Reading room | Edgar Allan Poe | The black cat | 📋 | 📖 | 🔀 | English ⇄ Russian

For the most wild, yet most homely narrative which I am about to pen, I neither expect nor solicit belief. Mad indeed would I be to expect it, in a case where my very senses reject their own evidence.

Я знаю, что вы мне не поверите, да и безумно было бы ожидать веры в такой случай, который вы не можете проверить свидетельством собственных чувств.

Yet, mad am I not—and very surely do I not dream.

Я не сумасшедший и не в бреду.

But to-morrow I die, and to-day I would unburthen my soul.

Но завтра я должен умереть, и сегодня хотел бы облегчить свою душу.

My immediate purpose is to place before the world, plainly, succinctly, and without comment, a series of mere household events.

Мне хотелось бы изложить ясно, последовательно, но без комментариев, ряд обыкновенных домашних событий.

In their consequences, these events have terrified—have tortured—have destroyed me.

Своими последствиями эти события поразили, измучили и погубили меня.

Yet I will not attempt to expound them.

Я не стану пытаться объяснить их.

To me, they have presented little but horror—to many they will seem less terrible than barroques..

Мне они казались ужасными, многим они покажутся только непоследовательными.

Hereafter, perhaps, some intellect may be found which will reduce my phantasm to the common-place—some intellect more calm, more logical, and far less excitable than my own, which will perceive, in the circumstances I detail with awe, nothing more than an ordinary succession of very natural causes and effects.

Впоследствии, может быть, найдётся человек, который сделает из меня общее место; человек с головой, более спокойной и логичной и не такой возбужденной, как моя, найдёт, что обстоятельства, о которых я рассказываю с ужасом, не больше, как естественный исход очень обыкновенной причины.

From my infancy I was noted for the docility and humanity of my disposition.

Я славился с детства кротостью характера и гуманностью.

My tenderness of heart was even so conspicuous as to make me the jest of my companions.

Замечательно нежное сердце моё делало из меня посмешище товарищей.

I was especially fond of animals, and was indulged by my parents with a great variety of pets.

Я совсем сходил с ума над животными, и родители позволили мне их держать.

With these I spent most of my time, and never was so happy as when feeding and caressing them.

Почти все время я проводил с ними, и бывал вполне счастлив только тогда, когда кормил и ласкал их.

This peculiarity of character grew with my growth, and in my manhood, I derived from it one of my principal sources of pleasure.

Эта особенность моего характера с годами усиливалась, и когда я стал взрослым, она стала для меня главным источником удовольствия.

To those who have cherished an affection for a faithful and sagacious dog, I need hardly be at the trouble of explaining the nature or the intensity of the gratification thus derivable.

Мне нечего объяснять удовольствие привязанности тем, кто когда-нибудь имел у себя верную и умную собаку.

There is something in the unselfish and self-sacrificing love of a brute, which goes directly to the heart of him who has had frequent occasion to test the paltry friendship and gossamer fidelity of mere Man..

В бескорыстной любви животного, в его самопожертвовании есть что-то такое, что проникает прямо в душу человека, имевшего не раз случай проверить непрочную дружбу и верность естественного человека.

I married early, and was happy to find in my wife a disposition not uncongenial with my own.

Я рано женился и, к счастью, нашёл в жене одинаковые с моими склонностями.

Observing my partiality for domestic pets, she lost no opportunity of procuring those of the most agreeable kind.

Зная мою любовь к домашним животным, она не пропускала случая доставлять мне лучшие экземпляры.

We had birds, gold-fish, a fine dog, rabbits, a small monkey, and a cat..

У нас были птицы, золотая рыбка, отличная собака, кролики, маленькая обезьяна и кошка.

This latter was a remarkably large and beautiful animal, entirely black, and sagacious to an astonishing degree.

Кошка отличалась замечательным ростом и красотой, была совершенно чёрного цвета и необыкновенно смышлёная.

In speaking of his intelligence, my wife, who at heart was not a little tinctured with superstition, made frequent allusion to the ancient popular notion, which regarded all black cats as witches in disguise.

Говоря о её смышлёности, жена моя, не совсем чуждая предрассудков, ссылалась часто на старинное поверье, что все чёрные кошки — оборотни.

Not that she was ever serious upon this point—and I mention the matter at all for no better reason than that it happens, just now, to be remembered.

Нельзя сказать, чтобы жена говорила это всегда серьезно, и я упоминаю о её словах только потому, что они пришли мне теперь в голову.

