, мною на себя добровольно возложенный, будет выполнен в полную меру моих способностей, с тем строгим беспристрастием, скрупулёзным изучением фактов и тщательным сличением источников, коими ни в коей мере не должен пренебрегать тот, кто претендует на звание историка.

By the united aid of medals, manuscripts, and inscriptions, I am enabled to say, positively, that the borough of Vondervotteimittiss has existed, from its origin, in precisely the same condition which it at present preserves.

Пользуясь помощью летописей купно с надписями и древними монетами, я могу утверждать о Школькофре-мене, что он со своего основания находился совершенно в таком же состоянии, в каком пребывает и ныне.

Of the date of this origin, however, I grieve that I can only speak with that species of indefinite definiteness which mathematicians are, at times, forced to put up with in certain algebraic formulae.

Однако с сожалением замечу, что о дате его основания я могу говорить лишь с той неопределенной определённостью, с какой математики иногда принуждены мириться в некоторых алгебраических формулах.

The date, I may thus say, in regard to the remoteness of its antiquity, cannot be less than any assignable quantity whatsoever.

Поэтому могу сказать одно: городок стар, как все на земле, и существует с сотворения мира.

Touching the derivation of the name Vondervotteimittiss, I confess myself, with sorrow, equally at fault.

С прискорбием сознаюсь, что происхождение названия «Школькофремен» мне также неведомо.

Among a multitude of opinions upon this delicate point—some acute, some learned, some sufficiently the reverse—I am able to select nothing which ought to be considered satisfactory.

Среди множества мнений по этому щекотливому вопросу — из коих некоторые остроумны, некоторые учены, а некоторые в достаточной мере им противоположны — не могу выбрать ни одного, которое следовало бы счесть удовлетворительным.

Perhaps the idea of Grogswigg—nearly coincident with that of Kroutaplenttey—is to be cautiously preferred.—

Быть может, гипотеза Шнапстринкена, почти совпадающая с гипотезой Тугодумма, при известных отговорках заслуживает предпочтения.

.—It runs:—

Она гласит:

:—“Vondervotteimittis—Vonder, lege Donder—Votteimittis, quasi und Bleitziz—Bleitziz obsol:—pro Blitzen.”

«Школько» —читай — «горький» — горячий; «фремен» — непр. —

This derivative, to say the truth, is still countenanced by some traces of the electric fluid evident on the summit of the steeple of the House of the Town-Council.

вм. «кремень»; видимо, идиом, для «молния». Такое происхождение этого названия, по правде говоря, поддерживается также некоторыми следами электрического флюида, ещё замечаемыми на острие шпиля ратуши.

I do not choose, however, to commit myself on a theme of such importance, and must refer the reader desirous of information to the “Oratiunculae de Rebus Praeter-Veteris,” of Dundergutz.

Однако я не желаю компрометировать себя, высказывая мнения о столь важной теме, и должен отослать интересующегося читателя к труду «Oratiunculce de Rebus Proeter-Veteris» сочинения Брюкенгромма.

See, also, Blunderbuzzard “De Derivationibus,” pp. 27 to 5010, Folio, Gothic edit.,

Также смотри Вандерстервен, «De Derivationibus» (с. 27 — 5010, фолио, готич.

Red and Black character, Catch-word and No Cypher; wherein consult, also, marginal notes in the autograph of Stuffundpuff, with the Sub-Commentaries of Gruntundguzzell.

изд., красный и чёрный шрифт, колонтитул и без арабской пагинации), где можно также ознакомиться с заметками на полях Сорундвздора и комментариями Тшафкенхрюккена.

Notwithstanding the obscurity which thus envelops the date of the foundation of Vondervotteimittis, and the derivation of its name, there can be no doubt, as I said before, that it has always existed as we find it at this epoch.

Несмотря на тьму, которой покрыты дата основания Школькофремена и происхождение его названия, не может быть сомнения, как я уже указывал выше, что он всегда выглядел совершенно так же, как и в нашу эпоху.

