Reading room | Agatha Christie | The Secret Adversary | 📋 | 📖 | 🔀 | English ⇄ Russian

Пролог

It was 2 p.m. on the afternoon of May 7, 1915. The Lusitania had been struck by two torpedoes in succession and was sinking rapidly, while the boats were being launched with all possible speed.

Было два часа дня 7 мая 1915 года. «Лузитанию» одна за другой поразили две торпеды, и пароход начал быстро погружаться. Матросы поспешно спускали шлюпки.

The women and children were being lined up awaiting their turn.

Женщин и детей выстраивали в очередь.

Some still clung desperately to husbands and fathers; others clutched their children closely to their breasts.

Жены и дочери судорожно обнимали мужей и отцов, молодые матери крепко прижимали к груди младенцев.

One girl stood alone, slightly apart from the rest. She was quite young, not more than eighteen.

Чуть в стороне стояла совсем ещё юная девушка, лет восемнадцати, не больше.

She did not seem afraid, and her grave, steadfast eyes looked straight ahead.

Она, казалось, не испытывала страха – ясные серьезные глаза спокойно смотрели в морскую даль.

“I beg your pardon.” A man’s voice beside her made her start and turn.

– Прошу прощения, – раздался рядом с ней мужской голос.

She had noticed the speaker more than once amongst the first-class passengers.

Девушка, вздрогнув, обернулась. Этого мужчину она уже не раз замечала среди пассажиров первого класса.

There had been a hint of mystery about him which had appealed to her imagination.

Было в нем нечто таинственное, бередившее её фантазию.

He spoke to no one.

Он заметно сторонился остальных пассажиров.

If anyone spoke to him he was quick to rebuff the overture.

Если к нему обращались, он тут же пресекал все попытки завязать разговор.

Also he had a nervous way of looking over his shoulder with a swift, suspicious glance.

А ещё у него была привычка нервно и подозрительно оглядываться через плечо.

She noticed now that he was greatly agitated.

Сейчас он был чрезвычайно взволнован.

There were beads of perspiration on his brow.

Его лоб был покрыт капельками пота.

He was evidently in a state of overmastering fear. And yet he did not strike her as the kind of man who would be afraid to meet death!

Она не сомневалась, что этот человек способен мужественно встретить смерть, тем не менее он явно находился во власти панического страха.

“Yes?”

– Да? –

Her grave eyes met his inquiringly.

Взгляд её выражал участие.

He stood looking at her with a kind of desperate irresolution.

Но он смотрел на неё в нерешительности, почти с отчаянием.

“It must be!”

– А что поделаешь? –

he muttered to himself.

пробормотал он словно самому себе. –

“Yes—it is the only way.”

Другого выхода нет! –

Then aloud he said abruptly:

И уже громче отрывисто спросил: –

“You are an American?”

Вы американка?

“Yes.”

– Да.

“A patriotic one?”

– И патриотка?

The girl flushed.

Девушка вспыхнула.

“I guess you’ve no right to ask such a thing!

– Разве можно спрашивать о таких вещах?

Of course I am!”

Конечно, патриотка.

“Don’t be offended.

– Не сердитесь.

You wouldn’t be if you knew how much there was at stake.

На карту поставлено слишком много.

But I’ve got to trust someone—and it must be a woman.”

Я вынужден довериться кому-то. Причём женщине.

“Why?”

– Но почему?

“Because of ‘women and children first.’ ”

– «Женщины и дети первыми в шлюпки!»

He looked round and lowered his voice.

Вот почему. – Торопливо оглядевшись по сторонам, мужчина понизил голос. –

“I’m carrying papers—vitally important papers.

Я везу документ. Чрезвычайной важности.

They may make all the difference to the Allies in the war.

Он может сыграть решающую роль в судьбе союзных держав.

You understand?

Понимаете?

These papers have got to be saved!

Его необходимо спасти!

They’ve more chance with you than with me.

И у вас на это несравненно больше шансов, чем у меня.

Will you take them?”

Ну что, возьмёте?

The girl held out her hand.

Девушка молча протянула руку.

“Wait—I must warn you.

– Погодите… Я обязан вас предупредить.

There may be a risk—if I’ve been followed.

Это сопряжено с риском… если меня выследили.

I don’t think I have, but one never knows.