Pluto—this was the cat’s name—was my favorite pet and playmate. I alone fed him, and he attended me wherever I went about the house. It was even with difficulty that I could prevent him from following me through the streets.

Плутон — так звали кошку — был моим любимым товарищем; я сам кормил его и он ходил за мною повсюду, куда бы я ни шёл.

Our friendship lasted, in this manner, for several years, during which my general temperament and character—through the instrumentality of the Fiend Intemperance—had (I blush to confess it) experienced a radical alteration for the worse. I grew, day by day, more moody, more irritable, more regardless of the feelings of others.

Таким образом, дружба наша длилась несколько лет, в продолжение которых мой характер, под влиянием невоздержности, — в чем я со стыдом признаюсь, — совершенно изменился в дурную сторону.

I suffered myself to use intemperate language to my wife. At length, I even offered her personal violence.

Я стал грубо обходиться с женой и дошёл даже до личного насилия.

My pets, of course, were made to feel the change in my disposition.

Мои бедные любимцы, конечно, терпели ещё больше.

I not only neglected, but ill-used them. For Pluto, however, I still retained sufficient regard to restrain me from maltreating him, as I made no scruple of maltreating the rabbits, the monkey, or even the dog, when by accident, or through affection, they came in my way.

К Плутону я сохранил немного привязанности, но с остальными — с кроликами, обезьяной и даже собакой — я обращался жестоко даже тогда, когда они с лаской бежали ко мне навстречу.

But my disease grew upon me—for what disease is like Alcohol!—

Но моя несчастная слабость все более и более овладевала мною. Какое бедствие может сравниться со страстью к вину!

!—and at length even Pluto, who was now becoming old, and consequently somewhat peevish—even Pluto began to experience the effects of my ill temper.

Наконец, даже и Плутон, теперь старый и слабый, стал испытывать на себе перемену моего характера.

One night, returning home, much intoxicated, from one of my haunts about town, I fancied that the cat avoided my presence. I seized him; when, in his fright at my violence, he inflicted a slight wound upon my hand with his teeth. The fury of a demon instantly possessed me.

Раз ночью я возвратился домой сильно пьяным и, вообразив, что Плутон избегает меня, я схватил его; Плутон, испуганный моим насилием, легко укусил меня в руку.

I knew myself no longer. My original soul seemed, at once, to take its flight from my body and a more than fiendish malevolence, gin-nurtured, thrilled every fibre of my frame.

Меня вдруг обуяла дьявольская ярость; я не помнил себя; архидьявольская злоба, разжигаемая джином, проникла все моё существо.

I took from my waistcoat-pocket a pen-knife, opened it, grasped the poor beast by the throat, and deliberately cut one of its eyes from the socket!

Я достал из жилетного кармана перочинный ножик, открыл его, ухватил кошку за шиворот и выколол ей глаз.

I blush, I burn, I shudder, while I pen the damnable atrocity.

Я краснею, я сгораю от стыда, я с содроганием пишу об этой проклятой жестокости!

When reason returned with the morning—when I had slept off the fumes of the night’s debauch—I experienced a sentiment half of horror, half of remorse, for the crime of which I had been guilty; but it was, at best, a feeble and equivocal feeling, and the soul remained untouched.

Когда, с наступлением утра, возвратилось моё благоразумие, когда пары ночного кутежа рассеялись, я почувствовал и ужас, и раскаяние. Но чувство это было слабо и мимолётно.

I again plunged into excess, and soon drowned in wine all memory of the deed.

Я снова предался неумеренности и вскоре потопил в вине воспоминание о моем проступке.

In the meantime the cat slowly recovered.

Между тем кошка поправлялась медленно.

The socket of the lost eye presented, it is true, a frightful appearance, but he no longer appeared to suffer any pain.

Хотя глазная впадина была ужасна на вид, но Плутон, казалось, уж более не страдал.

He went about the house as usual, but, as might be expected, fled in extreme terror at my approach.

Он ходил, по обыкновению, по всему дому, и, как и следовало ожидать, с неописанным ужасом бежал при моем приближении.

I had so much of my old heart left, as to be at first grieved by this evident dislike on the part of a creature which had once so loved me.

Во мне ещё оставалось настолько чувства, что сначала я был огорчен очевидной антипатией существа, некогда меня так любившего.

But this feeling soon gave place to irritation.

Но это чувство сменилось вскоре раздражением.

And then came, as if to my final and irrevocable overthrow, the spirit of PERVERSENESS.

И тогда, как бы для моего окончательного и безвозвратного падения, явился во мне дух злобы.

