Целый сонм печальных воспоминаний пробуждается порой в душе гения и поэта-созерцателя, в особенности гения, осужденного на непрестанное, постоянное и, можно сказать, длительное - да, длительное и длящееся - горькое, мучительное, тревожащее - и да позволено мне будет сказать - очень тревожащее воздействие ясного, божественного, небесного, возвышенного, возвышающего и очищающего влияния того, что по праву можно назвать самой завидной, поистине завидной - нет!

the most benignly beautiful, the most deliciously ethereal, and, as it were, the most pretty (if I may use so bold an expression) thing (pardon me, gentle reader!)

самой благотворно прекрасной, самой сладостно неземной и, так сказать, самой миленькой (если мне простят столь смелое слово) вещи в целом мире (прости, любезный читатель!).

in the world—but I am always led away by my feelings.

Однако я позволила себе увлечься.

In such a mind, I repeat, what a host of recollections are stirred up by a trifle!

Повторяю, в такой душе сколько воспоминаний способен пробудить любой пустяк!

The dogs danced!

Собаки танцевали!

I—I could not!

А я - я не могла!

They frisked—I wept.

Они резвились - я плакала.

They capered—I sobbed aloud.

Они прыгали - я горько рыдала.

Touching circumstances!

Волнующая картина!

which cannot fail to bring to the recollection of the classical reader that exquisite passage in relation to the fitness of things, which is to be found in the commencement of the third volume of that admirable and venerable Chinese novel the Jo-Go-Slow.

Образованному читателю она несомненно напомнит прелестные строки о всеобщем соответствии в начале третьего тома классического китайского романа, великолепного Пью Чай-ли.

In my solitary walk through, the city I had two humble but faithful companions.

В моих одиноких скитаниях по городу у меня было два смиренных, но верных спутника.

Diana, my poodle!

Диана, милый мой пудель!

sweetest of creatures!

Прелестное создание!

She had a quantity of hair over her one eye, and a blue ribbon tied fashionably around her neck.

На её единственный глаз свешивался клок шерсти, на шее был изящно повязан голубой бант.

Diana was not more than five inches in height, but her head was somewhat bigger than her body, and her tail being cut off exceedingly close, gave an air of injured innocence to the interesting animal which rendered her a favorite with all.

Диана была не более пяти дюймов росту, но голова её была несколько больше туловища, а хвост, отрубленный чрезвычайно коротко, делал её общей любимицей и придавал этому незаурядному животному вид оскорблённой невинности.

And Pompey, my negro!—

А Помпей, мой негр! -

!—sweet Pompey!

милый Помпей!

how shall I ever forget thee?

Как мне забыть тебя?

I had taken Pompey’s arm.

Я опиралась на руку Помпея.

He was three feet in height (I like to be particular) and about seventy, or perhaps eighty, years of age.

Его рост был три фута (я люблю точность), возраст - семьдесят, а быть может, и восемьдесят лет.

He had bow-legs and was corpulent.

Он был кривоног и тучен.

His mouth should not be called small, nor his ears short.

Рот его, равно как и уши, нельзя было назвать маленьким.

His teeth, however, were like pearl, and his large full eyes were deliciously white.

Однако зубы его были подобны жемчугу, а огромные выпуклые белки сверкали белизной.

Nature had endowed him with no neck, and had placed his ankles (as usual with that race) in the middle of the upper portion of the feet.

Природа не наделила его шеей, а щиколотки (что обычно для представителей его расы) поместила в середине верхней части стопы.

He was clad with a striking simplicity.

Он был одет с удивительной простотой.

His sole garments were a stock of nine inches in height, and a nearly-new drab overcoat which had formerly been in the service of the tall, stately, and illustrious Dr. Moneypenny.

Весь его костюм состоял из шейного платка в девять дюймов и почти нового суконного пальто, принадлежавшего прежде высокому и статному знаменитому доктору Денеггрошу.

It was a good overcoat.

Это было отличное пальто.

It was well cut.

Хорошо скроенное.

It was well made.

Хорошо сшитое.

The coat was nearly new.

