Reading room | Washington Irving | The Alhambra | 📋 | 📖 | 🔀 | English ⇄ Russian

Предисловие к пересмотренному изданию

Rough draughts of some of the following tales and essays were actually written during a residence in the Alhambra; others were subsequently added, founded on notes and observations made there.

Из нижеследующих рассказов и очерков одни были написаны начерно в самой Альгамбре, другие позже, по тамошним наброскам и заметкам.

Care was taken to maintain local coloring and verisimilitude; so that the whole might present a faithful and living picture of that microcosm, that singular little world into which I had been fortuitously thrown; and about which the external world had a very imperfect idea.

Я тщательно соблюдал местный колорит и достоверность, дабы явить цельную, правдивую и живую картину того микрокосма, того необычайного мирка, в который меня забросил случай и о котором иностранцы имеют крайне туманное представление.

It was my endeavor scrupulously to depict its half Spanish, half Oriental character; its mixture of the heroic, the poetic, and the grotesque; to revive the traces of grace and beauty fast fading from its walls; to record the regal and chivalrous traditions concerning those who once trod its courts; and the whimsical and superstitious legends of the motley race now burrowing among its ruins.

Я прилежно стремился обрисовать его полуиспанский, полувосточный облик – в смешении героического, поэтического и несуразного; озарить живым огнём следы былой красоты и очарование осыпающихся стен; поведать о царственных и рыцарских заветах, которыми жили те, чьи шаги по дворцовым плитам давно отзвучали; пересказать причудливые и суеверные легенды, оставленные в наследство нынешнему роду, промышляющему на развалинах.

The papers thus roughly sketched out lay for three or four years in my portfolio, until I found myself in London, in 1832, on the eve of returning to the United States.

Три или четыре года пролежали в портфеле мои наброски, пока я в 1832 году не оказался в Лондоне, на обратном пути в Соединённые Штаты.

I then endeavored to arrange them for the press, but the preparations for departure did not allow sufficient leisure.

Я попытался подготовить их для печати, но помехою стали предотьездные хлопоты.

Several were thrown aside as incomplete; the rest were put together somewhat hastily and in rather a crude and chaotic manner.

Незаконченное отсеялось, прочее было сведено наспех, небрежно и вразброс.

In the present edition I have revised and rearranged the whole work, enlarged some parts, and added others, including the papers originally omitted; and have thus endeavored to render it more complete and more worthy of the indulgent reception with which it has been favored.

Для настоящего издания я пересмотрел и перестроил всю книгу, кое-что дописал, кое-что добавил из ранее опущенного, постаравшись восполнить пробелы и сделать мой труд как можно более достойным того снисхождения, каким его в своё время почтили.

SUNNYSIDE 1851.

Саннисайд, 1851

THE JOURNEY

Путешествие

In the spring of 1829, the author of this work, whom curiosity had brought into Spain, made a rambling expedition from Seville to Granada in company with a friend, a member of the Russian Embassy at Madrid.

Весной 1829 года автор этого сочинения, привлечённый в Испанию любопытством, проехался из Севильи в Гранаду в обществе приятеля, сановника русского посольства в Мадриде.

Accident had thrown us together from distant regions of the globe and a similarity of taste led us to wander together among the romantic mountains of Andalusia.

Нас, уроженцев разных концов земли, свёл случай, а сходство вкусов сделало нас спутниками в странствии по романтическим нагорьям Андалузии.

Should these pages meet his eye, wherever thrown by the duties of his station, whether mingling in the pageantry of courts, or meditating on the truer glories of nature, may they recall the scenes of our adventurous companionship, and with them the recollection of one, in whom neither time nor distance will obliterate the remembrance of his gentleness and worth.

Куда бы ни привёл его долг службы – в придворном ли круговращенье или в созерцанье неподдельного величия природы, – если эти страницы попадутся ему на глаза, да напомнят они ему о превратностях нашего совместного пути, в особенности же об одном случае, когда он выказал столько доброты и благородства, что ни годы, ни мили не изгладят этой памяти .

And here, before setting forth, let me indulge in a few previous remarks on Spanish scenery and Spanish travelling.

Однако прежде всего надо мне сделать несколько предварительных замечаний об испанском ландшафте и о том, каково путешествовать по Испании.

Many are apt to picture Spain to their imaginations as a soft southern region, decked out with the luxuriant charms of voluptuous Italy.

Торопливое воображение рисует Испанию краем южной неги, столь же пышно-прелестным, как роскошная Италия.

On the contrary, though there are exceptions in some of the maritime provinces, yet, for the greater part, it is a stern, melancholy country, with rugged mountains, and long sweeping plains, destitute of trees, and indescribably silent and lonesome, partaking of the savage and solitary character of Africa.

Таковы лишь некоторые прибрежные провинции; по большей же части это суровая и унылая страна горных кряжей и бескрайних степей, безлесная, безмолвная и безлюдная, первозданной дикостью своей сродни Африке.

What adds to this silence and loneliness, is the absence of singing-birds, a natural consequence of the want of groves and hedges.

Пустынное безмолвие тем глуше, что раз нет рощ и перелесков, то нет и певчих птиц.

The vulture and the eagle are seen wheeling about the mountain-cliffs, and soaring over the plains, and groups of shy bustards stalk about the heaths; but the myriads of smaller birds, which animate the whole face of other countries, are met with in but few provinces in Spain, and in those chiefly among the orchards and gardens which surround the habitations of man.

Только стервятник и орёл кружат над утёсами и парят над равниной да робкие стайки дроф расхаживают в жёсткой траве; но мириад пташек, оживляющих ландшафты иных стран, в Испании не видать и не слыхать, разве что кое-где в садах и кущах окрест людских селений.

In the interior provinces the traveller occasionally traverses great tracts cultivated with grain as far as the eye can reach, waving at times with verdure, at other times naked and sunburnt, but he looks round in vain for the hand that has tilled the soil.

В глубинных областях путешественник вдруг окажется среди нескончаемых полей, засеянных, сколько видно глазу, пшеницей или поросших травой, а иногда голых и выжженных, но тщетно будет он озираться в поисках землепашца.

At length he perceives some village on a steep hill, or rugged crag, with mouldering battlements and ruined watchtower: a stronghold, in old times, against civil war, or Moorish inroad; for the custom among the peasantry of congregating together for mutual protection is still kept up in most parts of Spain, in consequence of the maraudings of roving freebooters.

Покажется наконец на крутом склоне или на каменистом обрыве селеньице с замшелым крепостным валом и развалинами дозорной башни – укрепленья былых времён, времён междоусобиц и мавританских набегов; но и нынче испанские крестьяне не утеряли обыкновения держаться сообща, ибо надобность защищать друг друга остаётся, пока кругом рыщут разбойничьи шайки.

But though a great part of Spain is deficient in the garniture of groves and forests, and the softer charms of ornamental cultivation, yet its scenery is noble in its severity and in unison with the attributes of its people; and I think that I better understand the proud, hardy, frugal, and abstemious Spaniard, his manly defiance of hardships, and contempt of effeminate indulgences, since I have seen the country he inhabits.

Хотя Испания по большей части лишена древесного убранства и не пленяет мягкой прелестью возделанных земель, все же в суровом испанском ландшафте есть своё особое благородство: он вполне под стать здешним жителям, и полагаю, что я стал лучше понимать горделивых, закалённых, непритязательных и воздержанных испанцев, их мужественную стойкость в невзгодах и презрение ко всякой неге и роскоши, с тех пор как повидал их страну.

There is something, too, in the sternly simple features of the Spanish landscape, that impresses on the soul a feeling of sublimity.

Вдобавок в этой жёсткой простоте испанской земли есть нечто настраивающее душу на возвышенный лад.

The immense plains of the Castiles and of La Mancha, extending as far as the eye can reach, derive an interest from their very nakedness and immensity, and possess, in some degree, the solemn grandeur of the ocean.

Нескончаемые равнины Кастильи и Ла Манчи, во всю ширь раскинувшиеся перед глазами, красит именно их нагота и нескончаемость: они торжественно-величавы, подобно океану.

In ranging over these boundless wastes, the eye catches sight here and there of a straggling herd of cattle attended by a lonely herdsman, motionless as a statue, with his long slender pike tapering up like a lance into the air; or beholds a long train of mules slowly moving along the waste like a train of camels in the desert; or a single horseman, armed with blunderbuss and stiletto, and prowling over the plain.

Блуждая по этим бескрайним степям, взгляд различает там и сям разбредшееся стадо и при нем пастуха, недвижного, как изваяние, с тонким посохом, торчащим ввысь, словно пика; или длинную вереницу мулов, медлительную, как верблюжий караван в пустыне; или одинокого всадника с ружьём и кинжалом, степного бродягу.

Thus the country, the habits, the very looks of the people, have something of the Arabian character.

Так что и в стране, и в обычаях, и в самом облике жителей есть что-то арабское.

The general insecurity of the country is evinced in the universal use of weapons.

Все и везде ненадёжны, и все при оружии.

The herdsman in the field, the shepherd in the plain, has his musket and his knife.

И землепашец на полях, и пастух в степи не расстаются с мушкетом и ножом.

The wealthy villager rarely ventures to the market-town without his trabuco, and, perhaps, a servant on foot with a blunderbuss on his shoulder; and the most petty journey is undertaken with the preparation of a warlike enterprise.

Зажиточный селянин вряд ли поедет на рынок без своего trabuco , a, пожалуй, прихватит и пешего слугу с ружьём на плече; к самому ближнему путешествию готовятся будто к походу.

The dangers of the road produce also a mode of travelling resembling, on a diminutive scale, the caravans of the East.

Дорожные опасности предрешают и способ путешествия, в миниатюре подобный восточному каравану. Arrieros,

The arrieros, or carriers, congregate in convoys, and set off in large and well-armed trains on appointed days; while additional travellers swell their number, and contribute to their strength.

или погонщики, собираются в конвой и отправляются затем в назначенный день вооруженной кавалькадой; желающие присоединяются к ним и усиливают отряд.

In this primitive way is the commerce of the country carried on.

Таким-то первобытным способом и происходит обмен товарами и вестями.

The muleteer is the general medium of traffic, and the legitimate traverser of the land, crossing the peninsula from the Pyrenees and the Asturias to the Alpuxarras, the Serrania de Ronda, and even to the gates of Gibraltar.

Без погонщика мулов здесь шагу не ступишь; а он веренно бороздит страну, пересекая полуостров от Пиренеев и Астурии к Алыгу-харре, Серранье де ла Ронда и до самого Гибралтарского пролива.

He lives frugally and hardily:

Он экономен и неприхотлив:

his alforjas of coarse cloth hold his scanty stock of provisions; a leathern bottle, hanging at his saddle-bow, contains wine or water, for a supply across barren mountains and thirsty plains; a mule-cloth spread upon the ground is his bed at night, and his pack-saddle his pillow.