The oldest man in the borough can remember not the slightest difference in the appearance of any portion of it; and, indeed, the very suggestion of such a possibility is considered an insult.

Старейший из жителей не может вспомнить даже малейшего изменения в облике какой-либо его части; да и самое допущение подобной возможности сочли бы оскорбительным.

The site of the village is in a perfectly circular valley, about a quarter of a mile in circumference, and entirely surrounded by gentle hills, over whose summit the people have never yet ventured to pass.

Городок расположен в долине, имеющей форму правильного круга, — около четверти мили в окружности,— и со всех сторон его обступают пологие холмы, перейти которые ещё никто не отважился.

For this they assign the very good reason that they do not believe there is anything at all on the other side.

При этом они ссылаются на вполне здравую причину: они не верят, что по ту сторону холмов хоть что-нибудь есть.

Round the skirts of the valley (which is quite level, and paved throughout with flat tiles), extends a continuous row of sixty little houses.

По краю долины (совершенно ровной и полностью вымощенной кафелем) расположены, примыкая друг к другу, шестьдесят маленьких домиков.

These, having their backs on the hills, must look, of course, to the centre of the plain, which is just sixty yards from the front door of each dwelling.

Домики эти, поскольку задом они обращены к холмам, фасадами выходят к центру долины, находящемуся ровно в шестидесяти ярдах от входа в каждый дом.

Every house has a small garden before it, with a circular path, a sun-dial, and twenty-four cabbages.

Перед каждым домиком маленький садик, а в нем — круговая дорожка, солнечные часы и двадцать четыре кочана капусты.

The buildings themselves are so precisely alike, that one can in no manner be distinguished from the other.

Все здания так схожи между собой, что никак невозможно отличить одно от другого.

Owing to the vast antiquity, the style of architecture is somewhat odd, but it is not for that reason the less strikingly picturesque.

Ввиду большой древности архитектура у них довольно странная, но тем не менее она весьма живописна.

They are fashioned of hard-burned little bricks, red, with black ends, so that the walls look like a chess-board upon a great scale.

Выстроены они из огнеупорных кирпичиков — красных с чёрными концами, так что стены похожи на большие шахматные доски.

The gables are turned to the front, and there are cornices, as big as all the rest of the house, over the eaves and over the main doors.

Коньки крыш обращены к центру площади; вторые этажи далеко выступают над первыми.

The windows are narrow and deep, with very tiny panes and a great deal of sash.

Окна узкие и глубокие, с маленькими стёклами и частым переплетом.

On the roof is a vast quantity of tiles with long curly ears.

Крыши покрыты черепицей с высокими гребнями.

The woodwork, throughout, is of a dark hue and there is much carving about it, with but a trifling variety of pattern for, time out of mind, the carvers of Vondervotteimittiss have never been able to carve more than two objects—a time-piece and a cabbage.

Деревянные части — тёмного цвета; и хоть на них много резьбы, но разнообразия в её рисунке мало, ибо с незапамятных времён резчики Школькофремена умели изображать только два предмета — часы и капустный кочан.

But these they do exceedingly well, and intersperse them, with singular ingenuity, wherever they find room for the chisel.

Но вырезывают они их отлично, и притом с поразительной изобретательностью — везде, где только хватит места для резца.

The dwellings are as much alike inside as out, and the furniture is all upon one plan.

Жилища так же сходны между собой внутри, как и снаружи, и мебель расставлена по одному плану.

The floors are of square tiles, the chairs and tables of black-looking wood with thin crooked legs and puppy feet.

Полы покрыты квадратиками кафеля; стулья и столы с тонкими изогнутыми ножками сделаны из дерева, похожего на чёрное.

The mantelpieces are wide and high, and have not only time-pieces and cabbages sculptured over the front, but a real time-piece, which makes a prodigious ticking, on the top in the middle, with a flower-pot containing a cabbage standing on each extremity by way of outrider.