Но, по-моему, я ускользнул. Однако, как знать?

If so, there will be danger.

Если все-таки выследили, вам будет угрожать большая опасность.

Have you the nerve to go through with it?”

Хватит у вас духа?

The girl smiled.

Девушка улыбнулась.

“I’ll go through with it all right.

– Хватит. Я горжусь тем, что вы выбрали меня.

And I’m real proud to be chosen!

Ну а потом что мне делать?

What am I to do with them afterwards?” “Watch the newspapers!

– Следите за колонкой объявлений в «Таймс» ..

I’ll advertise in the personal column of the Times, beginning ‘Shipmate.’

Моё будет начинаться с обращения «Попутчица!».

At the end of three days if there’s nothing—well, you’ll know I’m down and out.

Если оно не появится в течение трёх дней… Значит, я вышел из игры.

Then take the packet to the American Embassy, and deliver it into the Ambassador’s own hands.

Тогда отвезите пакет в американское посольство и отдайте послу в собственные руки.

Is that clear?”

Все ясно?

“Quite clear.”

– Все.

“Then be ready—I’m going to say goodbye.”

– Тогда приготовьтесь! Пора прощаться. –

He took her hand in his.

Он взял её руку и уже громко произнёс: –

“Goodbye.

Прощайте!

Good luck to you,” he said in a louder tone.

Желаю удачи!

Her hand closed on the oilskin packet that had lain in his palm.

Её пальцы сжали клеёнчатый пакет, до последнего момента скрытый в его ладони.

The Lusitania settled with a more decided list to starboard.

«Лузитания» все заметнее кренилась на правый борт.

In answer to a quick command, the girl went forward to take her place in the boat.

Девушку окликнули, и она спустилась в шлюпку.

Глава 1

The Young Adventurers, Ltd.

Молодые Авантюристы с ограниченной ответственностью

“Tommy, old thing!”

– Томми, старый черт!

“Tuppence, old bean!”

– Таппенс, старая перечница!

The two young people greeted each other affectionately, and momentarily blocked the Dover Street Tube exit in doing so.

Обмениваясь этими дружескими приветствиями, молодые люди на секунду застопорили движение на выходе из метро на Дувр-стрит.

The adjective “old” was misleading. Their united ages would certainly not have totalled forty-five.

Словечки «старый» и «старая» были не слишком точны – общий возраст этой парочки не достигал и сорока пяти.

“Not seen you for simply centuries,” continued the young man.

– Сто лет тебя не видел! – продолжал молодой человек. –

“Where are you off to?

Куда ты летишь?

Come and chew a bun with me.

Может, перехватим где-нибудь пару плюшек?

We’re getting a bit unpopular here—blocking the gangway as it were.

А то здесь нам, того и гляди, врежут – перегородили проход.

Let’s get out of it.”

Пошли отсюда!

The girl assenting, they started walking down Dover Street towards Piccadilly.

Девушка кивнула, и они зашагали по Дувр-стрит в сторону Пикадилли ..

“Now then,” said Tommy, “where shall we go?”

– Так куда мы направимся? – осведомился Томми.

The very faint anxiety which underlay his tone did not escape the astute ears of Miss Prudence Cowley, known to her intimate friends for some mysterious reason as “Tuppence.” She pounced at once.

Чуткие уши мисс Пруденс Каули, по некой таинственной причине которую в кругу близких людей звали «Таппенс» , не преминули уловить лёгкую тревогу в его голосе.

“Tommy, you’re stony!”

– Томми, ты на мели! –

“Not a bit of it,” declared Tommy unconvincingly.

безапелляционно заявила она. – Да ничего подобного! – запротестовал Томми. –

“Rolling in cash.”

Кошелёк еле застёгивается.

“You always were a shocking liar,” said Tuppence severely, “though you did once persuade Sister Greenbank that the doctor had ordered you beer as a tonic, but forgotten to write it on the chart.

– Врать ты никогда не умел, – сурово изрекла Таппенс. – Разве что сестре Гринбенк, когда ты внушил ей, что тебе назначено пиво для поднятия тонуса, просто врач забыл вписать это в карту.

Do you remember?”

Помнишь?

Tommy chuckled.

– Ещё бы! –

“I should think I did!

Томми засмеялся. –

Wasn’t the old cat in a rage when she found out?