переметные сумы из грубой материи вмещают весь его запас провианта, у луки висит кожаная бутыль с вином или водой: ведь путь лежит по выжженным горам и безводным равнинам; разостланная попона – его постель, вьючное седло – изголовье.

His low, but clean-limbed and sinewy form betokens strength; his complexion is dark and sunburnt; his eye resolute, but quiet in its expression, except when kindled by sudden emotion; his demeanor is frank, manly, and courteous, and he never passes you without a grave salutation: “Dios guarde à usted!” “Va usted con Dios, Caballero!”

Он низкого роста, но ладно скроен и мускулист – видно, что крепок, смугл до черноты; его решительный, но спокойный взгляд порой вдруг вспыхивает; держится он открыто, помужски вежливо и никогда не пройдёт мимо вас без степенного напутствия

“God guard you!”

(«Храни вас господь!

“God be with you, Cavalier!”

Господь с вами, кабальеро!»).

As these men have often their whole fortune at stake upon the burden of their mules, they have their weapons at hand, slung to their saddles, and ready to be snatched out for desperate defence; but their united numbers render them secure against petty bands of marauders, and the solitary bandolero, armed to the teeth, and mounted on his Andalusian steed, hovers about them, like a pirate about a merchant convoy, without daring to assault.

Часто мул несёт на себе все достояние хозяина, и тот держит оружие под рукой, у седла, наготове для смертельной схватки; правда, ездят погонщики скопом, отпугивая мелкие бандитские шайки; и вооруженный до зубов одинокий bandolero на своём андалузском скакуне кружит над ними, не рискуя напасть, как пират возле каравана торговых судов.

The Spanish muleteer has an inexhaustible stock of songs and ballads, with which to beguile his incessant wayfaring.

У испанских погонщиков неистощимый запас песен и баллад, скрашивающих их бесконечные странствия.

The airs are rude and simple, consisting of but few inflections.

Напевы их диковаты, просты и монотонны.

These he chants forth with a loud voice, and long, drawling cadence, seated sideways on his mule, who seems to listen with infinite gravity, and to keep time, with his paces, to the tune.

Поют они старательно, громко, заунывно, сидя боком в седле, и мулы их, похоже, с несказанной важностью прислушиваются и вышагивают в такт пению.

The couplets thus chanted are often old traditional romances about the Moors, or some legend of a saint, or some love-ditty; or, what is still more frequent, some ballad about a bold contrabandista, or hardy bandolero, for the smuggler and the robber are poetical heroes among the common people of Spain.

Поют старинные романсы о битвах с маврами, житийные стихи или какие-нибудь любовные песенки, а едва ли не чаще – баллады о дерзких контрабандистах и отважных бандолеро, ибо испанские простолюдины почитают пройдоху и грабителя лицами поэтическими.

Often, the song of the muleteer is composed at the instant, and relates to some local scene, or some incident of the journey.

Частенько погонщик тут же и сочиняет песню, и в ней описываются окрестные виды или дорожные происшествия.

This talent of singing and improvising is frequent in Spain, and is said to have been inherited from the Moors.

В Испании бездна певцов-импровизаторов: говорят, что это пошло от мавров.

There is something wildly pleasing in listening to these ditties among the rude and lonely scenes they illustrate; accompanied, as they are, by the occasional jingle of the mule-bell.

С какой-то смутной усладой внимаешь их напевам, оглашающим дикую и унылую местность под неизменное позвякиванье колокольцев.

It has a most picturesque effect also to meet a train of muleteers in some mountain-pass.

Особенно живое впечатление оставляет встреча с вьючным обозом на каком-нибудь перевале.

First you hear the bells of the leading mules breaking with their simple melody the stillness of the airy height; or, perhaps, the voice of the muleteer admonishing some tardy or wandering animal, or chanting, at the full stretch of his lungs, some traditionary ballad.

Сначала слышатся колокольца передних мулов, незатейливым переливом нарушающие высокогорную тишь; а может статься, голос погонщика, который укоряет ленивого, неповоротливого мула или во всю мочь распевает старинную балладу.

At length you see the mules slowly winding along the cragged defile, sometimes descending precipitous cliffs, so as to present themselves in full relief against the sky, sometimes toiling up the deep arid chasms below you.

Наконец видны и сами мулы, мерно шествующие извилистою тропой по скалистым кручам – то под обрыв, в полный рост вырисовываясь на небесном фоне, то в гору, выбираясь из выжженного ущелья.

As they approach, you descry their gay decorations of worsted stuffs, tassels, and saddle-cloths, while, as they pass by, the ever ready trabuco, slung behind the packs and saddles, gives a hint of the insecurity of the road.

Они приближаются, и вот уже перед глазами колышется их пёстрое убранство: шерстяные попоны, султаны, ковровые чепраки; провожая их взглядом, видишь неизменное трабуко, притороченное позади вьюков, и припоминаешь, что дорога ненадёжна.

The ancient kingdom of Granada, into which we were about to penetrate, is one of the most mountainous regions of Spain.

Древний эмират Гранада, в былые пределы которого нам предстояло углубиться, занимал когда-то одну из самых гористых областей Испании.

Vast sierras, or chains of mountains, destitute of shrub or tree, and mottled with variegated marbles and granites, elevate their sunburnt summits against a deep-blue sky; yet in their rugged bosoms lie ingulfed verdant and fertile valleys, where the desert and the garden strive for mastery, and the very rock is, as it were, compelled to yield the fig, the orange, and the citron, and to blossom with the myrtle and the rose.

Необозримые сьерры, цепи гор, на которых нет ни деревца, ни кустика, испещрённые цветными мраморами и гранитами, возносят опалённые вершины к иссиня-чёрным небесам, однако в их каменном лоне укрыты зелёные и плодоносные долины, где сад одолевает пустыню и где самые скалы словно поневоле рождают инжир, апельсины и лимоны и облекаются миртом и розою.

In the wild passes of these mountains the sight of walled towns and villages, built like eagles’ nests among the cliffs, and surrounded by Moorish battlements, or of ruined watch-towers perched on lofty peaks, carries the mind back to the chivalric days of Christian and Moslem warfare, and to the romantic struggle for the conquest of Granada.

В этой горной глуши взору вдруг предстают стены крепостей и селеньиц, примостившихся на уступах скал, подобно орлиным гнёздам, и окружённых мавританскими укреплениями, или развалины дозорных башен, венчающие каменные пики, – и на память приходят рыцарские времена, войны христиан и сарацинов и легендарное покорение Гранады.

In traversing these lofty sierras the traveller is often obliged to alight, and lead his horse up and down the steep and jagged ascents and descents, resembling the broken steps of a staircase.

На высоких перевалах через сьерры путник то и дело принуждён спешиться и ведёт свою лошадь вверх или вниз по крутым каменистым склонам, словно по обломанным лестничным ступеням.

Sometimes the road winds along dizzy precipices, without parapet to guard him from the gulfs below, and then will plunge down steep and dark and dangerous declivities.

Иногда дорога вьётся над пропастью, и бездна не отгорожена парапетом, – а затем ведёт вниз тёмной и опасной кручей.

Sometimes it struggles through rugged barrancos, or ravines, worn by winter torrents, the obscure path of the contrabandista; while, ever and anon, the ominous cross, the monument of robbery and murder, erected on a mound of stones at some lonely part of the road, admonishes the traveller that he is among the haunts of banditti, perhaps at that very moment under the eye of some lurking bandolero.

Иногда она следует по неровным краям barrancos – оврагов, источенных зимними потоками, чуть видной тропою контрабандиста, а зловещий крест, свидетельство грабежа и убийства, воздвигнутый поодаль на груде камней, напоминает путешественнику, что разбойники не дремлют и что сейчас он, может статься, бредёт под оком незримого бандолеро.

Sometimes, in winding through the narrow valleys, he is startled by a hoarse bellowing, and beholds above him on some green fold of the mountain a herd of fierce Andalusian bulls, destined for the combat of the arena.

Иногда, пробираясь извилистым путём по узкой лощине, путник вдруг слышит сиплое мычание и видит над собой на зелёном выгоне стадо свирепых андалузских быков, предназначенных для арены.

I have felt, if I may so express it, an agreeable horror in thus contemplating, near at hand, these terrific animals, clothed with tremendous strength, and ranging their native pastures in untamed wildness, strangers almost to the face of man:

Я испытывал, если можно так выразиться, приятный ужас, наблюдая вблизи этих страшных и могучих животных, пасущихся на родных лугах в первозданной дикости, вдали от людей:

they know no one but the solitary herdsman who attends upon them, and even he at times dares not venture to approach them.

им знаком только их пастух, да и тот иной раз робеет к ним приблизиться.

The low bellowing of these bulls, and their menacing aspect as they look down from their rocky height, give additional wildness to the savage scenery.

Густое мычание этих быков и тот грозный вид, с каким они поглядывают вниз со своих скалистых круч, придают ещё дикости и без того диким местам.

I have been betrayed unconsciously into a longer disquisition than I intended on the general features of Spanish travelling; but there is a romance about all the recollections of the Peninsula dear to the imagination.

Я, кажется, невольно увлёкся и чересчур затянул рассказ о путешествии по Испании; однако ж все иберийские воспоминания как-то по-особому притягательны для воображения.

As our proposed route to Granada lay through mountainous regions, where the roads are little better than mule-paths, and said to be frequently beset by robbers, we took due travelling precautions.

Путь наш в Гранаду лежал через горы, еле заметными тропами, где, по слухам, хозяйничают разбойники, так что мы приняли все необходимые предосторожности.

Forwarding the most valuable part of our luggage a day or two in advance by the arrieros, we retained merely clothing and necessaries for the journey and money for the expenses of the road; with a little surplus of hard dollars by way of robber purse , to satisfy the gentlemen of the road should we be assailed.

Самая ценная часть наших пожитков была отправлена с оказией днём-двумя раньше; при нас остались только платье, скудные дорожные пожитки и деньги на расходы – с некоторым избытком на откуп 'от грабителей, если рыцари с большой дороги удостоят нас нападения.

Unlucky is the too wary traveller who, having grudged this precaution, falls into their clutches empty-handed; they are apt to give him a sound ribroasting for cheating them out of their dues.

Беда, коли прижимистый путник воздержится от этой предосторожности и попадёт к ним в лапы с пустым кошельком – ему, пожалуй, достанется от них на орехи за такую скаредность:

“Caballeros like them cannot afford to scour the roads and risk the gallows for nothing.”

«Неужели кабальеро должны рыскать по дорогам и рисковать виселицей за здорово живёшь?»

A couple of stout steeds were provided for our own mounting, and a third for our scanty luggage and the conveyance of a sturdy Biscayan lad, about twenty years of age, who was to be our guide, our groom, our valet, and at all times our guard.

Для нас нашлась пара крепких жеребцов; третьего, нагруженного нашей скудной поклажей, оседлал дюжий парень-бискаец лет двадцати – наш провожатый, конюх, лакей и в особенности телохранитель.