Of this spirit philosophy takes no account. Yet I am not more sure that my soul lives, than I am that perverseness is one of the primitive impulses of the human heart—one of the indivisible primary faculties, or sentiments, which give direction to the character of Man.

Философия не обращает внимания на это чувство, а между тем, — и я знаю это, может быть, лучше всех, — злоба есть главный двигатель сердца человеческого, одно из первых невидимых чувств, дающих направление характеру.

Who has not, a hundred times, found himself committing a vile or a silly action, for no other reason than because he knows he should not?

Кто сотни раз не совершал глупых или дурных поступков единственно только потому, что не следовало их совершать!

Have we not a perpetual inclination, in the teeth of our best judgment, to violate that which is Law , merely because we understand it to be such?

Разве в нас нет постоянного стремления, несмотря на здравый смысл, нарушать закон только потому, что мы понимаем, что это закон?

This spirit of perverseness, I say, came to my final overthrow.

Дух злобы, говорю я, довершил моё окончательное падение.

It was this unfathomable longing of the soul to vex itself —to offer violence to its own nature—to do wrong for the wrong’s sake only—that urged me to continue and finally to consummate the injury I had inflicted upon the unoffending brute.

Это страстное, неуловимое желание души мучить самого себя, насиловать свой собственный темперамент, делать зло только из любви ко злу, побудило меня продолжать, и, наконец, довершить мучения, наносимые мною беззащитному животному.

One morning, in cool blood, I slipped a noose about its neck and hung it to the limb of a tree;—hung it with the tears streaming from my eyes, and with the bitterest remorse at my heart;—hung it because I knew that it had loved me, and because I felt it had given me no reason of offence;—hung it because I knew that in so doing I was committing a sin—a deadly sin that would so jeopardize my immortal soul as to place it—if such a thing wore possible—even beyond the reach of the infinite mercy of the Most Merciful and Most Terrible God.

Раз утром я совершенно хладнокровно надел петлю на шею кошки и повесил её на сучок дерева. Я повесил кошку со слезами на глазах, с горьким раскаянием в сердце; я повесил её потому, что знал, что она любила меня, и потому, что я чувствовал, что она не была передо мною виновата; я повесил её потому, что знал, что, делая это, я совершаю преступление — преступление настолько страшное, что оно ставит мою бессмертную душу, если только это возможно, вне бесконечной милости всепрощающего и карающего Судьи.

On the night of the day on which this cruel deed was done, I was aroused from sleep by the cry of fire.

В ночь того дня, когда был совершён мною жестокий поступок, меня пробудили крики: Пожар!

The curtains of my bed were in flames.

Занавески моей постели уже пылали.

The whole house was blazing.

Весь дом был в огне.

It was with great difficulty that my wife, a servant, and myself, made our escape from the conflagration.

Мы с женой и служанкой с большим трудом спаслись от пожара.

The destruction was complete.

Разрушение было полное.

My entire worldly wealth was swallowed up, and I resigned myself thenceforward to despair.

Все состояние моё погибло. С этой поры я предался отчаянию.

I am above the weakness of seeking to establish a sequence of cause and effect, between the disaster and the atrocity.

Я вовсе не пытаюсь найти мистическую связь между моею жестокостью и постигшим меня несчастием.

But I am detailing a chain of facts—and wish not to leave even a possible link imperfect.

Но я отдаю отчет в целой цепи фактов и не хочу пренебрегать ни одним из них.

On the day succeeding the fire, I visited the ruins.

На другой день после пожара я пошёл осматривать пепелище.

The walls, with one exception, had fallen in. This exception was found in a compartment wall, not very thick, which stood about the middle of the house, and against which had rested the head of my bed.

Все стены, за исключением одной, обрушились; и это единственное исключение оказалось внутренней стеной, довольно тонкой, идущей поперёк дома и к которой прислонялось изголовье моей кровати.

The plastering had here, in great measure, resisted the action of the fire—a fact which I attributed to its having been recently spread.

Каменная работа почти совершенно устояла против действия огня, что я приписываю тому, что стена была недавно отделана заново.

About this wall a dense crowd were collected, and many persons seemed to be examining a particular portion of it with very minute and eager attention.

Около стены собралась толпа, и несколько человек внимательно на неё смотрели.

The words “strange!”

Любопытство моё подстрекнули слова: "

“singular!”

"странно!..

удивительно!.."

I approached and saw, as if graven in bas relief upon the white surface, the figure of a gigantic cat..

Я подошёл и увидел на белой поверхности стены что-то вроде барельефа, изображающего гигантскую кошку.