Матушка Гринбенк шипела точно кошка, когда дело прояснилось.

Not that she was a bad sort really, old Mother Greenbank!

Хотя вообще-то неплохая была старушенция!

Good old hospital—demobbed like everything else, I suppose?”

Госпиталь – наш госпиталь! –

Tuppence sighed.

тоже, наверное, расформирован?

“Yes. You too?”

– Да. – Таппенс вздохнула. –

Tommy nodded.

Тебя демобилизовали?

“Two months ago.”

– Два месяца назад.

“Gratuity?”

– А выходное пособие? –

hinted Tuppence.

осторожно спросила Таппенс.

“Spent.”

– Израсходовано.

“Oh, Tommy!”

– Ну, Томми!

“No, old thing, not in riotous dissipation.

– Нет, старушка, не на буйные оргии.

No such luck!

Где уж там!

The cost of living—ordinary plain, or garden living nowadays is, I assure you, if you do not know—”

Прожиточный минимум нынче, – самый минимальный минимум, – составляет, да будет тебе известно…

“My dear child,” interrupted Tuppence, “there is nothing I do not know about the cost of living.

– Детка! – перебила его Таппенс. – Относительно прожиточных минимумов мне известно все, и очень хорошо известно…

Here we are at Lyons’, and we will each of us pay for our own.

А, вот и «Лайонс»! Чур, каждый платит за себя. Идём! –

That’s it!” And Tuppence led the way upstairs.

И Таппенс направилась к лестнице на второй этаж.

The place was full, and they wandered about looking for a table, catching odds and ends of conversation as they did so.

Зал был полон. Бродя в поисках свободного столика, они невольно слышали обрывки разговоров.

“And—do you know, she sat down and cried when I told her she couldn’t have the flat after all.”

– …и знаешь, она села и… да-да, и расплакалась, когда я ей сказал, что надеяться на квартиру ей в общем нечего…

“It was simply a bargain, my dear!

– …ну просто даром, дорогая!

Just like the one Mabel Lewis brought from Paris—”

Точь-в-точь такая же, какую Мейбл Льюис привезла из Парижа…

“Funny scraps one does overhear,” murmured Tommy.

– Поразительно, чего только не наслушаешься! – шепнул Томми. –

“I passed two Johnnies in the street today talking about someone called Jane Finn.

Утром я обогнал двух типчиков, которые говорили про какую-то Джейн Финн.

Did you ever hear such a name?”

Нет, ты слышала когда-нибудь подобную фамилию!

But at that moment two elderly ladies rose and collected parcels, and Tuppence deftly ensconced herself in one of the vacant seats.

Тут как раз две пожилые дамы встали из-за стола и принялись собирать многочисленные свёртки. Таппенс ловко проскользнула на освободившийся стул.

Tommy ordered tea and buns. Tuppence ordered tea and buttered toast.

Томми заказал чай с плюшками, Таппенс – чай и жареные хлебцы с маслом.

“And mind the tea comes in separate teapots,” she added severely.

– И чай, пожалуйста, в отдельных чайничках, – добавила она строго.

Tommy sat down opposite her.

Томми уселся напротив неё.

His bared head revealed a shock of exquisitely slicked-back red hair. His face was pleasantly ugly—nondescript, yet unmistakably the face of a gentleman and a sportsman.

Его рыжие волосы были гладко зализаны, но некрасивое симпатичное лицо не оставляло сомнений:

His brown suit was well cut, but perilously near the end of its tether.

перед вами джентльмен и любитель спорта. Безупречно сшитый коричневый костюм явно доживал свои дни.

They were an essentially modern-looking couple as they sat there.

Оба они смотрелись очень современно.

Tuppence had no claim to beauty, but there was character and charm in the elfin lines of her little face, with its determined chin and large, wide-apart grey eyes that looked mistily out from under straight, black brows.

Таппенс – не то чтобы красавица, но маленькое её личико с волевым подбородком и большими широко расставленными серыми глазами, задумчиво глядящими на мир из-под прямых чёрных бровей, не было лишено очарования.

She wore a small bright green toque over her black bobbed hair, and her extremely short and rather shabby skirt revealed a pair of uncommonly dainty ankles.

На чёрных, коротко остриженных волосах кокетливо примостилась зелёная шапочка, а далеко не новая и очень короткая юбка открывала на редкость стройные ножки.