For the latter office he was provided with a formidable trabuco or carbine, with which he promised to defend us against rateros or solitary footpads; but as to powerful bands, like that of the “Sons of Ecija,” he confessed they were quite beyond his prowess.

По этому поводу он вооружился внушительным трабуко – тяжеленным мушкетоном, которым пообещал защитить нас от всевозможных ратеро – пеших разбойников-одиночек; но если какая-нибудь банда, положим «Сыны Эсихи», нападёт гуртом, тут он, говоря по чести, бессилен.

He made much vainglorious boast about his weapon at the outset of the journey; though, to the discredit of his generalship, it was suffered to hang unloaded behind his saddle.

Вначале он очень хвастался своим оружием; но увы, оно протряслось у него за седлом, даже и незаряженное.

According to our stipulations, the man from whom we hired the horses was to be at the expense of their feed and stabling on the journey, as well as of the maintenance of our Biscayan squire, who of course was provided with funds for the purpose; we took care, however, to give the latter a private hint, that, though we made a close bargain with his master, it was all in his favor, as, if he proved a good man and true, both he and the horses should live at our cost, and the money provided for their maintenance remain in his pocket.

Условлено было, что путевые расходы на корм и конюшню берет на себя владелец лошадей, на его же иждивенье и наш оруженосец, которому мы, однако, втихую намекнули, что уговор уговором, а если он будет служить толково и исправно, то мы позаботимся и о нем и о лошадях, а выданные ему деньги останутся у него в кармане.

This unexpected largess, with the occasional present of a cigar, won his heart completely.

Эта нежданная щедрость да вовремя предложенная сигара совершенно покорили его сердце.

He was, in truth, a faithful, cheery, kind-hearted creature, as full of saws and proverbs as that miracle of squires, the renowned Sancho himself, whose name, by the by, we bestowed upon him, and, like a true Spaniard, though treated by us with companionable familiarity, he never for a moment, in his utmost hilarity, overstepped the bounds of respectful decorum.

Он и так-то был парень услужливый, весёлый и добродушный, с постоянными поговорками и прибаутками на языке, вроде прославленного Санчо, образца всех оруженосцев, имя которого, кстати, мы ему и присвоили; и, как сущий испанец, он вёл себя с нами приветливо и дружелюбно, но и в самом буйном веселье ни на миг не терял почтительности.

Such were our minor preparations for the journey, but above all we laid in an ample stock of good-humor, and a genuine disposition to be pleased; determining to travel in true contrabandista style; taking things as we found them, rough or smooth, and mingling with all classes and conditions in a kind of vagabond companionship.

Так мы понемногу собрались в путь; главное же – мы хорошенько запаслись добродушием и были искренне готовы довольствоваться малым; ведь нам предстояло странствие поистине контрабандистское: как устроимся, так и ладно, с кем сведёт бродяжья судьба, с теми и хорошо.

It is the true way to travel in Spain.

В Испании как же иначе и путешествовать.

With such disposition and determination, what a country is it for a traveller, where the most miserable inn is as full of adventure as an enchanted castle, and every meal is in itself an achievement!

А если эдак настроиться и приготовиться, то что за страна для путешественника! В любом постоялом дворе приключений не меньше, чем в зачарованном замке, любая трапеза едва ли не колдовство!

Let others repine at the lack of turnpike roads and sumptuous hotels, and all the elaborate comforts of a country cultivated and civilized into tameness and commonplace; but give me the rude mountain scramble; the roving, hap-hazard, wayfaring; the half wild, yet frank and hospitable manners, which impart such a true game-flavor to dear old romantic Spain!

Пусть кто хочет жалуется, что им не хватает шлагбаумов на дорогах и гостиниц – всех тех удобств, которыми потчует благоустроенная и на общий лад цивилизованная страна, а по мне лучше кое-как карабкаться по горам, пробираться наобум, наугад, наудачу; и пусть нас встречают с немудрящим и все же неподдельным гостеприимством, которое придаёт столько очарования доброй старой романтической Испании!

Thus equipped and attended, we cantered out of “Fair Seville city” at half-past six in the morning of a bright May day, in company with a lady and gentleman of our acquaintance, who rode a few miles with us, in the Spanish mode of taking leave.

Так настроившись и так экипировавшись, мы выехали из «чудного града Севильи» ярким майским утром в половине седьмого; нас провожали верхом знакомая дама с кавалером, расставаясь с нами по-испански.

Our route lay through old Alcala de Guadaira (Alcala on the river Aira), the benefactress of Seville, that supplies it with bread and water.

Путь наш лежал мимо древней Алкалы да Гвадайра (Алкалы-на-Айре), благодетельницы Севильи, снабжающей её хлебом и водой.

Here live the bakers who furnish Seville with that delicious bread for which it is renowned; here are fabricated those roscas well known by the well-merited appellation of pan de Dios (bread of God); with which, by the way, we ordered our man, Sancho, to stock his alforjas for the journey.

Здесь живут пекари, которым Севилья обязана отменными и прославленными хлебами; здесь выпекаются роскас , известные под заслуженным именем pan de Dios (хлеб господень), которыми, кстати, мы велели нашему Санчо набить дорожные сумки.

Well has this beneficent little city been denominated the “Oven of Seville”; well has it been called Alcala de los Panaderos (Alcala of the bakers), for a great part of its inhabitants are of that handicraft, and the highway hence to Seville is constantly traversed by lines of mules and donkeys laden with great panniers of loaves and roscas.

Недаром этот благодетельный пригород именуется «хлебницей Севильи», Алкала де лос панадерос: большая часть здешних обитателей состоит при пекарне, и навстречу нам брели вереницы ослов и мулов, навьюченных огромными корзинами с караваями и кренделями.

I have said Alcala supplies Seville with water.

Я сказал, что Алкала снабжает Севилью водой.

Here are great tanks or reservoirs, of Roman and Moorish construction, whence water is conveyed to Seville by noble aqueducts.

Здесь расположены большие резервуары-водохранилища, сооружённые римлянами и маврами; от них к городу тянутся стройные акведуки.

The springs of Alcala are almost as much vaunted as its ovens; and to the lightness, sweetness, and purity of its water is attributed in some measure the delicacy of its bread.

Алкальские родники столь же славны, как здешние пекарни: говорят, что и хлеб такой вкусный отчасти потому, что вода мягкая, сладкая и чистая.

Here we halted for a time, at the ruins of the old Moorish castle, a favorite resort for picnic parties from Seville, where we had passed many a pleasant hour.

Здесь мы задержались у развалин старого мавританского замка: это излюбленное место севильских пикников, и нам припомнились многие проведённые здесь приятные часы.

The walls are of great extent, pierced with loopholes; enclosing a huge square tower or keep, with the remains of masmoras, or subterranean granaries.

Длинные стены в прорезях бойниц окружают квадратную громаду с остатками подземных закромов (масморас).

The Guadaira winds its stream round the hill, at the foot of these ruins, whimpering among reeds, rushes, and pond-lilies, and overhung with rhododendron, eglantine, yellow myrtle, and a profusion of wild flowers and aromatic shrubs; while along its banks are groves of oranges, citrons, and pomegranates, among which we heard the early note of the nightingale.

Гвадайра огибает холм у подножия развалин, журча среди камышей и кувшинок; склон порос рододендронами, шиповником, жёлтым миртом, дикими цветами и благоуханным кустарником, и вдоль берегов тянутся апельсиновые, лимонные, гранатовые рощи; из них доносилось пение раннего соловья.

A picturesque bridge was thrown across the little river, at one end of which was the ancient Moorish mill of the castle, defended by a tower of yellow stone; a fisherman’s net hung against the wall to dry, and hard by in the river was his boat; a group of peasant women in bright-colored dresses, crossing the arched bridge, were reflected in the placid stream.

Через речку переброшен живописный мост, у въезда на который стоит ветхая мавританская замковая мельница, защищённая башней жёлтого камня; на стене её сушилась развешанная рыбачья сеть, неподалёку на воде покачивалась лодка; крестьянки в ярких платьях шли по выгнутому мосту и отражались в тихоструйном потоке.

Altogether it was an admirable scene for a landscape-painter.

Сцена на радость художнику-пейзажисту.

The old Moorish mills, so often found on secluded streams, are characteristic objects in Spanish landscape, and suggestive of the perilous times of old.

Старые мавританские мельницы у мелких речушек встречаются в Испании повсюду и напоминают о былых тревожных временах.

They are of stone, and often in the form of towers with loopholes and battlements, capable of defence in those warlike days when the country on both sides of the border was subject to sudden inroad and hasty ravage, and when men had to labor with their weapons at hand, and some place of temporary refuge.

Все они каменные и часто имеют вид башен с бойницами и парапетами: это бастионы тех буйных дней, когда жителям по обе стороны границы грозил внезапный набег и торопливый грабёж, когда мужчинам приходилось работать при оружии и заботиться о временном укрытии на случай опасности.

Our next halting-place was at Gandul, where were the remains of another Moorish castle, with its ruined tower, a nestling-place for storks, and commanding a view over a vast campiña or fertile plain, with the mountains of Ronda in the distance.

Следующая наша стоянка была в Гандуле, тоже у руин мавританского замка с развалинами башни, на которой гнездились аисты; но видна была оттуда вся кампинья – плодородная долина, в окружении дальних вершин Ронды.

These castles were strongholds to protect the plains from the talas or forays to which they were subject, when the fields of corn would be laid waste, the flocks and herds swept from the vast pastures, and, together with captive peasantry, hurried off in long cavalgadas across the borders.

Такие замки строились как твердыни – охранять равнины от набегов, когда враги опустошали поля, угоняли с пастбищ овец и коров, захватывали крестьян; и длинные кавалькады торопливо скрывались в горах.

At Gandul we found a tolerable posada; the good folks could not tell us what time of day it was, the clock only struck once in the day, two hours after noon; until that time it was guesswork.

В Гандуле мы обнаружили сносную гостиницу: люди добрые знать не знали, сколько нынче времени, время у них вызванивают раз в сутки, в два пополудни, а до этого живи вдогад.

We guessed it was full time to eat; so, alighting, we ordered a repast.

Мы догадались, что настал обеденный час, и, спешившись, спросили поесть.

While that was in preparation, we visited the palace once the residence of the Marquis of Gandul.

Пока еду готовили, мы побывали во дворце, бывшем обиталище маркиза Гандульского.

All was gone to decay; there were but two or three rooms habitable, and very poorly furnished.

Там царило запустение: остались два-три жилых покоя, на редкость бедно обставленных.

Yet here were the remains of grandeur:

Кое-что, впрочем, напоминало о былом великолепии:

a terrace, where fair dames and gentle cavaliers may once have walked; a fish-pond and ruined garden, with grape-vines and date-bearing palm-trees.

терраса, по которой когда-то разгуливали прекрасные дамы и благородные кавалеры; пруд и заброшенный сад, заросший виноградом, с обомшелыми пальмами.

Here we were joined by a fat curate, who gathered a bouquet of roses, and presented it, very gallantly, to the lady who accompanied us.