The impression was given with an accuracy truly marvellous.

Изображение было передано замечательно верно.

There was a rope about the animal’s neck.

Вокруг шеи виднелась веревка.

When I first beheld this apparition—for I could scarcely regard it as less—my wonder and my terror were extreme.

Мне показалось, что это видение, и мной овладел ужас.

But at length reflection came to my aid.

Но, наконец, явился ко мне на помощь рассудок.

The cat, I remembered, had been hung in a garden adjacent to the house.

Я припомнил, что кошка была повешена в саду, примыкавшем к дому.

Upon the alarm of fire, this garden had been immediately filled by the crowd—by some one of whom the animal must have been cut from the tree and thrown, through an open window, into my chamber. This had probably been done with the view of arousing me from sleep.

При криках о помощи наш сад тотчас же наполнился народом, и кошку, вероятно, кто-нибудь снял с дерева и бросил ко мне в комнату, в отворённое окно, чтобы разбудить меня.

The falling of other walls had compressed the victim of my cruelty into the substance of the freshly-spread plaster; the lime of which, with the flames, and the ammonia from the carcass, had then accomplished the portraiture as I saw it.

При падении стен одна из них придавила жертву моей жестокости к свежей штукатурке, и известь, соединившаяся с аммиаком трупа, произвела фигуру.

Although I thus readily accounted to my reason, if not altogether to my conscience, for the startling fact just detailed, it did not the less fail to make a deep impression upon my fancy.

Но я быстро успокоил только свой ум, но не совесть, и это явление произвело глубокое впечатление на моё воображение.

For months I could not rid myself of the phantasm of the cat; and, during this period, there came back into my spirit a half-sentiment that seemed, but was not, remorse.

В течение нескольких месяцев я не мог избавиться от призрака кошки, и в моей душе появилось что-то похожее на раскаяние.

I went so far as to regret the loss of the animal, and to look about me, among the vile haunts which I now habitually frequented, for another pet of the same species, and of somewhat similar appearance, with which to supply its place.

Я оплакивал потерю животного, и в позорных притонах, которые я теперь посещал обыкновенно, стал отыскивать другого любимца той же породы и видом похожего на Плутона, чтобы заменить его.

One night as I sat, half stupefied, in a den of more than infamy, my attention was suddenly drawn to some black object, reposing upon the head of one of the immense hogsheads of gin, or of rum, which constituted the chief furniture of the apartment.

Раз вечером, в одном более чем позорном притоне, внимание моё было привлечено каким-то чёрным предметом, сидящим на верху одной из громаднейших бочек джина или рому, составлявших главное убранство комнаты.

I had been looking steadily at the top of this hogshead for some minutes, and what now caused me surprise was the fact that I had not sooner perceived the object thereupon.

Несколько минут я пристально смотрел наверх бочки и удивлялся больше всего тому, что раньше не замечал этого предмета.

I approached it, and touched it with my hand.

Я подошёл и потрогал его рукой.

It was a black cat—a very large one—fully as large as Pluto, and closely resembling him in every respect but one. Pluto had not a white hair upon any portion of his body; but this cat had a large, although indefinite splotch of white, covering nearly the whole region of the breast.

То была чёрная кошка, очень большая чёрная кошка, точно такая же большая, как Плутон, но только с тою разницею, что у Плутона на всем теле не было ни единого белого пятнышка, у этой же большое белое пятно, неправильной формы, занимало почти всю грудь.

Upon my touching him, he immediately arose, purred loudly, rubbed against my hand, and appeared delighted with my notice. This, then, was the very creature of which I was in search.

Лишь только я прикоснулся к кошке, она встала, сильно замурлыкала и начала тереться о мою руку, очевидно, довольная моим вниманием.

I at once offered to purchase it of the landlord; but this person made no claim to it—knew nothing of it—had never seen it before.

Я обратился к хозяину с просьбой продать мне кошку, но хозяин сказал, что она не его, что он её не знает, что он никогда не видывал её.

I continued my caresses, and, when I prepared to go home, the animal evinced a disposition to accompany me. I permitted it to do so; occasionally stooping and patting it as I proceeded.

Я продолжал ласкать животное и, заметив, что оно выразило желание следовать за мною, я поманил его и привёл домой.

When it reached the house it domesticated itself at once, and became immediately a great favorite with my wife.

Кошка освоилась тотчас же, как у себя дома, и очень подружилась с моей женой.

For my own part, I soon found a dislike to it arising within me.

Но я скоро почувствовал антипатию к животному, то есть противное тому, чего я хотел.