Пальто было почти новым.

Pompey held it up out of the dirt with both hands.

Помпей придерживал его обеими руками, чтобы оно не попало в грязь.

There were three persons in our party, and two of them have already been the subject of remark.

Нас было трое, и двоих я уже описала.

There was a third—that person was myself.

Был ещё и третий - этим третьим была я сама.

I am the Signora Psyche Zenobia.

Я - синьора Психея Зенобия.

I am not Suky Snobbs.

А вовсе не Сьюки Снобс.

My appearance is commanding.

У меня очень импонирующая наружность.

On the memorable occasion of which I speak I was habited in a crimson satin dress, with a sky-blue Arabian mantelet.

В тот памятный день на мне было платье малинового атласа и небесно-голубая арабская мантилья.

And the dress had trimmings of green agraffas, and seven graceful flounces of the orange-colored auricula.

Платье было отделано зелёными аграфами и семью изящными оборками из оранжевых аурикул.

I thus formed the third of the party.

Итак, я была третьей.

There was the poodle.

Был пудель.

There was Pompey.

Был Помпей.

There was myself. We were three.

И была я. Нас было трое.

Thus it is said there were originally but three Furies—Melty, Nimmy, and Hetty—Meditation, Memory, and Fiddling.

Говорят, что и фурий было первоначально всего три - Мельти, Нимми и Хетти - Размышление, Память и Пиликанье.

Leaning upon the arm of the gallant Pompey, and attended at a respectable distance by Diana, I proceeded down one of the populous and very pleasant streets of the now deserted Edina.

Опираясь на руку галантного Помпея и сопровождаемая па почтительном расстоянии Дианой, я шла по одной из людных и живописных улиц ныне опустелой Эдины.

On a sudden, there presented itself to view a church—a Gothic cathedral—vast, venerable, and with a tall steeple, which towered into the sky.

Внезапно моим глазам предстала церковь - готический собор - огромный, старинный, с высоким шпилем, уходившим в небо.

What madness now possessed me?

Что за безумие овладело мною?

Why did I rush upon my fate?

Зачем поспешила я навстречу року?

I was seized with an uncontrollable desire to ascend the giddy pinnacle, and then survey the immense extent of the city.

Меня охватило неудержимое желание подняться на головокружительную высоту и оттуда взглянуть на огромный город.

The door of the cathedral stood invitingly open.

Дверь собора была открыта, словно приглашая войти.

My destiny prevailed.

Судьба моя решилась.

I entered the ominous archway.

Я вступила под мрачные своды.

Where then was my guardian angel?—if indeed such angels there be.

Где был мой ангел-хранитель, если такие ангелы существуют?

If!

Если!

Distressing monosyllable!

Короткое, но зловещее слово!

what world of mystery, and meaning, and doubt, and uncertainty is there involved in thy two letters!

Целый мир тайн, значений, сомнений и неизвестности заключён в твоих четырёх буквах!

I entered the ominous archway!

Я вступила под мрачные своды!

I entered; and, without injury to my orange-colored auriculas, I passed beneath the portal, and emerged within the vestibule.

Я вошла; ничего не задев своими оранжевыми оборками, я прошла под порталом и оказалась в преддверии храма.

Thus it is said the immense river Alfred passed, unscathed, and unwetted, beneath the sea.

Так, говорят, огромная река Альфред протекала под морским дном, не портясь и не промокая.

I thought the staircase would never have an end.

Я думала, что лестнице не будет конца.

Round!

Кругом!

Yes, they went round and up, and round and up and round and up, until I could not help surmising, with the sagacious Pompey, upon whose supporting arm I leaned in all the confidence of early affection—I could not help surmising that the upper end of the continuous spiral ladder had been accidentally, or perhaps designedly, removed.

Да, ступени шли кругом и вверх, кругом и вверх, кругом и вверх, пока мне и догадливому Помпею, на которого я опиралась со всей доверчивостью первой привязанности, не пришло в голову, что верхний конец этой колоссальной винтовой лестницы был случайно, а быть может и намеренно, снят.