Здесь нам встретился толстый священник; он нарвал букет роз и любезно преподнёс его нашей даме.

Below the palace was the mill, with orange-trees and aloes in front, and a pretty stream of pure water.

Дворец был на горе, а под горой – мельница у тихой речки среди апельсинных и алойных дерев.

We took a seat in the shade; and the millers, all leaving their work, sat down and smoked with us; for the Andalusians are always ready for a gossip.

Мы пристроились в тени, и мельники, оставив работу, подсели к нам и закурили, ибо андалузцы всегда готовы поболтать.

They were waiting for the regular visit of the barber, who came once a week to put all their chins in order.

Они поджидали цирюльника, который раз в неделю приезжал и выбривал им подбородки.

He arrived shortly afterwards:

Он вскорости прибыл:

a lad of seventeen, mounted on a donkey, eager to display his new alforjas or saddle-bags, just bought at a fair; price one dollar, to be paid on St. John’s day (in June), by which time he trusted to have mown beards enough to put him in funds.

парень лет семнадцати верхом на осле, донельзя гордый своими новыми альфорхами, или седельными сумками, только что купленными на ярмарке. Один доллар за них предстояло ему заплатить в июне, на святого Иоанна, уж к тому-то времени волосяная жатва принесёт нужный доход.

By the time the laconic clock of the castle had struck two we had finished our dinner. So, taking leave of our Seville friends, and leaving the millers still under the hands of the barber, we set off on our ride across the campiña.

Когда башенные часы проронили два удара, мы уже покончили с обедом, простились с севильскими друзьями, оставили мельников попечениям брадобрея и отправились в путь, который лежал через кампинью.

It was one of those vast plains, common in Spain, where for miles and miles there is neither house nor tree.

Это была обычная испанская широкая равнина: мили и мили ни дома, ни деревца.

Unlucky the traveller who has to traverse it, exposed as we were to heavy and repeated showers of rain.

Беда здесь путнику вроде нас, застигнутых бурными ливнями:

There is no escape nor shelter.

ни прибежища, ни укрытия.

Our only protection was our Spanish cloaks, which nearly covered man and horse, but grew heavier every mile.

Нас только и спасали наши испанские плащи, почти до земли покрывавшие всадника и лошадь, но они тяжелели с каждой милей.

By the time we had lived through one shower we would see another slowly but inevitably approaching; fortunately in the interval there would be an outbreak of bright, warm, Andalusian sunshine, which would make our cloaks send up wreaths of steam, but which partially dried them before the next drenching.

Едва успевал кончиться один ливень, как медленно, но верно собирался другой; по счастью, в промежутке светило и палило андалузское солнце; плащи наши испускали клубы пара, еле успевали слегка подсохнуть и снова мокли.

Shortly after sunset we arrived at Arahal, a little town among the hills.

В послезакатный час мы добрались до Арахаля, маленького нагорного городка.

We found it in a bustle with a party of miquelets, who were patrolling the country to ferret out robbers.

Там была суетня по случаю прибытия отряда мигелетов, прочёсывавших окрестности на страх грабителям.

The appearance of foreigners like ourselves was an unusual circumstance in an interior country town; and little Spanish towns of the kind are easily put in a state of gossip and wonderment by such an occurrence.

Во внутренних районах страны к иноземцам не привыкли, и весь городок, понятно, тут же занялся толками и пересудами.

Mine host, with two or three old wiseacre comrades in brown cloaks, studied our passports in a corner of the posada, while an Alguazil took notes by the dim light of a lamp.

Хозяин с двумя или тремя умудрёнными старцами в бурых плащах изучал наши подорожные в углу гостиной, а альгвасил переписывал их при тусклом свете лампы.

The passports were in foreign languages and perplexed them, but our squire, Sancho, assisted them in their studies, and magnified our importance with the grandiloquence of a Spaniard.

Подорожные писаны были по-иностранному и озадачивали их; но наш оруженосец Санчо помогал им разобраться, превознося нас до небес с испанской велеречивостью.

In the mean time the magnificent distribution of a few cigars had won the hearts of all around us; in a little while the whole community seemed put in agitation to make us welcome.

Мы тем временем щедро оделили присутствующих сигарами, расположив к себе сердца, и все захлопотали о том, как бы нас получше принять.

The corregidor himself waited upon us, and a great rush-bottomed arm-chair was ostentatiously bolstered into our room by our landlady, for the accommodation of that important personage.

С визитом явился сам коррехидор, и по мановению хозяйки в нашу комнату торжественно внесли громадное кресло с тростниковым сиденьем, предназначенное для его персоны.

The commander of the patrol took supper with us: a lively, talking, laughing Andaluz, who had made a campaign in South America, and recounted his exploits in love and war with much pomp of phrase, vehemence of gesticulation, and mysterious rolling of the eye.

Отужинал с нами и командир патрульного отряда, говорливый балагур-андалузец, которому довелось воевать в Южной Америке; он рассказывал о своих амурных и военных подвигах, не скупясь на пышные фразы и выразительные жесты и таинственно закатывая глаза.

He told us that he had a list of all the robbers in the country, and meant to ferret out every mother’s son of them; he offered us at the same time some of his soldiers as an escort.

Он поведал нам, что у него есть список всех окрестных бандитов, что он, как бог свят, выловит их, мерзавцев, с первого до последнего, и предлагал в провожатые любого из своих солдат.

“One is enough to protect you, Señors; the robbers know me, and know my men; the sight of one is enough to spread terror through a whole sierra.”

«Для охраны, сеньоры, хватит одного человека: бандиты знают меня и знают моих людей: любой из них нагонит ужас на всю сьерру».

We thanked him for his offer, but assured him, in his own strain, that with the protection of our redoubtable squire, Sancho, we were not afraid of all the ladrones of Andalusia.

Мы поблагодарили его в том же стиле и заверили, что под охраной несравненного Санчо нам не страшны все вместе взятые разбойники Андалузии.

While we were supping with our drawcansir friend, we heard the notes of a guitar, and the click of castanets, and presently a chorus of voices singing a popular air.

Так, ужиная с нашим воинственным другом, мы заслышали звон гитары и щелканье кастаньет, а потом хор завёл народную песню.

In fact, mine host had gathered together the amateur singers and musicians, and the rustic belles of the neighborhood, and, on going forth, the courtyard or patio of the inn presented a scene of true Spanish festivity.

Оказалось, что наш хозяин созвал певцов и музыкантов, собрал окрестных красоток, и теперь трактирный дворик-патио стал сценой подлинно испанского празднества.

We took our seats with mine host and hostess and the commander of the patrol, under an archway opening into the court; the guitar passed from hand to hand, but a jovial shoemaker was the Orpheus of the place.

Мы уселись рядом с хозяином, хозяйкой и командиром отряда под дворовою аркой; гитара гуляла по рукам, и подлинным Орфеем здешних мест был шутник-сапожник.

He was a pleasant-looking fellow, with huge black whiskers; his sleeves were rolled up to his elbows.

Он был недурен собой, с длиннейшими чёрными бакенбардами, рукава закатаны до локтя.

He touched the guitar with masterly skill, and sang a little amorous ditty with an expressive leer at the women, with whom he was evidently a favorite.

Он перебирал струны, как истинный мастер, и спел любовную песенку, осклабившись на женщин, которые его явно жаловали.

He afterwards danced a fandango with a buxom Andalusian damsel, to the great delight of the spectators.

Потом станцевал фанданго с пышногрудой андалузянкой, к общему восторгу зрителей.

But none of the females present could compare with mine host’s pretty daughter, Pepita, who had slipped away and made her toilette for the occasion, and had covered her head with roses; and who distinguished herself in a bolero with a handsome young dragoon.

И никто из девиц не мог сравниться с прелестной дочкой хозяина Пепитой, которая где-то пропадала, прихорашивалась и явилась в венке из роз: она отличилась в болеро с молодым красавцем драгуном.

We ordered our host to let wine and refreshment circulate freely among the company, yet, though there was a motley assembly of soldiers, muleteers, and villagers, no one exceeded the bounds of sober enjoyment.

Мы велели хозяину оделить всех вином и сластями; и, хотя сборище было пёстрое – солдаты, погонщики и деревенские, – никто не преступил трезвых приличий.

The scene was a study for a painter:

Сцена была уготована для художника:

the picturesque group of dancers, the troopers in their half military dresses, the peasantry wrapped in their brown cloaks; nor must I omit to mention the old meagre Alguazil, in a short black cloak, who took no notice of anything going on, but sat in a corner diligently writing by the dim light of a huge copper lamp, that might have figured in the days of Don Quixote.

живописная группа танцоров, патрульные в полувоенном платье, крестьяне в своих бурых плащах; не пропустить бы, кстати, тощего старого альгвасила в коротком чёрном плаще: он не обратил никакого внимания на все происходящее и уселся в углу, прилежно пищучи в тусклом свете большой медной лампады, словно во дни Дон Кихота.

The following morning was bright and balmy, as a May morning ought to be, according to the poets.

Настало утро, яркое и душистое, самое что ни на есть майское утро, если верить поэтам.

Leaving Arahal at seven o’clock, with all the posada at the door to cheer us off, we pursued our way through a fertile country, covered with grain and beautifully verdant; but which in summer, when the harvest is over and the fields parched and brown, must be monotonous and lonely; for, as in our ride of yesterday, there were neither houses nor people to be seen.

Арахаль мы покинули в семь часов, и весь постоялый двор вышел нас провожать; мы отправились своим путём плодородными полями, засеянными пшеницей и заросшими травой, полями, которые летом, к концу жатвы, лежат пересохшие, унылые и печальные: кругом нет ведь ни домов, ни людей, словно на давешнем переходе.

The latter all congregate in villages and strongholds among the hills, as if these fertile plains were still subject to the ravages of the Moor.

Люди попрятались по нагорным деревенькам и крепостям: можно подумать, что эти плодородные долины все ещё ждут набегов мавра.

At noon we came to where there was a group of trees, beside a brook in a rich meadow.

К полудню мы оказались возле купы деревьев у заросшего ручья.

Here we alighted to make our mid-day meal.

Здесь мы остановились перекусить.

It was really a luxurious spot, among wild flowers and aromatic herbs, with birds singing around us.

Место было прекрасное, среди пышных цветов и душистых трав, а кругом пели птицы.

Knowing the scanty larders of Spanish inns, and the houseless tracts we might have to traverse, we had taken care to have the alforjas of our squire well stocked with cold provisions, and his bota, or leathern bottle, which might hold a gallon, filled to the neck with choice Valdepeñas wine.

Зная, что испанские трактиры бедны и что ехать нам по безлюдной местности, мы уж постарались набить альфорхи нашего оруженосца запасами провизии, а его бота -кожаная бутыль, вмещавшая чуть ли не галлон, – была доверху наполнена изысканным вальдепеньяским вином.

As we depended more upon these for our well-being than even his trabuco, we exhorted him to be more attentive in keeping them well charged; and I must do him the justice to say that his namesake, the trencher-loving Sancho Panza, was never a more provident purveyor.