This was just the reverse of what I had anticipated; but—I know not how or why it was—its evident fondness for myself rather disgusted and annoyed.

Я не знаю, ни отчего, ни как это случилось, но ласки кошки были мне противны и утомляли меня.

By slow degrees, these feelings of disgust and annoyance rose into the bitterness of hatred.

Чувство отвращения и утомления перешло постепенно в ненависть.

I avoided the creature; a certain sense of shame, and the remembrance of my former deed of cruelty, preventing me from physically abusing it.

Я избегал животного; сознание стыда и воспоминание о моем первом жестоком поступке мешали мне дурно с ним обращаться.

I did not, for some weeks, strike, or otherwise violently ill use it; but gradually—very gradually—I came to look upon it with unutterable loathing, and to flee silently from its odious presence, as from the breath of a pestilence.

В течение нескольких недель я воздерживался от грубости; но мало-помалу я начал смотреть на кошку с невыразимым ужасом и избегать её противного присутствия, как чумы.

What added, no doubt, to my hatred of the beast, was the discovery, on the morning after I brought it home, that, like Pluto, it also had been deprived of one of its eyes.

Ненависть моя явилась, вероятно, оттого, что на следующий день, как я привёл кошку к себе, я заметил, что у неё, как и у Плутона, был только один глаз.

This circumstance, however, only endeared it to my wife, who, as I have already said, possessed, in a high degree, that humanity of feeling which had once been my distinguishing trait, and the source of many of my simplest and purest pleasures.

А между тем это обстоятельство сделало кошку дорогой в глазах моей жены, обладавшей в высшей степени нежными чувствами. Да, они были некогда и моими характеристическими чертами, и тогда они служили мне источником простых и чистых наслаждений.

With my aversion to this cat, however, its partiality for myself seemed to increase.

Привязанность кошки ко мне росла по мере моего к ней отвращения.

It followed my footsteps with a pertinacity which it would be difficult to make the reader comprehend.

Она ходила по моим пятам с упорством, которое трудно объяснить.

Whenever I sat, it would crouch beneath my chair, or spring upon my knees, covering me with its loathsome caresses.

Стоило мне только сесть, чтобы она забилась ко мне под стул или вспрыгнула на колени, с целью поласкаться.

If I arose to walk it would get between my feet and thus nearly throw me down, or, fastening its long and sharp claws in my dress, clamber, in this manner, to my breast.

Когда же я вставал, она жалась у меня под ногами, чуть не роняя меня, или, цепляясь своими длинными когтями за платье, взбиралась ко мне на грудь.

At such times, although I longed to destroy it with a blow, I was yet withheld from so doing, partly by a memory of my former crime, but chiefly—let me confess it at once—by absolute dread of the beast.

В эти минуты мне очень хотелось убить её одним ударом, но мне мешали — частью воспоминание о моем первом преступлении, а главное — и я не скрою — страх перед животным.

This dread was not exactly a dread of physical evil—and yet I should be at a loss how otherwise to define it.

Этот страх не был страхом перед физическою болью, а между тем мне трудно будет определить его иначе.

I am almost ashamed to own—yes, even in this felon’s cell, I am almost ashamed to own—that the terror and horror with which the animal inspired me, had been heightened by one of the merest chimaeras it would be possible to conceive.

Мне почти стыдно признаться, — да, даже в этой камере преступников мне почти стыдно признаться, — что страх и отвращение, внушаемые мне животным, усилились от такой химеры, которую очень трудно понять.

My wife had called my attention, more than once, to the character of the mark of white hair, of which I have spoken, and which constituted the sole visible difference between the strange beast and the one I had destroyed.

Жена моя несколько раз обращала моё внимание на фигуру белого пятна, о котором я говорил и в котором заключалось единственное различие между странным животным и той кошкой, которую я убил.

The reader will remember that this mark, although large, had been originally very indefinite; but, by slow degrees—degrees nearly imperceptible, and which for a long time my reason struggled to reject as fanciful—it had, at length, assumed a rigorous distinctness of outline.

Читатель, может быть, помнит, что это пятно, хотя и большое, не имело в начале никакой определённой формы; но медленно, постепенно, совершенно незаметно, так что я долго приписывал это воображению, оно приняло определённые очертания.

It was now the representation of an object that I shudder to name—and for this, above all, I loathed, and dreaded, and would have rid myself of the monster had I dared —it was now, I say, the image of a hideous—of a ghastly thing—of the GALLOWS!—

Пятно изображало предмет, который мне страшно назвать, — оно и было главной причиной, заставившей меня возненавидеть чудовище; я бы и убил его, если бы смел, — пятно изображало ужасную, роковую вещь, оно изображало эшафот! —

!—oh, mournful and terrible engine of Horror and of Crime—of Agony and of Death!