Her appearance presented a valiant attempt at smartness.

Весь её вид свидетельствовал о мужественных усилиях выглядеть элегантно.

The tea came at last, and Tuppence, rousing herself from a fit of meditation, poured it out.

Но вот наконец им принесли чай, и Таппенс, очнувшись от своих мыслей, разлила его по чашкам.

“Now then,” said Tommy, taking a large bite of bun, “let’s get up-to-date.

– Ну а теперь, – сказал Томми, впиваясь зубами в плюшку, – давай обменяемся информацией.

Remember, I haven’t seen you since that time in hospital in 1916.”

Мы же не виделись с самого госпиталя, то есть с шестнадцатого года.

“Very well.”

– Ну что ж! –

Tuppence helped herself liberally to buttered toast.

Таппенс откусила кусок жареного хлебца. –

“Abridged biography of Miss Prudence Cowley, fifth daughter of Archdeacon Cowley of Little Missendell, Suffolk.

Краткая биография мисс Пруденс Каули, пятой дочери архидьякона Каули из Малого Миссенделла, графство Суффолк ..

Miss Cowley left the delights (and drudgeries) of her home life early in the war and came up to London, where she entered an officers’ hospital.

В самом начале войны мисс Каули, презрев прелести (и докучные обязанности) домашней жизни, едет в Лондон и поступает на работу в офицерский госпиталь.

First month:

Первый месяц:

Washed up six hundred and forty-eight plates every day.

каждый день перемывает шестьсот сорок восемь тарелок.

Second month:

Второй месяц:

Promoted to drying aforesaid plates.

получает повышение и перетирает вышеперечисленные тарелки.

Third month:

Третий месяц:

Promoted to peeling potatoes.

получает повышение и переводится на чистку картошки.

Fourth month:

Четвёртый месяц:

Promoted to cutting bread and butter.

получает повышение и намазывает маслом ею же нарезанный хлеб.

Fifth month:

Пятый месяц:

Promoted one floor up to duties of wardmaid with mop and pail.

получает повышение на следующий этаж с возложением на неё обязанностей санитарки и вручением ей швабры и ведра.

Sixth month:

Шестой месяц:

Promoted to waiting at table.

получает повышение и прислуживает за столом.

Seventh month:

Седьмой месяц:

Pleasing appearance and nice manners so striking that am promoted to waiting on the Sisters!

на редкость приятная внешность и хорошие манеры обеспечивают ей очередное повышение – теперь она накрывает стол для самих палатных сестёр!

Eighth month:

Восьмой месяц:

Slight check in career.

печальный срыв в карьере.

Sister Bond ate Sister Westhaven’s egg!

Сестра Бонд съела яйцо сестры Уэстхевен.

Grand row!

Великий скандал!

Wardmaid clearly to blame!

Виновата, естественно, санитарка.

Inattention in such important matters cannot be too highly censured.

Недопустимая халатность в столь ответственном деле!

Mop and pail again!

Назад к ведру и швабре!

How are the mighty fallen!

Какое крушение!

Ninth month:

Девятый месяц:

Promoted to sweeping out wards, where I found a friend of my childhood in Lieutenant Thomas Beresford (bow, Tommy!),

опять повышение – подметает палаты, где и натыкается на друга детства в лице лейтенанта Томаса Бересфорда (Томми, где твой поклон!),

whom I had not seen for five long years.

которого не видела долгих пять лет.

The meeting was affecting!

Встреча трогательная до слез.

Tenth month:

Десятый месяц:

Reproved by matron for visiting the pictures in company with one of the patients, namely:

строгий выговор от старшей сестры за посещение кинематографа в обществе одного из пациентов, а именно:

the aforementioned Lieutenant Thomas Beresford.

вышеупомянутого лейтенанта Томаса Бересфорда.

Eleventh and twelfth months:

Одиннадцатый и двенадцатый месяцы:

Parlourmaid duties resumed with entire success.

возвращение к обязанностям уборщицы, с коими справляется блестяще.

At the end of the year left hospital in a blaze of glory.

В конце года покидает госпиталь в сиянии славы.

After that, the talented Miss Cowley drove successively a trade delivery van, a motor-lorry and a general!

После чего, обладающая множеством талантов, мисс Каули становится шофёром и возит сначала продуктовый фургон, грузовик, затем генерала.