От этого наше благополучие зависело даже больше, чем от его трабуко, и мы прямо-таки заклинали его не оставлять заботами сумки и бутыль; и надо отдать ему должное – даже его тёзка, запасливый Санчо Панса был не столь ревностным добытчиком.

Though the alforjas and the bota were frequently and vigorously assailed throughout the journey, they had a wonderful power of repletion, our vigilant squire sacking everything that remained from our repasts at the inns, to supply these junketings by the road-side, which were his delight.

Хотя и альфорхи и бота то и дело старательно опустошались, у них было чудесное свойство восполнения, ибо наш недремлющий оруженосец прибирал все, что оставалось от гостиничных трапез, для придорожных пиршеств, до которых он был превеликий охотник.

On the present occasion he spread quite a sumptuous variety of remnants on the greensward before us, graced with an excellent ham brought from Seville; then, taking his seat at a little distance, he solaced himself with what remained in the alforjas.

Он разложил перед нами на траве роскошную закуску, гвоздём которой был изумительный севильский окорок, и, отсев подальше, угощался остатками из глубин сумок.

A visit or two to the bota made him as merry and chirruping as a grasshopper filled with dew.

Раз-другой приложившись к боте, он возвеселился и застрекотал, словно кузнечик, опившийся росы.

On my comparing his contents of the alforjas to Sancho’s skimming of the flesh-pots at the wedding of Cammacho, I found he was well versed in the history of Don Quixote, but, like many of the common people of Spain, firmly believed it to be a true history.

Я заметил, что он набивает свои альфорхи так же, как Санчо снимал пробу на свадьбе Камачо; оказалось, что он не худо знает историю Дон Кихота и, подобно многим простым испанцам, почитает её подлинной.

“All that happened a long time ago, Señor,” said he, with an inquiring look.

– Все это было давным-давно, сеньор, – сказал он с вопросительным видом.

“A very long time,” I replied.

– Да, очень давно, – отвечал я.

“I dare say more than a thousand years,”—still looking dubiously.

– Пожалуй, больше тысячи лет назад, – но все ещё с некоторым сомнением во взгляде.

“I dare say not less.”

– Пожалуй, не меньше.

The squire was satisfied.

Оруженосец остался доволен.

Nothing pleased the simple-hearted varlet more than my comparing him to the renowned Sancho for devotion to the trencher; and he called himself by no other name throughout the journey.

Нашему простодушному слуге необычайно льстило сравнение с Санчо, который тоже был не дурак закусить, и всю дорогу он сам себя иначе не называл.

Our repast being finished, we spread our cloaks on the greensward under the tree, and took a luxurious siesta in the Spanish fashion.

Покончив с едой, мы расстелили плащи на лужайке под деревом и на славу отдохнули, по испанскому обычаю.

The clouding up of the weather, however, warned us to depart, and a harsh wind sprang up from the southeast.

Между тем небо затянуло и с юго-востока подул резкий ветер; мешкать не следовало.

Towards five o’clock we arrived at Osuna, a town of fifteen thousand inhabitants, situated on the side of a hill, with a church and a ruined castle.

К пяти часам мы прибыли в Осуну, расположенный на откосе город с пятнадцатитысячным населением, церковью и разрушенным замком.

The posada was outside of the walls; it had a cheerless look.

Подворье было за городом и выглядело довольно сумрачно.

The evening being cold, the inhabitants were crowded round a brasero in a chimney-corner; and the hostess was a dry old woman, who looked like a mummy.

Вечер выдался холодный, постояльцы теснились в углу, поближе к брасеро , где хозяйничала иссохшая старуха, похожая на мумию.

Every one eyed us askance as we entered, as Spaniards are apt to regard strangers; a cheery, respectful salutation on our part, caballeroing them and touching our sombreros, set Spanish pride at ease; and when we took our seat among them, lit our cigars, and passed the cigar-box round among them, our victory was complete.

Встретили нас косыми взглядами, как и принято у испанцев встречать чужаков, но мы дружелюбно и почтительно приветствовали милостивых государей, прикоснувшись к полям сомбреро, и тем потрафили испанской гордости; когда же мы уселись среди них, запалили сигары и пустили портсигар по кругу, победа была полная.

I have never known a Spaniard, whatever his rank or condition, who would suffer himself to be outdone in courtesy; and to the common Spaniard the present of a cigar (puro) is irresistible.

Я не знавал такого испанца, чтобы позволил превзойти себя в любезности, а предложить здешнему простолюдину сигару (пуро) – значит стать его приятелем.

Care, however, must be taken never to offer him a present with an air of superiority and condescension; he is too much of a caballero to receive favors at the cost of his dignity.

Только упаси вас бог предлагать её высокомерно-снисходительно: всякий из них кабальеро и не поступится достоинством ради подачки.

Leaving Osuna at an early hour the next morning, we entered the sierra or range of mountains.

Наутро, покинув Осуну в ранний час, мы углубились в горы.

The road wound through picturesque scenery, but lonely; and a cross here and there by the road-side, the sign of a murder, showed that we were now coming among the “robber haunts.”

Извилистый путь вёл по живописной, но безлюдной местности; за обочиной там и сям возникали кресты, свидетельства преступлений: мы вступали в «разбойные пределы».

This wild and intricate country, with its silent plains and valleys intersected by mountains, has ever been famous for banditti.

Этот дикий и глухой край безмолвных долин и логовин, разделённых горными кряжами, издавна славен своими бандитами.

It was here that Omar Ibn Hassan, a robber-chief among the Moslems, held ruthless sway in the ninth century, disputing dominion even with the caliphs of Cordova.

В девятом столетии здесь правил беспощадною рукой мусульманский разбойничий главарь Омар ибн Гассан, непокорный даже халифам кордовским.

This too was a part of the regions so often ravaged during the reign of Ferdinand and Isabella by Ali Atar, the old Moorish alcayde of Loxa, father-in-law of Boabdil, so that it was called Ali Atar’s garden, and here “Jose Maria,” famous in Spanish brigand story, had his favorite lurking-places.

Во времена Фердинанда и Изабеллы сюда вторгался частыми набегами Али Атар, старый мавританский властитель твердыни Лоха, тесть Боабдила, и места эти были прозваны «садом Али Атара»; здесь скрывался знаменитый испанский головорез Хосе Мария.

In the course of the day we passed through Fuente la Piedra, near a little salt lake of the same name, a beautiful sheet of water, reflecting like a mirror the distant mountains.

Днём мы перебрались через Фуэнте ла Пьедра неподалёку от соленого озерца с тем же названием; в его овальной глади как в зеркале застыло отражение дальних гор.

We now came in sight of Antiquera, that old city of warlike reputation, lying in the lap of the great sierra which runs through Andalusia.

И тут мы завидели Антекеру, древний город воителей, укрытый в лоне мощной сьерры, пересекающей Андалузию.

A noble Vega spread out before it, a picture of mild fertility set in a frame of rocky mountains.

Он лежал в долине, являвшей картину пышного плодородия, в обрамленье скалистых гор.

Crossing a gentle river we approached the city between hedges and gardens, in which nightingales were pouring forth their evening song.

Миновав тихую речку, мы поехали вдоль живых изгородей, мимо садов, где заливались вечерние соловьи.

About nightfall we arrived at the gates.

К ночи мы достигли городских ворот.

Everything in this venerable city has a decidedly Spanish stamp.

В этом старинном городе все было как искони.

It lies too much out of the frequented track of foreign travel to have its old usages trampled out.

Слишком он далеко отстоит от торных путей, и торговые караваны не вытоптали здесь давних обычаев.

Here I observed old men still wearing the montero, or ancient hunting-cap, once common throughout Spain; while the young men wore the little round-crowned hat, with brim turned up all round, like a cup turned down in its saucer; while the brim was set off with little black tufts like cockades.

Я увидел стариков, на чьих головах, как прежде, красовалось монтеро, стародавняя охотничья шапка, когда-то обычная повсюду в Испании; молодёжь носила маленькие шляпы с круглой тульею и подвернутыми кверху полями, как опрокинутые чашки на блюдечках; шляпы украшали чёрные банты, словно кокарды.

The women, too, were all in mantillas and basquinas.

Женщины все были в мантильях и баскиньях.

The fashions of Paris had not reached Antiquera.

Парижские моды не достигли Антекеры.

Pursuing our course through a spacious street, we put up at the posada of San Fernando.

Мы ехали по широкой улице и остановились у подворья Сан Фернандо.

As Antiquera, though a considerable city, is, as I observed, somewhat out of the track of travel, I had anticipated bad quarters and poor fare at the inn.

Антекера хоть и солидный город но, как уже было замечено, стоит в стороне от больших дорог, и я предвидел жалкое помещение и предвкушал дурную пищу.

I was agreeably disappointed, therefore, by a supper-table amply supplied, and what were still more acceptable, good clean rooms and comfortable beds.

Однако я приятно обманулся: нас ждал обильный стол и, что ещё важнее, уютные, чистые комнатушки и мягкие постели.

Our man Sancho felt himself as well off as his namesake when he had the run of the duke’s kitchen, and let me know, as I retired for the night, that it had been a proud time for the alforjas.

Санчо чувствовал себя, словно собственный тёзка, когда тот добрался до герцогской кухни, и мне было сообщено перед ночлегом, что альфорхи полным-полнешеньки.

Early in the morning (May 4th) I strolled to the ruins of the old Moorish castle, which itself had been reared on the ruins of a Roman fortress.

На другое утро мая) я совершил раннюю прогулку к развалинам старого мавританского замка, который был в своё время воздвигнут на руинах римской крепости.

Here, taking my seat on the remains of a crumbling tower, I enjoyed a grand and varied landscape, beautiful in itself, and full of storied and romantic associations; for I was now in the very heart of the country famous for the chivalrous contests between Moor and Christian.

Здесь, усевшись на развалинах осыпающейся башни, я насладился великолепным и многокрасочным зрелищем, которое прекрасно само по себе и вдобавок овеяно романтической памятью и туманными легендами, ибо я был в самом сердце края, славного битвами мавританских и христианских витязей.

Below me, in its lap of hills, lay the old warrior city so often mentioned in chronicle and ballad.

Подо мною, в горной теснине простёрся древний воинственный город, столь часто упоминавшийся в летописях и балладах.

Out of yon gate and down yon hill paraded the band of Spanish cavaliers, of highest rank and bravest bearing, to make that foray during the war and conquest of Granada, which ended in the lamentable massacre among the mountains of Malaga, and laid all Andalusia in mourning.

Вон из тех ворот, вон по тому склону прогарцевал отряд испанских кабальеро, храбрейших и знатнейших: они отправились покорять Гранаду и все были иссечены в горах Малаги, и вся Андалузия погрузилась в траур.

Beyond spread out the Vega, covered with gardens and orchards and fields of grain and enamelled meadows, inferior only to the famous Vega of Granada.