напоминающий ужас и преступление, агонию и смерть!

And now was I indeed wretched beyond the wretchedness of mere Humanity.

После этого я стал, действительно, несчастлив, как только может быть несчастлив человек.

And a brute beast —whose fellow I had contemptuously destroyed— a brute beast to work out for me —for me a man, fashioned in the image of the High God—so much of insufferable woe!

Бессмысленное животное, подобное которому я уничтожил с презрением, — глупое, бессмысленное животное составляло страшное и невыносимое несчастие человека, сотворённого по образу и подобию божию.

Alas!

Увы!

neither by day nor by night knew I the blessing of rest any more!

я не знал больше покоя ни днём, ни ночью!

During the former the creature left me no moment alone, and in the latter I started hourly from dreams of unutterable fear to find the hot breath of the thing upon my face, and its vast weight—an incarnate nightmare that I had no power to shake off—incumbent eternally upon my heart!

Днём животное не оставляло меня ни на минуту, а ночью, лишь только я просыпался от страшного, тревожного сна, я чувствовал его тёплое дыхание на своём лице и его страшную тяжесть на моем сердце…. Это был мой постоянный кошмар.

Beneath the pressure of torments such as these, the feeble remnant of the good within me succumbed. Evil thoughts became my sole intimates—the darkest and most evil of thoughts.

Подавленный страхом, я утратил последнее хорошее, что ещё оставалось в моей душе, и самые мрачные, самые дурные мысли овладели мною.

The moodiness of my usual temper increased to hatred of all things and of all mankind; while, from the sudden, frequent, and ungovernable outbursts of a fury to which I now blindly abandoned myself, my uncomplaining wife, alas, was the most usual and the most patient of sufferers.

Моя обыкновенная тоска дошла до ненависти ко всему и ко всем. Жена моя, кроткая и никогда не роптавшая, сделалась — увы! — ответчицей за все и терпеливой жертвой внезапных, частых и непреодолимых взрывов ярости, которой я теперь слепо предавался.

One day she accompanied me, upon some household errand, into the cellar of the old building which our poverty compelled us to inhabit.

Раз она пошла со мною за каким-то домашним делом в погреб старого дома, в котором мы по бедности своей должны были жить.

The cat followed me down the steep stairs, and, nearly throwing me headlong, exasperated me to madness.

Кошка шла за мною по крутым ступенькам лестницы и, подвернувшись мне под ноги, рассердила меня до бешенства.

Uplifting an axe, and forgetting, in my wrath, the childish dread which had hitherto stayed my hand, I aimed a blow at the animal which, of course, would have proved instantly fatal had it descended as I wished. But this blow was arrested by the hand of my wife.

Подняв топор, в ярости, забыв страх, до сих пор останавливавший меня, я хотел нанести животному удар, и, наверное, смертельный, если бы он удался; но удар был остановлен рукою жены.

Goaded, by the interference, into a rage more than demoniacal, I withdrew my arm from her grasp and buried the axe in her brain.

Её вмешательство привело меня в бешенство, я высвободил руку и раскроил топором ей череп.

She fell dead upon the spot, without a groan.

Бедная упала мёртвою, ни разу не вскрикнув.

This hideous murder accomplished, I set myself forthwith, and with entire deliberation, to the task of concealing the body.

Совершив убийство, я тотчас же принял меры, чтобы скрыть труп.

I knew that I could not remove it from the house, either by day or by night, without the risk of being observed by the neighbors.

Я понимал, что не могу вынести тело из дома ни днём, ни ночью, не подвергаясь опасности быть замеченным.

Many projects entered my mind.

В голову мне приходило множество предметов.

At one period I thought of cutting the corpse into minute fragments, and destroying them by fire.

Была минута, когда я хотел разрезать тело жены на куски и сжечь.

At another, I resolved to dig a grave for it in the floor of the cellar.

Потом я решился вырыть яму в погребе.

Again, I deliberated about casting it in the well in the yard—about packing it in a box, as if merchandise, with the usual arrangements, and so getting a porter to take it from the house.

Потом мне пришло в голову бросить тело в колодезь на дворе; потом — уложить его в ящик, как товар, и поручить посыльному унести из дома.

Finally I hit upon what I considered a far better expedient than either of these.

Наконец, я остановился на мысли, казавшейся мне лучше других.