Полки над каминами высокие и чёрные, и на них имеются не только изображения часов и кочанов, но и настоящие часы, которые помещаются на самой середине полок; часы необычайно громко тикают; по концам полок, в качестве пристяжных, стоят цветочные горшки; в каждом горшке по капустному кочану.

Between each cabbage and the time-piece, again, is a little China man having a large stomach with a great round hole in it, through which is seen the dial-plate of a watch.

Между горшками и часами стоят толстопузые фарфоровые человечки; в животе у каждого из них большое круглое отверстие, в котором виден часовой циферблат.

The fireplaces are large and deep, with fierce crooked-looking fire-dogs.

Камины большие и глубокие, со стоячками самого фантастического вида.

There is constantly a rousing fire, and a huge pot over it, full of sauer-kraut and pork, to which the good woman of the house is always busy in attending.

Над вечно горящим огнём — громадный котёл, полный кислой капусты и свинины, за которым всегда наблюдает хозяйка дома.

She is a little fat old lady, with blue eyes and a red face, and wears a huge cap like a sugar-loaf, ornamented with purple and yellow ribbons.

Это маленькая толстая старушка, голубоглазая и краснолицая, в огромном, похожем на сахарную голову, чепце, украшенном лиловыми и жёлтыми лентами.

Her dress is of orange-colored linsey-woolsey, made very full behind and very short in the waist—and indeed very short in other respects, not reaching below the middle of her leg.

На ней оранжевое платье из полушерсти, очень широкое сзади и очень короткое в талии, да и вообще не длинное, ибо доходит только до икр.

This is somewhat thick, and so are her ankles, but she has a fine pair of green stockings to cover them.

Икры у неё толстоватые, щиколотки — тоже, но обтягивают их нарядные зелёные чулки.

Her shoes—of pink leather—are fastened each with a bunch of yellow ribbons puckered up in the shape of a cabbage.

Её туфли — из розовой кожи, с пышными пучками жёлтых лент, которым придана форма капустных кочанов.

In her left hand she has a little heavy Dutch watch; in her right she wields a ladle for the sauerkraut and pork.

В левой руке у неё тяжёлые голландские часы, в правой — половник для помешивания свинины с капустой.

By her side there stands a fat tabby cat, with a gilt toy-repeater tied to its tail, which “the boys” have there fastened by way of a quiz.

Рядом с ней стоит жирная полосатая кошка, к хвосту которой мальчики потехи ради привязали позолоченные игрушечные часы с репетиром.

The boys themselves are, all three of them, in the garden attending the pig.

Сами мальчики — их трое — в саду присматривают за свиньёй.

They are each two feet in height.

Все они ростом в два фута.

They have three-cornered cocked hats, purple waistcoats reaching down to their thighs, buckskin knee-breeches, red stockings, heavy shoes with big silver buckles, long surtout coats with large buttons of mother-of-pearl.

На них треуголки, доходящие до бёдер лиловые жилеты, короткие панталоны из оленьей кожи, красные шерстяные чулки, тяжёлые башмаки с большими серебряными пряжками и длинные сюртуки с крупными перламутровыми пуговицами.

Each, too, has a pipe in his mouth, and a little dumpy watch in his right hand.

У каждого в зубах трубка, а в правой руке — маленькие пузатые часы.

He takes a puff and a look, and then a look and a puff.

Затянутся они — и посмотрят на часы, посмотрят — и затянутся.

The pig—which is corpulent and lazy—is occupied now in picking up the stray leaves that fall from the cabbages, and now in giving a kick behind at the gilt repeater, which the urchins have also tied to his tail in order to make him look as handsome as the cat.

Дородная ленивая свинья то подбирает опавшие капустные листья, то пытается лягнуть позолоченные часы с репетиром, которые мальчишки привязали к ёе хвосту, дабы она была такой же красивой, как и кошка.

Right at the front door, in a high-backed leather-bottomed armed chair, with crooked legs and puppy feet like the tables, is seated the old man of the house himself.