А за воротами простёрлась долина – сады, поля, луга, – уступающая прелестью разве что прославленной долине Гранадской.

To the right the Rock of the Lovers stretched like a cragged promontory into the plain, whence the daughter of the Moorish alcayde and her lover, when closely pursued, threw themselves in despair.

Справа над долиною высился кряж и нависала Скала Влюблённых, откуда бросились дочь мавританского властителя и её несчастный любовник, когда их настигла погоня.

The matin peal from church and convent below me rang sweetly in the morning air, as I descended.

Когда я шёл вниз, из церкви и монастыря под горой вознёсся призыв к заутрене.

The market-place was beginning to throng with the populace, who traffic in the abundant produce of the vega; for this is the mart of an agricultural region.

На базарной площади уже собирался и толпился народ, торгующий щедрыми плодами долины, ибо здесь находится главный окрестный рынок.

In the market-place were abundance of freshly plucked roses for sale; for not a dame or damsel of Andalusia thinks her gala dress complete without a rose shining like a gem among her raven tresses.

В изобилии продаются свежесорванные розы: ведь андалузянке, замужней и незамужней, нужна, для завершения наряда, роза в иссиня-чёрных волосах.

On returning to the inn I found our man Sancho in high gossip with the landlord and two or three of his hangers-on.

Вернувшись на подворье, я застал нашего Санчо в оживлённой беседе с хозяином гостиницы и двумя-тремя его прихлебателями.

He had just been telling some marvellous story about Seville, which mine host seemed piqued to match with one equally marvellous about Antiquera.

Санчо как раз досказал какую-то чудную историю про Севилью, и хозяин, видно, решил, что надо рассказать что-нибудь не хуже и про Антекеру.

There was once a fountain, he said, in one of the public squares, called Il fuente del toro , (the fountain of the bull,) because the water gushed from the mouth of a bull’s head, carved of stone. Underneath the head was inscribed,—

Когда-то, поведал он, на одной городской площади был фонтан под названием El fuente del toro (бычий фонтан), потому что вода хлестала из пасти быка, чья голова была изваяна из камня.

En frente del toro Se hallen tesoro.

А под изваянной головой было высечено:

(In front of the bull there is treasure.)

(Во лбу у быка таится сокровище).

Many digged in front of the fountain, but lost their labor and found no money.

Многие рыли землю у фонтана, но трудились попусту и денег не нашли.

At last one knowing fellow construed the motto a different way.

Наконец один умник истолковал надпись иначе.

It is in the forehead (frente) of the bull that the treasure is to be found, said he to himself, and I am the man to find it.

Во лбу (frente) быка, а не где-нибудь нужно искать сокровище, вот он его и найдёт.

Accordingly he came, late at night, with a mallet, and knocked the head to pieces; and what do you think he found?

Явился он с молотком поздно ночью и разнёс бычью голову вдребезги. И что же, вы думаете, он там нашёл?

“Plenty of gold and diamonds!”

– Золото и брильянты! –

cried Sancho eagerly.

взволнованно выкрикнул Санчо.

“He found nothing,” rejoined mine host, dryly, “and he ruined the fountain.”

– Ничего не нашёл, – сухо возразил хозяин. – И фонтана не стало.

Here a great laugh was set up by the landlord’s hangers-on; who considered Sancho completely taken in by what I presume was one of mine host’s standing jokes.

Прихлебатели хозяина разразились хохотом: Санчо попросту поддели дежурной хозяйской шуточкой.

Leaving Antiquera at eight o’clock, we had a delightful ride along the little river, and by gardens and orchards fragrant with the odors of spring and vocal with the nightingale.

Мы покинули Антекеру в восемь утра и ехали вдоль речушки, мимо садов и цветников, источающих весенние ароматы и звенящих соловьиным пением.

Our road passed round the Rock of the Lovers (el peñon de los enamorados), which rose in a precipice above us. In the course of the morning we passed through Archidona, situated in the breast of a high hill, with a three-pointed mountain towering above it, and the ruins of a Moorish fortress.

Мы обогнули Скалу Влюблённых (el pefion de los enamorados), a утром миновали высокогорный городок Арчидона; над ним вздымалась гора о трёх вершинах и высились развалины мавританской крепости.

It was a great toil to ascend a steep stony street leading up into the city, although it bore the encouraging name of Calle Real del Llano (the royal street of the plain), but it was still a greater toil to descend from this mountain city on the other side.

Немалым трудом далась нам крутая каменистая улица, которая вела в город, хоть она и носила бодрое имя Калье Реаль дель Льяно (Королевская Равнинная улица), но ещё труднее было спускаться по другому склону.

At noon we halted in sight of Archidona, in a pleasant little meadow among hills covered with olive-trees.

В полдень мы сделали привал в виду Арчидоны на чудесной лужайке, окружённой пригорками в оливах.

Our cloaks were spread on the grass, under an elm by the side of a bubbling rivulet; our horses were tethered where they might crop the herbage, and Sancho was told to produce his alforjas.

Плащи наши были расстелены под вязом, возле говорливого ручейка, стреноженные лошади паслись на сочной траве; дошёл черед до сумок Санчо.

He had been unusually silent this morning ever since the laugh raised at his expense, but now his countenance brightened, and he produced his alforjas with an air of triumph.

Все утро он был непривычно молчалив – с тех самых пор, как его выставили на смех, но теперь его лицо просветлело, и он победоносно взялся за свои альфорхи.

They contained the contributions of four days’ journeying, but had been signally enriched by the foraging of the previous evening in the plenteous inn at Antiquera; and this seemed to furnish him with a set-off to the banter of mine host.

За четыре дня в них поднакопилось изрядно, а особенно они пополнились накануне вечером, в изобильном трактире Антекеры: тут-то наш Санчо и сквитался с шутником-хозяином.

En frente del toro Se hallen tesoro

Sе hallen tesoro, –

would he exclaim, with a chuckling laugh, as he drew forth the heterogeneous contents one by one, in a series which seemed to have no end.

восклицал он, заливаясь смехом и являя то да се на свет божий нескончаемой чередой.

First came forth a shoulder of roasted kid, very little the worse for wear; then an entire partridge; then a great morsel of salted codfish wrapped in paper; then the residue of a ham; then the half of a pullet, together with several rolls of bread, and a rabble rout of oranges, figs, raisins, and walnuts.

Сначала показалась баранья лопатка, почти совсем свежая, за нею цельная куропатка, затем здоровенный кусок соленой трески в бумаге, потом остаток окорока и полцыпленка, а уж заодно несколько бутылок и россыпь апельсинов, инжира, орехов и винограда.

His bota also had been recruited with some excellent wine of Malaga.

Бота его была полна отменной малаги.

At every fresh apparition from his larder, he would enjoy our ludicrous surprise, throwing himself back on the grass, shouting with laughter, and exclaiming, “Frente del toro!—frente del toro!

Вынимая свои запасы, он наслаждался нашим преувеличенным удивлением, с хохотом опрокидывался навзничь на траву и вскрикивал:

Ah, Señors, they thought Sancho a simpleton at Antiquera; but Sancho knew where to find the tesoro..”

сеньоры, они там, в Антекере, посчитали Санчо простаком; нет, Санчо знает, где искать tesoro!»)

While we were diverting ourselves with his simple drollery, a solitary beggar approached, who had almost the look of a pilgrim.

Пока мы развлекались этим незатейливым шутовством, к нам приблизился нищий, с пышной седой бородой, похожий на странника.

He had a venerable gray beard, and was evidently very old, supporting himself on a staff, yet age had not bowed him down; he was tall and erect, and had the wreck of a fine form.

Он опирался на посох, но преклонные года не согнули его: высокий и прямой, он был когда-то, верно, сложен на диво.

He wore a round Andalusian hat, a sheep-skin jacket, and leathern breeches, gaiters, and sandals.

На нем были круглая андалузская шляпа, овчинная куртка, кожаные штаны, гетры и сандалии.

His dress, though old and patched, was decent, his demeanor manly, and he addressed us with the grave courtesy that is to be remarked in the lowest Spaniard.

Платье его, старое и латаное, все же выглядело прилично, осанка горделивая, и обратился он к нам с суровой вежливостью, присущей любому испанцу.

We were in a favorable mood for such a visitor; and in a freak of capricious charity gave him some silver, a loaf of fine wheaten bread, and a goblet of our choice wine of Malaga. He received them thankfully, but without any grovelling tribute of gratitude.

Гость был как раз ко времени, и в приливе прихотливого сострадания мы одарили его серебряной мелочью, дали ему сдобную булку и предложили бокал изысканной малаги.

Tasting the wine, he held it up to the light, with a slight beam of surprise in his eye; then quaffing it off at a draught, “It is many years,” said he, “since I have tasted such wine.

Он поблагодарил без малейшей льстивости или приниженности. Отведав вина, он несколько удивленно поглядел бокал на свет и, осушив его одним глотком, сказал: «Такого вина мне много лет не доводилось пробовать.

It is a cordial to an old man’s heart.”

Это отрада стариковскому сердцу».

Then, looking at the beautiful wheaten loaf, “ bendito sea tal pan! ”

И затем, взглянув на сдобную булку:

“blessed be such bread!”

(«Благословен будь сей хлеб!») –

So saying, he put it in his wallet.

и с этими словами положил её в котомку.

We urged him to eat it on the spot.

Мы уговаривали его поесть не откладывая.

“No, Señors,” replied he, “the wine I had either to drink or leave; but the bread I may take home to share with my family.”

«Нет, сеньоры, отвечал он, – вино нужно было выпить либо отказаться, а хлеб я с вашего позволения отнесу домой и поделюсь со своими».

Our man Sancho sought our eye, and reading permission there, gave the old man some of the ample fragments of our repast, on condition, however, that he should sit down and make a meal.

Санчо вопросительно поглядел на нас и, поняв, что мы не против, уделил старику от нашей изобильной трапезы на условии, что он сядет и поест.

He accordingly took his seat at some little distance from us, and began to eat slowly, and with a sobriety and decorum that would have become a hidalgo.

Тотуселся чуть поодаль и принялся есть – неспешно, опрятно и чинно, под стать идальго.

There was altogether a measured manner and a quiet self-possession about the old man, that made me think that he had seen better days: his language too, though simple, had occasionally something picturesque and almost poetical in the phraseology.

Судя по его сдержанности и спокойному достоинству, мне подумалось, что он знавал лучшие дни; речь его была хоть и проста, однако ж порою красочна, почти даже поэтична.

I set him down for some broken-down cavalier.

Я принял было его за обнищавшего дворянина.

I was mistaken; it was nothing but the innate courtesy of a Spaniard, and the poetical turn of thought and language often to be found in the lowest classes of this clear-witted people.

И ошибся: учтивость – врождённая черта испанца, а поэтические обороты мысли и речи не редкость встретить и в самых низших слоях этого народа с ясною головой.

For fifty years, he told us, he had been a shepherd, but now he was out of employ and destitute.