The last was the pleasantest.

Последнее оказалось самым приятным.

He was quite a young general!”

Генерал был молод.

“What blighter was that?”

– Кого же из них? –

inquired Tommy.

спросил Томми. –

“Perfectly sickening the way those brass hats drove from the War Office to the Savoy, and from the Savoy to the War Office!”

Просто тошно вспомнить, как эти хлыщи катали из Военного министерства в «Савой» и из «Савоя» в Военное министерство.

“I’ve forgotten his name now,” confessed Tuppence.

– Фамилию его я позабыла, – призналась Таппенс. –

“To resume, that was in a way the apex of my career.

Но вернёмся к теме. В известном смысле это был мой высший взлёт.

I next entered a government office.

Затем я поступила в правительственное учреждение.

We had several very enjoyable tea parties.

Какие дивные чаепития мы устраивали!

I had intended to become a land girl, a postwoman, and a bus conductress by way of rounding off my career—but the Armistice intervened!

В мои планы входило испробовать себя на сельскохозяйственных работах, поработать почтальоншей, а завершить карьеру на посту автобусной кондукторши – но грянуло перемирие.

I clung to the office with the true limpet touch for many long months, but, alas, I was combed out at last.

Пришлось, точно пиявке, присосаться к своему учреждению на долгие-долгие месяцы, но, увы, в конце концов от меня избавились.

Since then I’ve been looking for a job.

С тех пор никак не устроюсь.

Now then—your turn.”

Ну, а теперь твоя очередь – рассказывай!

“There’s not so much promotion in mine,” said Tommy regretfully, “and a great deal less variety.

– В моем послужном списке повышений куда меньше, – не без горечи сказал Томми. – Сплошная рутина, никакого разнообразия.

I went out to France again, as you know.

Как тебе известно, меня снова отправили во Францию.

Then they sent me to Mesopotamia, and I got wounded for the second time, and went into hospital out there.

Потом в Месопотамию , где я опять угодил под пулю. Отлёживался в тамошнем госпитале.

Then I got stuck in Egypt till the Armistice happened, kicked my heels there some time longer, and, as I told you, finally got demobbed.

Потом до самого перемирия застрял в Египте, поболтался там некоторое время и был демобилизован, как я тебе уже говорил.

And, for ten long, weary months I’ve been job hunting!

И вот уже долгие десять месяцев мучаюсь в поисках места!

There aren’t any jobs!

А мест нет.

And, if there were, they wouldn’t give ’em to me.

Или, если и есть, меня на них не берут.

What good am I?

Какой от меня толк?

What do I know about business?

Что я смыслю в бизнесе?

Nothing.”

Ровным счётом ничего.

Tuppence nodded gloomily.

Таппенс угрюмо кивнула.

“What about the colonies?”

– А как насчёт колонии? –

she suggested.

Она вопросительно взглянула на него.

Tommy shook his head.

Томми мотнул головой.

“I shouldn’t like the colonies—and I’m perfectly certain they wouldn’t like me!”

– Вряд ли мне там понравится, и уж я там точно придусь не ко двору.

“Rich relations?”

– Может, богатые родственники?

Again Tommy shook his head.

Томми ещё раз мотнул головой.

“Oh, Tommy, not even a great-aunt?”

– О, Томми, ну, хотя бы двоюродная бабушка!

“I’ve got an old uncle who’s more or less rolling, but he’s no good.”

– Есть у меня старик дядя, который более или менее преуспевает. Но он не в счёт.

“Why not?”

– Да почему?

“Wanted to adopt me once. I refused.”

– Он хотел усыновить меня, а я отказался.

“I think I remember hearing about it,” said Tuppence slowly.

– Кажется, я что-то об этом слышала… – задумчиво произнесла Таппенс. –

“You refused because of your mother—”

Ты отказался из-за матери…

Tommy flushed.

Томми покраснел.

“Yes, it would have been a bit rough on the mater. As you know, I was all she had.

– Ну да, представляешь её положение.

Old boy hated her—wanted to get me away from her.

Ведь, кроме меня, у неё никого не было. А старикан её ненавидел.

Just a bit of spite.”

И хотел забрать меня просто назло ей.

“Your mother’s dead, isn’t she?” said Tuppence gently.