У самой парадной двери, в обитых кожей креслах с высокой спинкой и такими же изогнутыми ножками, как у столов, сидит сам хозяин дома.

He is an exceedingly puffy little old gentleman, with big circular eyes and a huge double chin.

Это весьма пухлый старичок с большими круглыми глазами и огромным двойным подбородком.

His dress resembles that of the boys—and I need say nothing farther about it.

Одет он так же, как и дети, — и я могу об этом более не говорить.

All the difference is, that his pipe is somewhat bigger than theirs and he can make a greater smoke.

Вся разница в том, что трубка у него несколько больше и дым он пускает обильнее.

Like them, he has a watch, but he carries his watch in his pocket.

Как и у мальчиков, у него есть часы, но он их носит в кармане.

To say the truth, he has something of more importance than a watch to attend to—and what that is, I shall presently explain.

Говоря по правде, ему надо следить кое за чем поважнее часов,— а за чем, я скоро объясню.

He sits with his right leg upon his left knee, wears a grave countenance, and always keeps one of his eyes, at least, resolutely bent upon a certain remarkable object in the centre of the plain.

Он сидит, положив правую ногу на левое колено, облик его строг, и по крайней мере один его глаз всегда прикован к некоей примечательной точке в центре долины.

This object is situated in the steeple of the House of the Town Council.

Точка эта находится на башне городской ратуши.

The Town Council are all very little, round, oily, intelligent men, with big saucer eyes and fat double chins, and have their coats much longer and their shoe-buckles much bigger than the ordinary inhabitants of Vondervotteimittiss.

Советники ратуши — все очень маленькие, кругленькие, масленые и смышлёные человечки с большими, как блюдца, глазами и толстыми двойными подбородками, а сюртуки у них гораздо длиннее и пряжки на башмаках гораздо больше, нежели у обитателей Школькофремена.

Since my sojourn in the borough, they have had several special meetings, and have adopted these three important resolutions:

За время моего пребывания в городе у них состоялось несколько особых совещаний, и они приняли следующие три важных решения:

“That it is wrong to alter the good old course of things:”

«Что изменять добрый старый порядок жизни нехорошо»;

“That there is nothing tolerable out of Vondervotteimittiss:” and—

«Что вне Школькофремена нет ничего даже сносного» и

“That we will stick by our clocks and our cabbages.”

«Что мы будем держаться наших часов и нашей капусты».

Above the session-room of the Council is the steeple, and in the steeple is the belfry, where exists, and has existed time out of mind, the pride and wonder of the village—the great clock of the borough of Vondervotteimittiss.

Над залом ратуши высится башня, а на башне есть колокольня, на которой находятся и находились с времён незапамятных гордость и диво этого города — главные часы Школькофремена.

And this is the object to which the eyes of the old gentlemen are turned who sit in the leather-bottomed arm-chairs.

Это и есть точка, к которой обращены взоры старичков, сидящих в кожаных креслах.

The great clock has seven faces—one in each of the seven sides of the steeple—so that it can be readily seen from all quarters.

У часов семь циферблатов — по одному на каждую из сторон колокольни,— так что их легко увидеть отовсюду.

Its faces are large and white, and its hands heavy and black.

Циферблаты большие, белые, а стрелки тяжёлые, чёрные.

There is a belfry-man whose sole duty is to attend to it; but this duty is the most perfect of sinecures—for the clock of Vondervotteimittis was never yet known to have anything the matter with it.

Есть специальный смотритель, единственной обязанностью которого является надзор за часами; но эта обязанность — совершеннейший вид синекуры, ибо со школькофременскими часами никогда ещё ничего не случалось.

Until lately, the bare supposition of such a thing was considered heretical.

До недавнего времени даже предположение об этом считалось ересью.

From the remotest period of antiquity to which the archives have reference, the hours have been regularly struck by the big bell.

В самые древние времена, о каких только есть упоминания в архивах, большой колокол регулярно отбивал время.