Он рассказал нам, что пятьдесят лет был пастухом, а теперь его никто не нанимает, вот он и дошёл до крайности.

“When I was a young man,” said he, “nothing could harm or trouble me; I was always well, always gay; but now I am seventy-nine years of age, and a beggar, and my heart begins to fail me.”

«В молодости, – сказал он, – все мне было в радость и на пользу, всегда я был здоров и весел, а нынче, семидесяти девяти лет от роду, пришлось пойти по миру, и на сердце у меня скорбь».

Still he was not a regular mendicant: it was not until recently that want had driven him to this degradation; and he gave a touching picture of the struggle between hunger and pride, when abject destitution first came upon him.

И все же покамест он не живет подаянием, лишь недавно нужда довела его до нищенства; и он трогательно описал, как голод боролся в нем с гордостью, когда мера его лишений переполнилась.

He was returning from Malaga without money; he had not tasted food for some time, and was crossing one of the great plains of Spain, where there were but few habitations.

Он возвращался из Малаги без гроша, несколько дней ничего не ел, и путь его лежал по малолюдной равнине.

When almost dead with hunger, he applied at the door of a venta or country inn.

Полумёртвый от голода, он попросил подаяния у дверей венты, деревенской харчевни.

Perdón usted por Dios hermano! ” (

рог Dios hermano!» (

(Excuse us, brother, for God’s sake!)

(«Прости бога ради, брате!») –

was the reply — the usual mode in Spain of refusing a beggar.

услышал он в ответ – так в Испании принято отказывать нищим.

“I turned away,” said he, “with shame greater than my hunger, for my heart was yet too proud.

«Я отпрянул, – сказал он, – и стыд заглушил голод, ибо сердце моё ещё не смирилось.

I came to a river with high banks, and deep, rapid current, and felt tempted to throw myself in: ‘

Я пришёл к быстрой и глубокой реке с крутыми берегами, и у меня было искушение броситься в неё:

‘What should such an old, worthless, wretched man as I live for?’

«Зачем жить такому никчёмному, жалкому старику?»

But when I was on the brink of the current, I thought on the blessed Virgin, and turned away.

Но на краю обрыва я подумал о блаженной Приснодеве и побрёл дальше.

I travelled on until I saw a country-seat at a little distance from the road, and entered the outer gate of the court-yard.

Я шёл и шёл и завидел усадьбу невдалеке от дороги, свернул и зашёл во двор.

The door was shut, but there were two young señoras at a window.

Дверь была на запоре, но из окна выглянули две молодые сеньоры.

I approached and begged;—‘ Perdón usted por Dios hermano! ’—

Я приблизился и попросил милостыню. «Perdon listed рог Dios, hermano!» –

’—and the window closed.

и окошко затворилось.

I crept out of the court-yard, but hunger overcame me, and my heart gave way:

Я поплёлся было со двора, но голод одолел меня, и я пал духом:

I thought my hour at hand, so I laid myself down at the gate, commended myself to the Holy Virgin, and covered my head to die.

решив, что пробил мой час, я лёг у ворот, препоручил душу пресвятой деве, укрыл лицо и приготовился умереть.

In a little while afterwards the master of the house came home: seeing me lying at his gate, he uncovered my head, had pity on my gray hairs, took me into his house, and gave me food.

Вскорости вернулся хозяин усадьбы; он заметил, что я лежу возле ворот, заглянул мне в лицо, сжалился над моими сединами, ввёл в свой дом и накормил.

So, Señors, you see that one should always put confidence in the protection of the Virgin.”

Как видите, сеньоры, никогда не нужно отчаиваться в заступничестве Приснодевы».

The old man was on his way to his native place, Archidona, which was in full view on its steep and rugged mountain.

Старик возвращался в Арчидону, свой родной город, отчётливо видный на обрывистом крутогорье.

He pointed to the ruins of its castle.

Он указал на развалины замка.

“That castle,” he said, “was inhabited by a Moorish king at the time of the wars of Granada.

«Во времена войн за Гранаду – сказал он, – в этом замке жил один мавританский владыка.

Queen Isabella invaded it with a great army; but the king looked down from his castle among the clouds, and laughed her to scorn!

Королева Изабелла вторглась в Гранаду с большим войском, но царь поглядел на них из своего заоблачного замка и презрительно рассмеялся.

Upon this the Virgin appeared to the queen, and guided her and her army up a mysterious path in the mountains, which had never before been known.

Тогда королеве явилась Приснодева и повела войско в гору таинственной тропой, дотоле неведомой.

When the Moor saw her coming, he was astonished, and springing with his horse from a precipice, was dashed to pieces!

И при виде их поражённый мавр низвергся на коне в пропасть и разбился вдребезги.

The marks of his horse’s hoofs,” said the old man, “are to be seen in the margin of the rock to this day.

Следы копыт его коня, – сказал старик, – до сих пор видны на краю скалы.

And see, Señors, yonder is the road by which the queen and her army mounted:

Смотрите, сеньоры, вон тем путём взошла королева с войском:

you see it like a ribbon up the mountain’s side; but the miracle is, that, though it can be seen at a distance, when you come near it disappears!”

видите, он словно лентой обвивает гору, но вот чудо-то: издали его видно, а вблизи он исчезает!»

The ideal road to which he pointed was undoubtedly a sandy ravine of the mountain, which looked narrow and defined at a distance, but became broad and indistinct on an approach.

Небывалая дорога, на которую он указывал, была, конечно, песчаной горной логовиной, которая издали казалась узкой и ровной, а вблизи ширилась и терялась.

As the old man’s heart warmed with wine and wassail, he went on to tell us a story of the buried treasure left under the castle by the Moorish king.

Сердце старика было согрето вином и закуской, и ой стал рассказывать нам историю о зарытых сокровищах, оставленных мавританским царём.

His own house was next to the foundations of the castle.

Его собственный дом был рядом с замком.

The curate and notary dreamed three times of the treasure, and went to work at the place pointed out in their dreams.

Священнику и нотариусу трижды приснились сокровища, и они отправились копать на указанном во снах месте.

His own son-in-law heard the sound of their pickaxes and spades at night.

Собственный его зять слышал, как они копали ночь за ночью.

What they found, nobody knows; they became suddenly rich, but kept their own secret.

До чего докопались, никто этого не знает; но оба вдруг разбогатели, и никто не ведает почему.

Thus the old man had once been next door to fortune, but was doomed never to get under the same roof.

Вот как однажды старику чуть не улыбнулось счастье, но увы…

I have remarked that the stories of treasure buried by the Moors, so popular throughout Spain, are most current among the poorest people.

Я заметил, что истории о мавританских сокровищах, столь обычные во всей Испании, более всего по сердцу простолюдинам.

Kind nature consoles with shadows for the lack of substantials.

Нужно же хотя бы призрачное утешение.

The thirsty man dreams of fountains and running streams; the hungry man of banquets; and the poor man of heaps of hidden gold:

Жаждущий мечтает о фонтанах и потоках, голодный – о пиршествах, а бедняк – о грудах золота:

nothing certainly is more opulent than the imagination of a beggar.

нет щедрее воображения нищего.

Our afternoon’s ride took us through a steep and rugged defile of the mountains, called Puerte del Rey, the Pass of the King; being one of the great passes into the territories of Granada, and the one by which King Ferdinand conducted his army.

К вечеру мы выбрались из обрывистой и скалистой теснины, именуемой Puerto del Rey – дорога короля: это один из больших перевалов в Гранаду, и король Фердинанд провёл здесь свою армию.

Towards sunset the road, winding round a hill, brought us in sight of the famous little frontier city of Loxa, which repulsed Ferdinand from its walls.

Мы ехали вверх по дороге, опоясывающей горный склон, и к закату оказались на плато, откуда видна была воинственная твердыня Лоха, от стен которой отступил Фердинанд.

Its Arabic name implies guardian, and such it was to the Vega of Granada, being one of its advanced guards.

Арабское её название обозначает крепость, и она стерегла и охраняла Гранадскую долину как форпост.

It was the stronghold of that fiery veteran, old Ali Atar, father-in-law of Boabdil; and here it was that the latter collected his troops, and sallied forth on that disastrous foray which ended in the death of the old alcayde and his own captivity.

Здесь властвовал буйный ветеран, старый Али Атар, тесть Боабдила, здесь Боабдил собрал войско и двинул его в тот злосчастный набег, который кончился смертью престарелого вождя и пленением молодого.

From its commanding position at the gate, as it were, of this mountain-pass, Loxa has not unaptly been termed the key of Granada.

Недаром Лоха воздвиглась, словно часовой, у врат перевала, недаром называлась ключом Гранады.

It is wildly picturesque; built along the face of an arid mountain.

Есть в ней диковатая живописность:

The ruins of a Moorish alcazar or citadel crown a rocky mound which rises out of the centre of the town.

она выстроена посреди каменистых осыпей. Руины мавританского крепостного замка венчают уступ, образующий центр города.

The river Xenil washes its base, winding among rocks, and groves, and gardens, and meadows, and crossed by a Moorish bridge.

У подножия горы, извиваясь по ущельям, омывая рощи, сады и луга, течёт река Хениль, пересечённая мавританским мостом.

Above the city all is savage and sterile, below is the richest vegetation and the freshest verdure.

Выше города – дикая пустошь, ниже – пышная растительность и свежайшая зелень.

Подобный же контраст являет и река:

above the bridge it is placid and grassy, reflecting groves and gardens; below it is rapid, noisy, and tumultuous.

до моста она широко и плавно струится между травянистых берегов, отражая рощи и сады, за мостом становится быстрой, шумной и бурливой.

The Sierra Nevada, the royal mountains of Granada, crowned with perpetual snow, form the distant boundary to this varied landscape, one of the most characteristic of romantic Spain.

Кругозор замыкают снежные вершины царственной Сьерры-Невады – столь многообразен один из самых характерных пейзажей романтической Испании.

Alighting at the entrance of the city, we gave our horses to Sancho to lead them to the inn, while we strolled about to enjoy the singular beauty of the environs.

Спешившись у городских ворот, мы поручили Санчо отвести наших лошадей на постоялый двор, а сами прошлись, любуясь неповторимой красотой окрестности.

As we crossed the bridge to a fine alameda, or public walk, the bells tolled the hour of orison.

Мост вывел нас в чудесную аламеду, прогулочную аллею, и колокола возвестили молитвенный час.

At the sound the wayfarers, whether on business or pleasure, paused, took off their hats, crossed themselves, and repeated their evening prayer: a pious custom still rigidly observed in retired parts of Spain.

При этом звуке прохожие, гулявшие или спешившие по делам, останавливались, обнажали головы, крестились и читали вечернюю молитву; сей благочестивый обычай доныне строго соблюдается в глубине Испании.

Altogether it was a solemn and beautiful evening scene, and we wandered on as the evening gradually closed, and the new moon began to glitter between the high elms of the alameda.

Зрелище было торжественное и прекрасное; мы бродили, пока не смерклось, и юная луна заблистала над высокими верхушками вязов вдоль аллеи.