I paused for breath; and, in the meantime, an accident occurred of too momentous a nature in a moral, and also in a metaphysical point of view, to be passed over without notice.

Я остановилась, чтобы передохнуть; и тут произошло нечто слишком важное как в моральном, так и в философском смысле, чтобы можно было обойти это молчанием.

It appeared to me—indeed I was quite confident of the fact—I could not be mistaken—no! I had, for some moments, carefully and anxiously observed the motions of my Diana—I say that I could not be mistaken—Diana smelt a rat!

Мне показалось - я даже была уверена и не могла ошибиться, ведь я уже несколько минут внимательно и тревожно наблюдала движения моей Дианы - повторяю, ошибиться я не могла Диана почуяла крысу!

At once I called Pompey’s attention to the subject, and he—he agreed with me.

Я тотчас обратила на это внимание Помпея, и он, он согласился со мной.

There was then no longer any reasonable room for doubt.

Сомнений быть не могло.

The rat had been smelled—and by Diana.

Крысу почуяли - и почуяла её Диана.

Heavens!

Силы небесные!

shall I ever forget the intense excitement of the moment?

Как мне забыть глубокое волнение этой минуты?

Alas!

Увы!

what is the boasted intellect of man?

Что такое хвалебный ум человека?

The rat!—

Крыса!

!—it was there—that is to say, it was somewhere.

Она была тут, то есть где-то поблизости.

Diana smelled the rat.

Диана почуяла крысу.

I—I could not!

А я-я. не могла!

Thus it is said the Prussian Isis has, for some persons, a sweet and very powerful perfume, while to others it is perfectly scentless.

Так, говорят, прусский Ирис обладает для некоторых сладким и очень сильным ароматом, тогда как для других он совершенно лишен запаха.

The staircase had been surmounted, and there were now only three or four more upward steps intervening between us and the summit.

Наконец лестница кончилась; всего три-четыре ступеньки отделяли нас от её верхней площадки.

We still ascended, and now only one step remained.

Мы поднялись ещё, и нам оставался только один шаг.

One step!

Один шаг!

One little, little step!

Один маленький шаг!

Upon one such little step in the great staircase of human life how vast a sum of human happiness or misery depends!

Сколько людского счастья или горя часто зависит от одного такого шага по великой лестнице жизни!

I thought of myself, then of Pompey, and then of the mysterious and inexplicable destiny which surrounded us.

Я подумала о себе, потом о Помпее, а затем о таинственной и необъяснимой судьбе, тяготевшей над нами.

I thought of Pompey!—alas, I thought of love!

Я подумала о Помпее, увы, я подумала о любви!

I thought of my many false steps which have been taken, and may be taken again.

Я подумала о многих ложных шагах, которые сделаны и ещё могут быть сделаны.

I resolved to be more cautious, more reserved.

Я решила быть более сдержанной, более осторожной.

I abandoned the arm of Pompey, and, without his assistance, surmounted the one remaining step, and gained the chamber of the belfry.

Я отняла у Помпея свою руку и сама, без его помощи, преодолела последнюю ступеньку и взошла на колокольню.

I was followed immediately afterward by my poodle.

Мой пудель тотчас последовал за мной.

Pompey alone remained behind.

Помпей остался позади.

I stood at the head of the staircase, and encouraged him to ascend.

Стоя на верху лестницы, я ободряла его.

He stretched forth to me his hand, and unfortunately in so doing was forced to abandon his firm hold upon the overcoat.

Он протянул ко мне руку, но при этом, к несчастью, выпустил пальто, которое придерживал.

Will the gods never cease their persecution?

Ужели боги не устанут нас преследовать?

The overcoat is dropped, and, with one of his feet, Pompey stepped upon the long and trailing skirt of the overcoat.

Пальто упало, и Помпей наступил на его длинные, волочившиеся полы.

He stumbled and fell—this consequence was inevitable.

Он споткнулся и упал - такое следствие было неизбежно.

He fell forward, and, with his accursed head, striking me full in the—in the breast, precipitated me headlong, together with himself, upon the hard, filthy, and detestable floor of the belfry.