And, indeed the case was just the same with all the other clocks and watches in the borough.

Да, впрочем, и все другие часы в городе тоже.

Never was such a place for keeping the true time.

Нигде так не следили за точным временем, как в этом городе.

When the large clapper thought proper to say “Twelve o’clock!”

Когда большой колокол находил нужным сказать: «Двенадцать часов!» —

all its obedient followers opened their throats simultaneously, and responded like a very echo.

все его верные последователи одновременно разверзали глотки и откликались, как само эхо.

In short, the good burghers were fond of their sauer-kraut, but then they were proud of their clocks.

Короче говоря, добрые бюргеры любили кислую капусту, но своими часами они гордились.

All people who hold sinecure offices are held in more or less respect, and as the belfry—man of Vondervotteimittiss has the most perfect of sinecures, he is the most perfectly respected of any man in the world.

Всех, чья должность является синекурой, в той или иной степени уважают, а так как у школькофременского смотрителя колокольни совершеннейший вид синекуры, то и уважают его больше, нежели кого-нибудь на свете.

He is the chief dignitary of the borough, and the very pigs look up to him with a sentiment of reverence.

Он главный городской сановник, и даже свиньи взирают на него снизу вверх с глубоким почтением.

His coat-tail is very far longer—his pipe, his shoe-buckles, his eyes, and his stomach, very far bigger—than those of any other old gentleman in the village; and as to his chin, it is not only double, but triple.

Фалды его сюртука гораздо длиннее, трубка, пряжки на башмаках, глаза и живот гораздо больше, нежели у других городских старцев. Что до его подбородка, то он не только двойной, а даже тройной.

I have thus painted the happy estate of Vondervotteimittiss:

Вот я и описал счастливый уголок Школькофремен.

alas, that so fair a picture should ever experience a reverse!

Какая жалость, что столь прекрасная картина должна была перемениться на обратную!

There has been long a saying among the wisest inhabitants, that “no good can come from over the hills”; and it really seemed that the words had in them something of the spirit of prophecy.

Давно уж мудрейшие обитатели его повторяли: «Из-за холмов добра не жди»,— и в этих словах оказалось нечто пророческое.

It wanted five minutes of noon, on the day before yesterday, when there appeared a very odd-looking object on the summit of the ridge of the eastward.

Два дня назад, когда до полудня оставалось пять минут, на вершине холмов с восточной стороны появился предмет весьма необычного вида.

Such an occurrence, of course, attracted universal attention, and every little old gentleman who sat in a leather-bottomed arm-chair turned one of his eyes with a stare of dismay upon the phenomenon, still keeping the other upon the clock in the steeple.

Такое происшествие, конечно, привлекло всеобщее внимание, и каждый старичок, сидевший в кожаных креслах, смятенно устремил один глаз на эго явление, не отрывая второго глаза от башенных часов.

By the time that it wanted only three minutes to noon, the droll object in question was perceived to be a very diminutive foreign-looking young man.

Когда до полудня оставалось всего три минуты, любопытный предмет на горизонте оказался миниатюрным молодым человеком чужеземного вида.

He descended the hills at a great rate, so that every body had soon a good look at him.

Он с необычайной быстротой спускался с холмов, так что скоро все могли подробно рассмотреть его.

He was really the most finicky little personage that had ever been seen in Vondervotteimittiss.

Воистину это был самый жеманный франт из всех, каких когда-либо видели в Школькофремене.

His countenance was of a dark snuff-color, and he had a long hooked nose, pea eyes, a wide mouth, and an excellent set of teeth, which latter he seemed anxious of displaying, as he was grinning from ear to ear. What with mustachios and whiskers, there was none of the rest of his face to be seen.

Цвет его лица напоминал тёмный нюхательный табак, у него был длинный крючковатый нос, глаза — как горошины, широкий рот и прекрасные зубы, которыми он, казалось, стремился перед всеми похвастаться, улыбаясь до ушей; бакенбарды и усы скрывали остальную часть его лица.