I determined to wall it up in the cellar—as the monks of the middle ages are recorded to have walled up their victims.

Я решился замуравить его в стене погреба, как средневековые монахи замуравливали, говорят, свои жертвы.

For a purpose such as this the cellar was well adapted.

Погреб был очень удобен для такого замысла.

Its walls were loosely constructed, and had lately been plastered throughout with a rough plaster, which the dampness of the atmosphere had prevented from hardening.

Стены его были выложены очень небрежно и замазаны штукатуркой, которая от сырости не могла окрепнуть.

Moreover, in one of the walls was a projection, caused by a false chimney, or fireplace, that had been filled up, and made to resemble the red of the cellar.

Кроме того, в одной из стен находилось углубление от бывшей печки или очага, также заложенного, как все остальные стены погреба.

I made no doubt that I could readily displace the bricks at this point, insert the corpse, and wall the whole up as before, so that no eye could detect any thing suspicious.

Я не сомневался, в этом месте легко было вынуть кирпичи, вложить на их место тело и все по-прежнему замуравить, так что никакой глаз не мог бы открыть ничего подозрительного.

And in this calculation I was not deceived.

Я не ошибся в расчёте.

By means of a crow-bar I easily dislodged the bricks, and, having carefully deposited the body against the inner wall, I propped it in that position, while, with little trouble, I re-laid the whole structure as it originally stood.

При помощи долота я легко вынул кирпичи и, приложив тело стоймя, плотно к стене, я держал его в таком положении до тех пор, пока не уложил кирпичи.

Having procured mortar, sand, and hair, with every possible precaution, I prepared a plaster which could not be distinguished from the old, and with this I very carefully went over the new brickwork.

Со всевозможными предосторожностями я достал извести, песку и щетины, приготовил штукатурку и тщательно замазал вновь выложенную стену.

When I had finished, I felt satisfied that all was right.

Окончив работу, я остался ею доволен:

The wall did not present the slightest appearance of having been disturbed.

стена не имела ни малейшего вида порчи.

The rubbish on the floor was picked up with the minutest care. I looked around triumphantly, and said to myself: “Here at least, then, my labor has not been in vain.”

Затем я тщательно подобрал весь мусор и вычистил пол.

My next step was to look for the beast which had been the cause of so much wretchedness; for I had, at length, firmly resolved to put it to death.

Первым движением, по окончании работы, было отыскать кошку, которую я твердо решился убить.

Had I been able to meet with it, at the moment, there could have been no doubt of its fate; but it appeared that the crafty animal had been alarmed at the violence of my previous anger, and forebore to present itself in my present mood.

Если бы я мог встретить её в ту минуту, участь её была бы решена; но, казалось, ловкое животное было встревожено моей недавней яростью и не хотело показываться мне на глаза.

It is impossible to describe, or to imagine, the deep, the blissful sense of relief which the absence of the detested creature occasioned in my bosom.

Невозможно представить себе или описать отрадное чувство довольства, появившееся во мне вследствие отсутствия ненавистного животного.

It did not make its appearance during the night; and thus for one night at least, since its introduction into the house, I soundly and tranquilly slept; aye, slept even with the burden of murder upon my soul!

Кошка не являлась всю ночь, — и это была первая хорошая ночь, которую я проспал спокойно, после водворения у нас в доме кошки. Да, я спал спокойно, несмотря на убийство, лежавшее у меня на совести.

The second and the third day passed, and still my tormentor came not.

Прошёл второй и третий день, а палач мой не являлся.

Once again I breathed as a freeman.

Ещё раз я вздохнул, как человек свободный.

The monster, in terror, had fled the premises forever!

Чудовище от страха покинуло мой дом.

I should behold it no more!

Итак, я никогда не увижу его!

My happiness was supreme!

Счастье моё было полное!

The guilt of my dark deed disturbed me but little.

Преступность моего тёмного дела весьма мало беспокоила меня.

Some few inquiries had been made, but these had been readily answered.

Было произведено нечто вроде дознания, но оно кончилось благополучно.

Even a search had been instituted—but of course nothing was to be discovered.

Было назначено даже следствие, — но, конечно, оно ничего не могло открыть.

I looked upon my future felicity as secured.

Я считал безопасность свою обеспеченной.

Upon the fourth day of the assassination, a party of the police came, very unexpectedly, into the house, and proceeded again to make rigorous investigation of the premises.

Но вот на четвёртый день после убийства ко мне неожиданно явилась полиция и снова начала тщательный обыск.

Secure, however, in the inscrutability of my place of concealment, I felt no embarrassment whatever.