Он упал вперёд и своей проклятой головой ударился в мою, в мою грудь; увлекая меня за собою, он свалился па твёрдый, омерзительно грязный поп колокольни.

But my revenge was sure, sudden, and complete.

Но моя месть была решительной, немедленной и полной.

Seizing him furiously by the wool with both hands, I tore out a vast quantity of black, and crisp, and curling material, and tossed it from me with every manifestation of disdain.

Яростно вцепившись обеими руками в его шерстистую голову, я выдрала большие клочья этой жёсткой, курчавой чёрной шерсти и с презрением отшвырнула их прочь.

It fell among the ropes of the belfry and remained.

Они упали среди колокольных веревок и там застряли.

Pompey arose, and said no word.

Помпей поднялся и не произнёс ни слова.

But he regarded me piteously with his large eyes and—sighed.

Он лишь жалобно посмотрел на меня своими большими глазами - и вздохнул.

Ye Gods—that sigh!

О боги, что это был за вздох!

It sunk into my heart. And the hair—the wool!

Он проник в моё сердце, А эти волосы, эта шерсть!

Could I have reached that wool I would have bathed it with my tears, in testimony of regret.

Если бы я могла до неё дотянуться, я омочила бы её слезами раскаяния.

But alas!

Но увы!

it was now far beyond my grasp.

Она была теперь недосягаема.

As it dangled among the cordage of the bell, I fancied it alive.

Качаясь среди колокольных веревок, она казалась мне все ещё живою.

I fancied that it stood on end with indignation.

Мне чудилось, что она встала дыбом от негодования.

Thus the happy-dandy Flos Aeris of Java bears, it is said, a beautiful flower, which will live when pulled up by the roots.

Так, говорят, Хэппиденди Флос Аэрис с острова Ява очень красиво цветёт и продолжает жить, если его выдернуть с корнями.

The natives suspend it by a cord from the ceiling and enjoy its fragrance for years.

Туземцы подвешивают его к потолку и наслаждаются его ароматом в течение нескольких лет.

Our quarrel was now made up, and we looked about the room for an aperture through which to survey the city of Edina.

Мы помирились и оглянулись вокруг себя, ища отверстия, из которого открывался бы вид на город Эдину.

Windows there were none.

Окон там не было.

The sole light admitted into the gloomy chamber proceeded from a square opening, about a foot in diameter, at a height of about seven feet from the floor.

Свет проникал в мрачное помещение только через квадратный проем диаметром около фута, находившийся футах в семи от пола.

Yet what will the energy of true genius not effect?

Но чего не совершит энергия истинного гения!

I resolved to clamber up to this hole.

Я решила добраться до этого отверстия.

A vast quantity of wheels, pinions, and other cabalistic-looking machinery stood opposite the hole, close to it; and through the hole there passed an iron rod from the machinery.

Под ним находилось множество колёс, шестерен и других таинственных частей часового механизма, а сквозь отверстие шёл от этого механизма железный стержень.

Between the wheels and the wall where the hole lay there was barely room for my body—yet I was desperate, and determined to persevere.

Между колёсами и стеной едва можно было протиснуться - но я была исполнена отчаянной решимости и упорствовала в своём намерении.

I called Pompey to my side.

Я подозвала Помпея.

“You perceive that aperture, Pompey.

- Видишь это отверстие, Помпей?

I wish to look through it.

Я хочу оттуда выглянуть.

You will stand here just beneath the hole—so.

Стань прямо под пим, вот здесь.

Now, hold out one of your hands, Pompey, and let me step upon it—thus.

Теперь вытяни руку, и я на неё встану, вот так.

Now, the other hand, Pompey, and with its aid I will get upon your shoulders.”

А теперь другую руку, Помпей, и я влезу тебе па плечи.

He did every thing I wished, and I found, upon getting up, that I could easily pass my head and neck through the aperture.

Он сделал все, чего я хотела, и, когда я выпрямилась, оказалось, что я легко могу просунуть в проем голову и шею.

The prospect was sublime.

Вид открывался дивный.

Nothing could be more magnificent.