– Твоя мать ведь умерла? –

Tommy nodded.

тихонько спросила Таппенс.

Tuppence’s large grey eyes looked misty.

Томми кивнул, и её большие серые глаза затуманились.

“You’re a good sort, Tommy. I always knew it.”

– Ты настоящий человек, Томми, я это всегда знала.

“Rot!”

– Чушь! –

said Tommy hastily.

буркнул Томми. –

“Well, that’s my position.

Вот такие мои дела.

I’m just about desperate.”

Я уже на пределе.

“So am I!

– Я тоже!

I’ve hung out as long as I could.

Держалась, сколько могла.

I’ve touted round.

Исходила все конторы по найму.

I’ve answered advertisements.

Бежала по каждому объявлению.

I’ve tried every mortal blessed thing.

Хваталась за любую возможность.

I’ve screwed and saved and pinched!

Экономила, скаредничала, во всем себе отказывала!

But it’s no good.

Все без толку.

I shall have to go home!”

Придётся вернуться под отчий кров.

“Don’t you want to?”

– А тебе неохота?

“Of course I don’t want to!

– Конечно, неохота!

What’s the good of being sentimental?

К чему сентиментальничать.

Father’s a dear—I’m awfully fond of him—but you’ve no idea how I worry him!

Папа – прелесть, и я его очень люблю, но ты и вообразить не можешь, какой я для него крест!

He has that delightful early Victorian view that short skirts and smoking are immoral.

Этот ярый викторианец убеждён, что короткие юбки и курение неприличны и безнравственны.

You can imagine what a thorn in the flesh I am to him!

Я для него хуже занозы, сам понимаешь.

He just heaved a sigh of relief when the war took me off.

Когда война забрала меня, он вздохнул с облегчением.

You see, there are seven of us at home.

Видишь ли, нас у него семеро.

It’s awful!

Просто кошмар!

All housework and mothers’ meetings!

С утра до вечера домашнее хозяйство, да ещё заседания в клубе матерей!

I have always been the changeling.

Я всегда была кукушонком.

I don’t want to go back, but—oh, Tommy, what else is there to do?”

Так не хочется возвращаться. Но, Томми, что мне ещё остаётся?

Tommy shook his head sadly.

Томми грустно покачал головой.

There was a silence, and then Tuppence burst out:

Наступившее молчание снова нарушила Таппенс:

“Money, money, money!

– Деньги! Деньги! Деньги!

I think about money morning, noon and night!

С утра до ночи я думаю только о деньгах.

I dare say it’s mercenary of me, but there it is!”

Наверное, я чересчур меркантильна, но что с собой поделаешь?

“Same here,” agreed Tommy with feeling.

– Вот, и со мной так же, – согласно кивнул Томми.

“I’ve thought over every imaginable way of getting it too,” continued Tuppence.

– Я перебрала все мыслимые и немыслимые способы оказаться при деньгах.

“There are only three!

Впрочем, их набралось только три, – продолжала Таппенс. –

To be left it, to marry it, or to make it.

Получить наследство, выскочить за миллионера и заработать.

First is ruled out.

Первое отпадает.

I haven’t got any rich elderly relatives.

Богатых дряхлых родственников у меня нет.

Any relatives I have are in homes for decayed gentlewomen!

Все мои престарелые бабушки и тетушки доживают свой век в приютах для неимущих дам и девиц благородного происхождения.

I always help old ladies over crossings, and pick up parcels for old gentlemen, in case they should turn out to be eccentric millionaires.

Я всегда перевожу старушек через дорогу и подаю обронённые свёртки старичкам, в надежде, что они окажутся эксцентричными миллионершами или миллионерами.

But not one of them has ever asked me my name—and quite a lot never said ‘Thank you.’ ”

Но ни один из них не пожелал узнать моего имени, многие даже и «спасибо» не сказали.

There was a pause.

Они помолчали.

“Of course,” resumed Tuppence, “marriage is my best chance.

– Естественно, самый верный шанс – это брак, – продолжала Таппенс. –

I made up my mind to marry money when I was quite young.

Я чуть не подростком подумывала выйти замуж за богатенького! А что?

Any thinking girl would!

Достойное решение для всякой разумной девицы.

I’m not sentimental, you know.”

Ты же знаешь, что я не сентиментальна. –