His head was uncovered, and his hair neatly done up in papillotes.

Он был без шляпы, с аккуратными папильотками в волосах.

His dress was a tight-fitting swallow-tailed black coat (from one of whose pockets dangled a vast length of white handkerchief), black kerseymere knee-breeches, black stockings, and stumpy-looking pumps, with huge bunches of black satin ribbon for bows.

На нем был плотно облегающий фрак (из заднего кармана которого высовывался длиннейший угол белого платка), чёрные кашемировые панталоны до колен, чёрные чулки и тупоносые чёрные лакированные туфли с громадными пучками чёрных атласных лент вместо бантов.

Under one arm he carried a huge chapeau-de-bras , and under the other a fiddle nearly five times as big as himself.

К одному боку он прижимал локтем громадную шляпу, а к другому — скрипку, почти в пять раз больше него самого.

In his left hand was a gold snuff-box, from which, as he capered down the hill, cutting all manner of fantastic steps, he took snuff incessantly with an air of the greatest possible self-satisfaction. God bless me!—

В левой руке он держал золотую табакерку, из которой, сбегая с прискоком с холма и выделывая самые фантастические па, в то же время непрерывно брал табак и нюхал его с видом величайшего самодовольства.

!—here was a sight for the honest burghers of Vondervotteimittiss!

Вот это, доложу я вам, было зрелище для честных бюргеров Школькофремена!

To speak plainly, the fellow had, in spite of his grinning, an audacious and sinister kind of face; and as he curvetted right into the village, the old stumpy appearance of his pumps excited no little suspicion; and many a burgher who beheld him that day would have given a trifle for a peep beneath the white cambric handkerchief which hung so obtrusively from the pocket of his swallow-tailed coat.

Проще говоря, у этого малого, несмотря на его ухмылку, лицо было дерзкое и зловещее; и когда он, выделывая курбеты, влетел в городок, странные, словно обрубленные носки его туфель вызвали немалое подозрение; и многие бюргеры, видевшие его в тот день, согласились бы даже пожертвовать малой толикой, лишь бы заглянуть под белый батистовый платок, столь досадно свисавший из кармана его фрака.

But what mainly occasioned a righteous indignation was, that the scoundrelly popinjay, while he cut a fandango here, and a whirligig there, did not seem to have the remotest idea in the world of such a thing as keeping time in his steps.

Но главным образом этот наглого вида франтик возбудил праведное негодование тем, что, откалывая тут фанданго, там джигу, казалось, не имел ни малейшего понятия о необходимости соблюдать в танце правильный счёт.

The good people of the borough had scarcely a chance, however, to get their eyes thoroughly open, when, just as it wanted half a minute of noon, the rascal bounced, as I say, right into the midst of them; gave a chassez here, and a balancez there; and then, after a pirouette and a pas-de-zephyr , pigeon-winged himself right up into the belfry of the House of the Town Council, where the wonder-stricken belfry-man sat smoking in a state of dignity and dismay.

Добрые горожане, впрочем, и глаз-то как следует открыть не успели, когда этот негодяй — дЬ полудня оставалось всего полминуты — очутился в самой их гуще; тут «шассе», там «балансе», а потом, сделав пируэт и па-де-зефир, вспорхнул прямо на башню, где поражённый смотритель сидел и курил, исполненный достоинства и отчаяния.

But the little chap seized him at once by the nose; gave it a swing and a pull; clapped the big chapeau-de-bras upon his head; knocked it down over his eyes and mouth; and then, lifting up the big fiddle, beat him with it so long and so soundly, that what with the belfry-man being so fat, and the fiddle being so hollow, you would have sworn that there was a regiment of double-bass drummers all beating the devil’s tattoo up in the belfry of the steeple of Vondervotteimittiss.