Ничто не могло быть великолепнее.

I merely paused a moment to bid Diana behave herself, and assure Pompey that I would be considerate and bear as lightly as possible upon his shoulders.

Я только велела Диане вести себя смирно, а Помпея заверила, что буду его щадить и постараюсь не слишком давить ему на плечи.

I told him I would be tender of his feelings—ossi tender que beefsteak.

Я сказала, что буду с ним нежна- "осси тандр ке бифштекс" [Нежна, как бифштекс (испорч. франц.)].

Having done this justice to my faithful friend, I gave myself up with great zest and enthusiasm to the enjoyment of the scene which so obligingly spread itself out before my eyes.

Проявив таким образом должное внимание к моему верному другу, я с восторгом и упоением предалась созерцанию пейзажа, столь услужливо представившегося моему взору.

Upon this subject, however, I shall forbear to dilate. I will not describe the city of Edinburgh.

Впрочем, на эту тему я не буду распространяться.

Every one has been to the city of Edinburgh.

Я не стану описывать город Эдинбург.

Every one has been to Edinburgh—the classic Edina.

Все побывали в Эдинбурге - древней Эдине.

I will confine myself to the momentous details of my own lamentable adventure.

Я ограничусь важнейшими подробностями собственных злоключений.

Having, in some measure, satisfied my curiosity in regard to the extent, situation, and general appearance of the city, I had leisure to survey the church in which I was, and the delicate architecture of the steeple.

Удовлетворив отчасти своё любопытство относительно размеров, расположения и общего вида города, я успела затем оглядеть церковь, в которой находилась, и изящную архитектуру её колокольни.

I observed that the aperture through which I had thrust my head was an opening in the dial-plate of a gigantic clock, and must have appeared, from the street, as a large key-hole, such as we see in the face of the French watches.

Я обнаружила, что отверстие, в которое я просунула голову, находилось в циферблате гигантских часов и снизу должно было казаться дырочкой для ключа, какие бывают у французских карманных часов.

No doubt the true object was to admit the arm of an attendant, to adjust, when necessary, the hands of the clock from within.

Оно несомненно предназначалось для того, чтобы часовой мастер мог просунуть руку и в случае надобности перевести стрелку изнутри.

I observed also, with surprise, the immense size of these hands, the longest of which could not have been less than ten feet in length, and, where broadest, eight or nine inches in breadth.

Я с изумлением увидела также, насколько велики эти стрелки, из которых более длинная имела в длину не менее десяти футов, а в самом широком месте - около девяти дюймов ширины.

They were of solid steel apparently, and their edges appeared to be sharp.

Стрелки были, как видно, из твёрдой стали, и края их казались очень острыми.

Having noticed these particulars, and some others, I again turned my eyes upon the glorious prospect below, and soon became absorbed in contemplation.

Заметив эти и некоторые другие подробности, я снова обратила свой взор на великолепную панораму, расстилавшуюся внизу, и погрузилась в её созерцание.

From this, after some minutes, I was aroused by the voice of Pompey, who declared that he could stand it no longer, and requested that I would be so kind as to come down.

Спустя несколько минут меня отвлёк от этого голос Помпея, который заявил, что дольше не может выдержать, и попросил, чтобы я была так добра и слезла.

This was unreasonable, and I told him so in a speech of some length.

Требование было неблагоразумным, и я ему это высказала в довольно пространной речи.

He replied, but with an evident misunderstanding of my ideas upon the subject.

Он отвечал, но явно не понимая моих мыслей по этому поводу.

I accordingly grew angry, and told him in plain words, that he was a fool, that he had committed an ignoramus e-clench-eye, that his notions were mere insommary Bovis, and his words little better than an ennemywerrybor’em.

Тогда я рассердилась и напрямик сказала ему, что он дурак, совершил "игнорамус" и "клянчит"; что все его понятия - "инсоммари явис", и слова не лучше - какие-то "аниманинаборы".

With this he appeared satisfied, and I resumed my contemplations.

Этим он, по-видимому, удовлетворился, а я вернулась к созерцанию.