Веря в безукоризненность моей работы, я не чувствовал ни малейшей неловкости.

The officers bade me accompany them in their search. They left no nook or corner unexplored.

Полиция пригласила меня присутствовать при обыске и не оставила без осмотра ни одного угла.

At length, for the third or fourth time, they descended into the cellar.

Наконец, в третий или четвёртый раз, мы спустились в подвал.

I quivered not in a muscle.

Ни один мускул на моем лице не дрогнул.

My heart beat calmly as that of one who slumbers in innocence.

Сердце моё билось спокойно, как у человека с самой невинной совестью.

I walked the cellar from end to end. I folded my arms upon my bosom, and roamed easily to and fro.

Я ходил по подвалу из угла в угол, скрестив руки на груди и с довольством осматриваясь кругом.

The police were thoroughly satisfied and prepared to depart.

Полиция была совершенно удовлетворена и собиралась уже уходить.

The glee at my heart was too strong to be restrained. I burned to say if but one word, by way of triumph, and to render doubly sure their assurance of my guiltlessness.

Я ликовал; я горел нетерпением сказать хоть слово, хоть одно слово торжества, и вдвойне убедить полицейских в своей невинности.

“Gentlemen,” I said at last, as the party ascended the steps, “I delight to have allayed your suspicions.

— Джентльмены, — сказал я, наконец, когда все уже всходили на лестницу, — я в восхищении, что успокоил ваше подозрение.

I wish you all health, and a little more courtesy.

Я желаю вам доброго здоровья и несколько поболее любезности.

By the bye, gentlemen, this—this is a very well-constructed house.” (In the rabid desire to say something easily, I scarcely knew what I uttered at all.)—

Позвольте заметить мимоходом, что этот дом поразительно хорошей постройки — (желая, во что бы то ни стало, говорить развязно, я сам не знал, что говорил); — могу сказать, что этот дом выстроен великолепно.

.)—“I may say an excellently well-constructed house.

Эти стены, — вы уходите, господа? —

These walls—are you going, gentlemen?—

эти стены сложены превосходно.

?—these walls are solidly put together;” and here, through the mere phrenzy of bravado, I rapped heavily, with a cane which I held in my hand, upon that very portion of the brick-work behind which stood the corpse of the wife of my bosom.

И тут, из глупого бахвальства, я сильно стукнул палкой, случившейся у меня в руках, по тому месту, где был замуравлен труп моей дорогой жены.

But may God shield and deliver me from the fangs of the Arch-Fiend!

Ах! Дай-то Бог, чтобы я был спасён от дьявольских когтей! —

No sooner had the reverberation of my blows sunk into silence, than I was answered by a voice from within the tomb!—by a cry, at first muffled and broken, like the sobbing of a child, and then quickly swelling into one long, loud, and continuous scream, utterly anomalous and inhuman—a howl—a wailing shriek, half of horror and half of triumph, such as might have arisen only out of hell, conjointly from the throats of the damned in their agony and of the demons that exult in the damnation.

Лишь только звук от моих ударов послышался в подвале, как из могилы послышался ответ, — жалоба, сначала тихая и прерывистая, как рыдание ребёнка; потом продолжительный резкий крик, странный, нечеловеческий визг, не то ужаса, не то торжества, какой может раздаваться разве только в аду, — страшные звуки, которые могут вырываться из груди страдающих на пытке или из глотки дьявола.

Of my own thoughts it is folly to speak.

Я не берусь высказать, что происходило во мне.

Swooning, I staggered to the opposite wall.

Я чувствовал, что теряю сознание, и, шатаясь, прислонился к противоположной стене.

For one instant the party upon the stairs remained motionless, through extremity of terror and of awe.

Полицейские, поражённые ужасом, остановились на лестнице.

In the next, a dozen stout arms were toiling at the wall.

Минуту спустя, двадцать сильных рук разбирали стену.

It fell bodily.

Она сразу развалилась.

The corpse, already greatly decayed and clotted with gore, stood erect before the eyes of the spectators.

Тело, уже разлагавшееся, прямо стояло перед зрителями.

Upon its head, with red extended mouth and solitary eye of fire, sat the hideous beast whose craft had seduced me into murder, and whose informing voice had consigned me to the hangman.

На голове его, с окровавленной разинутой пастью и с сверкающим единственным глазом, сидело ужасное животное, вовлёкшее меня в убийство и предательский голос которого предал меня палачу.

I had walled the monster up within the tomb!

Я замуравил чудовище в стене.

Get short URL

Text alignment