А человечек тут же схватил его за нос и дёрнул как следует, нахлобучил ему на голову шляпу, закрыв ему глаза и рот, а потом замахнулся большой скрипкой и стал бить его так долго и старательно, что при соприкосновении столь полой скрипки со столь толстым смотрителем можно было подумать, будто целый полк барабанщиков выбивает сатанинскую дробь на башне школькофременской ратуши.

There is no knowing to what desperate act of vengeance this unprincipled attack might have aroused the inhabitants, but for the important fact that it now wanted only half a second of noon.

Кто знает, к какому отчаянному возмездию побудило бы жителей это бесчестное нападение, если бы не одно важное обстоятельство: до полудня оставалось только пол секунды.

The bell was about to strike, and it was a matter of absolute and pre-eminent necessity that every body should look well at his watch.

Колокол должен был вот-вот ударить, а внимательное наблюдение за своими часами было абсолютной и насущной необходимостью.

It was evident, however, that just at this moment the fellow in the steeple was doing something that he had no business to do with the clock.

Однако было очевидно, что в тот самый миг пришелец проделывал с часами что-то неподобающее.

But as it now began to strike, nobody had any time to attend to his manœuvres, for they had all to count the strokes of the bell as it sounded.

Но часы забили, и ни у кого не было времени следить за его действиями, ибо всем надо было считать удары колокола.

“One!”

— Раз! —

said the clock.

сказали часы.

“Von!”

— Расс! —

echoed every little old gentleman in every leather-bottomed arm-chair in Vondervotteimittiss.

отозвался каждый маленький старичок с каждого обитого кожей кресла в Школькофремене.

“Von!”

«Расс!» —

said his watch also; “von!”

сказали его часы; «расе!» —

said the watch of his vrow; and “von!”

сказали часы его супруги, и «расе!» —

said the watches of the boys, and the little gilt repeaters on the tails of the cat and pig.

сказали часы мальчиков и позолоченные часики с репетиром на хвостах у кошки и у свиньи.

“Two!”

— Два! —

continued the big bell; and

продолжал большой колокол; и

“Doo!”

— Тфа! —

repeated all the repeaters.

повторили все за ним.

— Три!

Четыре!

Пять!

Шесть!

Семь!

Восемь!

Девять!

Десять! —

сказал колокол.

— Три!

Тшетире!

Пиать!

Шшесть!

Зем!

Фосем!

Те-фять!

Тесять! —

ответили остальные.

— Одиннадцать! —

сказал большой,

— Отиннатсать! —

assented the little ones.

подтвердили маленькие.

“Twelve!”

— Двенадцать! —

said the bell.

сказал колокол.

“Dvelf!”

— Тфенагсать! —

they replied perfectly satisfied, and dropping their voices.

согласились все, удовлетворенно понизив голос.

“Und dvelf it is!”

— Унд тфенатсать тшасофф и есть! —

said all the little old gentlemen, putting up their watches.

сказали все старички, поднимая часы.

But the big bell had not done with them yet.

Но большой колокол ещё с ними не покончил.

“Thirteen!”

— Тринадцать! —

said he.

сказал он.

“Der Teufel!”

— Дер Тейфель! —

gasped the little old gentlemen, turning pale, dropping their pipes, and putting down all their right legs from over their left knees.

ахнули старички, бледнея, роняя трубки и снимая правые ноги с левых колен.

“Der Teufel!”

— Дер Тейфель! —

groaned they, “Dirteen!

стонали они.— Дряннатсать!

Dirteen!!—

Дрян-натсать!

!!—Mein Gott, it is Dirteen o’clock!!”

Майн Готт, сейтшас, сейтшас дряннатсать тшасофф!

Why attempt to describe the terrible scene which ensued?

К чему пытаться описать последовавшую ужасную сцену?

All Vondervotteimittiss flew at once into a lamentable state of uproar.

Всем Школькофременом овладело прискорбное смятение.

“Vot is cum’d to mein pelly?”

— Што с моим шифотом! —

roared all the boys—“I’ve been ongry for dis hour!”

возопили все мальчики.— Я целый тшас колотаю!