It might have been half an hour after this altercation when, as I was deeply absorbed in the heavenly scenery beneath me, I was startled by something very cold which pressed with a gentle pressure on the back of my neck.

Через какие-нибудь полчаса после нашей словесной стычки, все ещё поглощённая божественным ландшафтом, расстилавшимся подо мною, я вздрогнула от прикосновения чего-то очень холодного, слегка нажавшего мне сзади на шею.

It is needless to say that I felt inexpressibly alarmed.

Излишне говорить, как я перепугалась.

I knew that Pompey was beneath my feet, and that Diana was sitting, according to my explicit directions, upon her hind legs, in the farthest corner of the room.

Я знала, что Помпей стоит у меня под ногами, а Диана, по моему строгому приказу, сидит на задних лапках в дальнем углу помещения.

What could it be?

Что же это могло быть?

Alas!

Увы!

I but too soon discovered.

Я слишком скоро это узнала.

Turning my head gently to one side, I perceived, to my extreme horror, that the huge, glittering, scimetar-like minute-hand of the clock had, in the course of its hourly revolution, descended upon my neck.

Слегка повернув голову, я к своему величайшему ужасу увидела, что огромная, блестящая минутная стрелка, подобная мечу, обращаясь вокруг циферблата, достигла моей шеи.

There was, I knew, not a second to be lost.

Я поняла, что нельзя терять ни секунды.

I pulled back at once—but it was too late.

Я рванулась назад - но было слишком поздно.

There was no chance of forcing my head through the mouth of that terrible trap in which it was so fairly caught, and which grew narrower and narrower with a rapidity too horrible to be conceived.

Я уже не могла вынуть голову из страшной западни, в которую она попала и которая продолжала смыкаться с ужасающей быстротой.

The agony of that moment is not to be imagined.

Ужас этого мгновения невозможно себе представить.

I threw up my hands and endeavored, with all my strength, to force upward the ponderous iron bar.

Я вскинула руки и изо всех сил принялась толкать вверх массивную стальную полосу.

I might as well have tried to lift the cathedral itself.

С тем же успехом можно было пытаться приподнять весь собор.

Down, down, down it came, closer and yet closer.

Стрелка опускалась все ниже, ниже и ниже и все ближе ко мне.

I screamed to Pompey for aid; but he said that I had hurt his feelings by calling him “an ignorant old squint-eye.”

Я позвала на помощь Помпея, но оп сказал, что я его обидела, назвав старым дураком, который клянчит.

I yelled to Diana; but she only said “bow-wow-wow,” and that I had told her “on no account to stir from the corner.”

Я громко позвала Диану, но та ответила только "вау, вау" и ещё, что я "не велела ей ни в коем случае выходить из угла".

Thus I had no relief to expect from my associates.

Итак, от моих спутников нечего было издать помощи.

Meantime the ponderous and terrific Scythe of Time (for I now discovered the literal import of that classical phrase) had not stopped, nor was it likely to stop, in its career.

Между тем массивная и страшная Коса Времени (ибо теперь я поняла буквальное значение этой классической фразы) продолжала своё безостановочное движение.

Down and still down, it came.

Она опускалась все ниже.

It had already buried its sharp edge a full inch in my flesh, and my sensations grew indistinct and confused.

Её острый край уже на целый дюйм впился в моё тело, и мысли мои начали мешаться.

At one time I fancied myself in Philadelphia with the stately Dr. Moneypenny, at another in the back parlor of Mr. Blackwood receiving his invaluable instructions.

Я видела себя то в Филадельфии, в обществе статного доктора Денеггроша, то в приёмной мистера Блэквуда, где слушала его драгоценные наставления.

And then again the sweet recollection of better and earlier times came over me, and I thought of that happy period when the world was not all a desert, and Pompey not altogether cruel.

А потом вдруг нахлынули сладостные воспоминания о прежних, лучших днях, и я перенеслась в то счастливое время, когда мир не был для меня пустыней, а Помпей был менее жестокосерд.

The ticking of the machinery amused me.

Тиканье механизма забавляло меня.

Amused me, I say, for my sensations now bordered upon perfect happiness, and the most trifling circumstances afforded me pleasure.

Повторяю, забавляло, ибо теперь моё состояние граничило с полным блаженством, и каждый пустяк доставлял мне удовольствие.

The eternal click-clak, click-clak, click-clak of the clock was the most melodious of music in my ears, and occasionally even put me in mind of the graceful sermonic harangues of Dr. Ollapod.

Неумолкающее тик-так, тик-так, тик-так звучало в моих ушах дивной музыкой и порою даже напоминало прекрасные проповеди доктора Оллапода.

Then there were the great figures upon the dial-plate—how intelligent how intellectual, they all looked!

А крупные цифры на циферблате - какой умный у них был вид!

And presently they took to dancing the Mazurka, and I think it was the figure V. who performed the most to my satisfaction.

Они принялись танцевать мазурку, и больше всего мне поправилось исполнение её цифрой V.

She was evidently a lady of breeding.

Она, несомненно, получила отличное воспитание.

None of your swaggerers, and nothing at all indelicate in her motions.

В ней не было ничего вульгарного, а в движениях - ни малейшей нескромности.

She did the pirouette to admiration—whirling round upon her apex.

Она восхитительно делала пируэты, крутясь на своём остром конце.

I made an endeavor to hand her a chair, for I saw that she appeared fatigued with her exertions—and it was not until then that I fully perceived my lamentable situation.

Я попыталась было предложить ей стул, ибо она казалась утомлённой танцем - и только тут вполне поняла своё безвыходное положение.

Lamentable indeed!

Поистине безвыходное!

The bar had buried itself two inches in my neck.

Стрелка врезалась мне в шею уже на два дюйма.

I was aroused to a sense of exquisite pain.

Я ощущала нестерпимую боль.

I prayed for death, and, in the agony of the moment, could not help repeating those exquisite verses of the poet Miguel De Cervantes:

Я призывала смерть и среди своих страданий невольно повторяла прекрасные стихи поэта Мигеля де Сервантеса:

Vanny Buren, tan escondida Query no te senty venny Pork and pleasure, delly morry Nommy, torny, darry, widdy!

Ванни Бюрен, тан эскондида, Квори но ти сенти венти Полк на пляже делли мори

But now a new horror presented itself, and one indeed sufficient to startle the strongest nerves.

Номми, торни, дари види. Но меня ожидало новое бедствие, невыносимое даже для самых крепких нервов.

My eyes, from the cruel pressure of the machine, were absolutely starting from their sockets.

Под давлением стрелки глаза мои начали вылезать из орбит.

While I was thinking how I should possibly manage without them, one actually tumbled out of my head, and, rolling down the steep side of the steeple, lodged in the rain gutter which ran along the eaves of the main building.

Пока я раздумывала, как трудно будет без них обойтись, один из них вывалился и, скатившись с крутой крыши колокольни, упал в водосток, проложенный вдоль крыши главного здания.

The loss of the eye was not so much as the insolent air of independence and contempt with which it regarded me after it was out.

Не столь обидна была потеря глаза, сколько нахальный, независимый и презрительный вид, с которым он глядел на меня, после того как выпал.

There it lay in the gutter just under my nose, and the airs it gave itself would have been ridiculous had they not been disgusting.

Он лежал в водосточном жёлобе у меня под носом и напускал на себя важность, которая была бы смешна, если бы не была противна.

Such a winking and blinking were never before seen.

Никогда ещё ни один глаз так не хлопал и не подмигивал.

This behavior on the part of my eye in the gutter was not only irritating on account of its manifest insolence and shameful ingratitude, but was also exceedingly inconvenient on account of the sympathy which always exists between two eyes of the same head, however far apart.

Подобное поведение моего глаза не только раздражало меня своей явной дерзостью и гнусной неблагодарностью, но и причиняло мне крайнее неудобство вследствие сродства, которое всегда существует между двумя глазами одной и той же головы, какое бы расстояние их ни разделяло.

I was forced, in a manner, to wink and to blink, whether I would or not, in exact concert with the scoundrelly thing that lay just under my nose.