“Vot is com’d to mein kraut?”

— Што с моей капустой? —

screamed all the vrows, “It has been done to rags for this hour!”

визжали все хозяйки. — Она за тшас вся расфарилась!

“Vot is cum’d to mein pipe?”

— Што с моей трупкой? —

swore all the little old gentlemen, “Donder and Blitzen; it has been smoked out for dis hour!”—

бранились все старички.— Кром и молния! Она целый тшас как покасла! —

!”—and they filled them up again in a great rage, and sinking back in their arm-chairs, puffed away so fast and so fiercely that the whole valley was immediately filled with impenetrable smoke.

Ив гневе они снова набили трубки и, откинувшись на спинки кресел, запыхтели так стремительно и свирепо, что вся долина мгновенно окуталась непроницаемым дымом.

Meantime the cabbages all turned very red in the face, and it seemed as if old Nick himself had taken possession of every thing in the shape of a timepiece.

Тем временем все капустные кочаны покраснели, и казалось, сам нечистый вселился во все, имеющее вид часов.

The clocks carved upon the furniture took to dancing as if bewitched, while those upon the mantel-pieces could scarcely contain themselves for fury, and kept such a continual striking of thirteen, and such a frisking and wriggling of their pendulums as was really horrible to see.

Часы, вырезанные на мебели, заплясали, точно бесноватые; часы на каминных полках едва сдерживали ярость и не переставали отбивать тринадцать часов, а маятники так дрыгались и дёргались, что страшно было смотреть.

But, worse than all, neither the cats nor the pigs could put up any longer with the behavior of the little repeaters tied to their tails, and resented it by scampering all over the place, scratching and poking, and squeaking and screeching, and caterwauling and squalling, and flying into the faces, and running under the petticoats of the people, and creating altogether the most abominable din and confusion which it is possible for a reasonable person to conceive.

Но ещё хуже то, что ни кошки, ни свиньи не могли больше мириться с поведением часиков, привязанных к их хвостам, и выражали своё возмущение тем, что метались, царапались, повсюду совали рыла, визжали и верещали, мяукали и хрюкали, кидались людям в лицо и забирались под юбки — словом, устроили самый омерзительный гомон и смятение, какие только может вообразить здравомыслящий человек.

And to make matters still more distressing, the rascally little scape-grace in the steeple was evidently exerting himself to the utmost.

А в довершение всех зол негодный маленький шалопай на колокольне, по-видимому, старался вовсю.

Every now and then one might catch a glimpse of the scoundrel through the smoke.

Время от времени мерзавца можно было увидеть сквозь клубы дыма.

There he sat in the belfry upon the belfry-man, who was lying flat upon his back.

Он сидел в башне на упавшем навзничь смотрителе.

In his teeth the villain held the bell-rope, which he kept jerking about with his head, raising such a clatter that my ears ring again even to think of it.

В зубах злодей держал веревку колокола, которую дёргал, мотая головой, и при этом поднимал такой шум, что у меня до сих пор в ушах звенит, как вспомню.

On his lap lay the big fiddle, at which he was scraping, out of all time and tune, with both hands, making a great show, the nincompoop! of playing “Judy O’Flannagan and Paddy O’Rafferty.”

На коленях у него лежала скрипка, которую он скрёб обеими руками, немилосердно фальшивя и делая вид, бездельник, будто играет «Джуди О’Фланнаган и Пэдди О’Рафферти».

Affairs being thus miserably situated, I left the place in disgust, and now appeal for aid to all lovers of correct time and fine kraut.

При столь горестном положении вещей я с отвращением покинул этот город и теперь взываю о помощи ко всем любителям точного времени и кислой капусты.

Let us proceed in a body to the borough, and restore the ancient order of things in Vondervotteimittiss by ejecting that little fellow from the steeple.

Направимся туда в боевом порядке и восстановим в Школькофремене былой уклад жизни, изгнав этого малого с колокольни.

Get short URL

Text alignment