Поэтому я волей-неволей моргала и подмигивала вместе с мерзавцем, лежавшим у меня перед носом.

I was presently relieved, however, by the dropping out of the other eye.

Вскоре, однако, пришло облегчение, так как выпал и второй глаз.

In falling it took the same direction (possibly a concerted plot) as its fellow.

Он упал туда же, куда его собрат (возможно, тут был сговор).

Both rolled out of the gutter together, and in truth I was very glad to get rid of them.

Они вместе выкатились из водостока, и я, признаться, была рада от них избавиться.

The bar was now four inches and a half deep in my neck, and there was only a little bit of skin to cut through.

Стрелка врезалась мне в шею уже на четыре с половиной дюйма, и ей оставалось только перерезать последний лоскуток кожи.

My sensations were those of entire happiness, for I felt that in a few minutes, at farthest, I should be relieved from my disagreeable situation.

Я испытывала полное счастье, ибо сознавала, что всего через несколько минут придёт конец моему неприятному положению.

And in this expectation I was not at all deceived.

В этих ожиданиях я не обманулась.

At twenty-five minutes past five in the afternoon, precisely, the huge minute-hand had proceeded sufficiently far on its terrible revolution to sever the small remainder of my neck.

Ровно в двадцать пять минут шестого огромная минутная стрелка продвинулась на своём страшном пути настолько, что перерезала оставшуюся часть моей шеи.

I was not sorry to see the head which had occasioned me so much embarrassment at length make a final separation from my body.

Я без сожаления увидела, как голова, причинившая мне столько хлопот, окончательно отделилась от моего туловища.

It first rolled down the side of the steeple, then lodge, for a few seconds, in the gutter, and then made its way, with a plunge, into the middle of the street.

Она скатилась по стене колокольни, па миг задержалась в водосточном жёлобе, а затем, подпрыгнув, оказалась посреди улицы.

I will candidly confess that my feelings were now of the most singular—nay, of the most mysterious, the most perplexing and incomprehensible character.

Должна откровенно признаться, что теперь мои ощущения приняли чрезвычайно странный, нет, более того, таинственный и непонятный характер.

My senses were here and there at one and the same moment.

Моё сознание находилось одновременно и тут и там.

With my head I imagined, at one time, that I, the head, was the real Signora Psyche Zenobia—at another I felt convinced that myself, the body, was the proper identity.

Головой я считала, что я, то есть голова, и есть настоящая синьора Психея Зенобия, а спустя мгновение убеждалась, что моя личность заключена именно в туловище.

To clear my ideas on this topic I felt in my pocket for my snuff-box, but, upon getting it, and endeavoring to apply a pinch of its grateful contents in the ordinary manner, I became immediately aware of my peculiar deficiency, and threw the box at once down to my head.

Желая прояснить свои мысли на этот счёт, я полезла в карман за табакеркой, но достав её и попытавшись обычным образом применить щепотку её приятного содержимого, я тотчас поняла свою несостоятельность и кинула табакерку вниз, своей голове.

It took a pinch with great satisfaction, and smiled me an acknowledgement in return.

Она с большим удовольствием понюхала табаку и улыбнулась мне в знак признательности.

Shortly afterward it made me a speech, which I could hear but indistinctly without ears.

Вскоре после этого она обратилась ко мне с речью, которую я плохо расслышала за неимением ушей.

I gathered enough, however, to know that it was astonished at my wishing to remain alive under such circumstances.

Однако я поняла, что она удивляется моему желанию жить при таких обстоятельствах.

In the concluding sentences it quoted the noble words of Ariosto—

В заключение она привела благородные слова Ариосто:

Il pover hommy che non sera corty And have a combat tenty erry morty;

Иль повер омо ке нон серри корти И лихо бился тенти эрри мертви,

thus comparing me to the hero who, in the heat of the combat, not perceiving that he was dead, continued to contest the battle with inextinguishable valor.

сравнивая меня таким образом с героем, который в пылу битвы не заметил, что он мёртв, и продолжал доблестно сражаться.