We were roused from this quiet state of enjoyment by the voice of our trusty squire hailing us from a distance.

Наши тихие услады были прерваны голосом верного оруженосца, окликавшего нас издали.

He came up to us, out of breath.

Он нагнал нас, вконец запыхавшись:

“Ah, Señores,” cried he, “el pobre Sancho no es nada sin Don Quixote.” (

воскликнул он. – El pobre Sancho no es nada sin Don Quixote!» (

(Ah, Señors, poor Sancho is nothing without Don Quixote.)

сеньоры! Что такое бедняга Санчо без Дон Кихота!»)

He had been alarmed at our not coming to the inn; Loxa was such a wild mountain place, full of contrabandistas, enchanters, and infiernos; he did not well know what might have happened, and set out to seek us, inquiring after us of every person he met, until he traced us across the bridge, and, to his great joy, caught sight of us strolling in the alameda.

Он был встревожен нашим затянувшимся отсутствием: Лоха ведь такая горная глушь, здесь полно контрабандистов, колдунов и всякой чертовни; он не мог взять в толк, что приключилось, отправился нас искать, расспрашивая каждого встречного, проследовал через мост и, к превеликой своей радости, увидел, что мы прогуливаемся по аламеде.

The inn to which he conducted us was called the Corona, or Crown, and we found it quite in keeping with the character of the place, the inhabitants of which seem still to retain the bold, fiery spirit of the olden time.

Гостиница, куда он нас повёл, называлась «Корона» и была вполне в духе здешних мест, обитатели которых, по-видимому, сохранили смелый, огневой нрав старинных времён.

The hostess was a young and handsome Andalusian widow, whose trim basquiña of black silk, fringed with bugles, set off the play of a graceful form and round pliant limbs.

Хозяйка была молодая, красивая вдова-андалузянка в нарядной баскинье чёрного шелка, расшитой бисером и обрисовывавшей её гибкий стан и упругие округлости.

Her step was firm and elastic; her dark eye was full of fire; and the coquetry of her air, and varied ornaments of her person, showed that she was accustomed to be admired.

Поступь у неё была ровная и лёгкая, тёмные глаза обжигали, и её кокетливый вид и обилие украшений показывали, что она привыкла пленять взоры.

She was well matched by a brother, nearly about her own age; they were perfect models of the Andalusian Majo and Maja.

Под стать ей был и брат, примерно её лет; он и она являли совершенные образчики андалузских махо и махи – щёголя и щеголихи.

He was tall, vigorous, and well-formed, with a clear olive complexion, a dark beaming eye, and curling chestnut whiskers that met under his chin.

Он был высок и крепок, хорошо сложен, оливково-смуглое лицо, в глазах тёмный блеск; его курчавые каштановые бакенбарды срастались за подбородком.

He was gallantly dressed in a short green velvet jacket, fitted to his shape, profusely decorated with silver buttons, with a white handkerchief in each pocket.

Одет он был щёголем: короткий зелёный бархатный камзол по фигуре, унизанный серебряными пуговицами, из карманов виднелись белые платки.

He had breeches of the same, with rows of buttons from the hips to the knees; a pink silk handkerchief round his neck, gathered through a ring, on the bosom of a neatly plaited shirt; a sash round the waist to match; bottinas, or spatter-dashes, of the finest russet leather, elegantly worked, and open at the calf to show his stocking; and russet shoes, setting off a well-shaped foot.

Панталоны такие же, с рядами пуговиц от бедра до колена; шея повязана красным шёлковым платком, пропущенным в кольцо на плоёном нагруднике сорочки; опоясан кушаком того же цвета; боттинас, или длинные гетры мягкой коричневой кожи отменной выделки, с проймами на икрах, чтоб видны были чулки; и коричневые туфли, облегавшие его точёную стопу.

As he was standing at the door, a horseman rode up and entered into low and earnest conversation with him.

Когда он стоял у дверей, к нему подъехал всадник, одетый в том же роде и едва ли не с тем же щегольством, и завязался негромкий, доверительный разговор.

He was dressed in a similar style, and almost with equal finery; a man about thirty, square-built, with strong Roman features, handsome, though slightly pitted with the small-pox; with a free, bold, and somewhat daring air.

То был мужчина лет тридцати, коренастый, с резкими правильными чертами красивого лица, чуть тронутого оспой; глядел он смело, открыто и немного дерзко.

His powerful black horse was decorated with tassels and fanciful trappings, and a couple of broad-mouthed blunderbusses hung behind the saddle.

На его массивном чёрном скакуне была узорчатая сбруя в кистях и пронизях, за седлом приторочены два широкоствольных мушкетона.

He had the air of one of those contrabandistas I have seen in the mountains of Ronda, and evidently had a good understanding with the brother of mine hostess; nay, if I mistake not, he was a favored admirer of the widow.

У него был вид контрабандиста, каких я видел в горах Ронды, но брат нашей хозяйки ему явно благоволил, да и сама вдовушка, по-моему, отличала его среди своих воздыхателей.

In fact, the whole inn and its inmates had something of a contrabandista aspect, and a blunderbuss stood in a corner beside the guitar.

Вообще в гостинице было что-то от притона, а в постояльцах – от контрабандистов: в углу, рядом с гитарой, стоял мушкетон.

The horseman I have mentioned passed his evening in the posada, and sang several bold mountain romances with great spirit.

Тот верховой провёл здесь весь вечер и очень недурно спел несколько молодецких горских романсов.

As we were at supper, two poor Asturians put in in distress, begging food and a night’s lodging.

Когда мы сидели за ужином, явились два полуживых бедняги астурийца, умоляя накормить их и приютить на ночь.

They had been waylaid by robbers as they came from a fair among the mountains, robbed of a horse which carried all their stock in trade, stripped of their money, and most of their apparel, beaten for having offered resistance, and left almost naked in the road.

В горах, по пути с ярмарки, их подстерегли грабители, отобрали у них лошадь со всей поклажей, деньги до гроша, избили за попытку сопротивляться и ободрали чуть не донага.

My companion, with a prompt generosity natural to him, ordered them a supper and a bed, and gave them a sum of money to help them forward towards their home.

Мой сотоварищ, со свойственной ему нерассуждающеи щедростью, тут же распорядился подать им ужин, отвести постели и снабдил их деньгами на дорогу домой.

As the evening advanced, the dramatis personæ thickened.

Чем ближе к ночи, тем больше накапливалось действующих лиц.

A large man, about sixty years of age, of powerful frame, came strolling in, to gossip with mine hostess.

Крупный мужчина лет шестидесяти, могучего телосложения, пожаловал поболтать с хозяйкой.

He was dressed in the ordinary Andalusian costume, but had a huge sabre tucked under his arm; wore large moustaches, and had something of a lofty swaggering air.

Он был в обычном андалузском костюме, только под мышкой придерживал громадную саблю; у него были пышные усы и осанисто-кичливый вид.

Every one seemed to regard him with great deference.

Все явно относились к нему с глубоким почтением.

Our man Sancho whispered to us that he was Don Ventura Rodriguez, the hero and champion of Loxa, famous for his prowess and the strength of his arm.

Наш Санчо шёпотом уведомил нас, что это не кто иной, как Дон Вентура Родригес, здешний герой и богатырь, прославленный своей доблестью и силой.

In the time of the French invasion he surprised six troopers who were asleep; he first secured their horses, then attacked them with his sabre, killed some, and took the rest prisoners.

Во времена французского нашествия он напал на шестерых спящих улан; сначала захватил лошадей, потом кинулся на солдат с саблей, одних зарубил, других взял в плен.

For this exploit the king allows him a peseta (the fifth of a duro, or dollar) per day and has dignified him with the title of Don.

За этот подвиг король положил ему на содержание песету (пятую часть дуро, или доллара) в день и пожаловал дворянство.

I was amused to behold his swelling language and demeanor.

Мне была любопытна его напыщенная речь и осанка.

He was evidently a thorough Andalusian, boastful as brave.

Как подлинный андалузец, он был хвастлив не менее, чем храбр.

His sabre was always in his hand or under his arm.

Саблю свою он то держал в руках, то прижимал под мышкой.

He carries it always about with him as a child does its doll, calls it his Santa Teresa, and says, “When I draw it, the earth trembles” (tiembla la tierra).

Он никогда не расстаётся с ней, как ребёнок с куклой, называет её «моя Санта Тереза» и говорит: «Когда я её обнажаю, земля дрожит» (

I sat until a late hour listening to the varied themes of this motley group, who mingled together with the unreserve of a Spanish posada.

Я засиделся допоздна, внимая смешанным толкам этой пёстрой компании, где царила непринуждённость испанской придорожной гостиницы.

We had contrabandista songs, stories of robbers, guerrilla exploits, and Moorish legends.

Звучали песни о контрабандистах, рассказы о грабителях и подвигах партизан, мавританские легенды:

The last were from our handsome landlady, who gave a poetical account of the infiernos, or infernal regions of Loxa,—dark caverns, in which subterranean streams and waterfalls make a mysterious sound.

это уж наша красавица хозяйка поведала поэтическую историю про Инфьернос, или Лохскую Преисподнюю – тёмные пещеры, наполненные таинственным шумом подземных потоков и водопадов.

The common people say that there are money-coiners shut up there from the time of the Moors; and that the Moorish kings kept their treasures in those caverns.

В народе говорят, что там трудятся чеканщики монет, замурованные ещё со времён мавров, и что в этих пещерах мавританские правители хранили свои сокровища.

I retired to bed with my imagination excited by all that I had seen and heard in this old warrior city.

Наконец я отправился в постель, переживая в воображении все виденное и слышанное в стенах этой древней твердыни.

Scarce had I fallen asleep when I was aroused by a horrid din and uproar, that might have confounded the hero of La Mancha himself, whose experience of Spanish inns was a continual uproar.

Едва я успел заснуть, как меня пробудил ужасный шум и гам, какой смутил бы и самого рыцаря из Ламанчи, даром что без шума не обходился ни один его постой.

It seemed for a moment as if the Moors were once more breaking into the town; or the infiernos of which mine hostess talked had broken loose.

Казалось, будто в город снова вторглись мавры или что разверзлась преисподняя о которой рассказывала хозяйка.

I sallied forth, half dressed, to reconnoitre.

Я выскочил, полуодетый, узнать, в чем дело.

It was nothing more nor less than a charivari to celebrate the nuptials of an old man with a buxom damsel.

Это была всего-навсего шутовская серенада новобрачным: некоему старцу и полногрудой девице.

Wishing him joy of his bride and his serenade, I returned to my more quiet bed, and slept soundly until morning.

Я пожелал им доброй ночи и приятной серенады, удалился на покой и крепко проспал до утра.

While dressing, I amused myself in reconnoitring the populace from my window.

Одеваясь, я с любопытством разглядывал местных жителей из окна.

There were groups of fine-looking young men in the trim fanciful Andalusian costume, with brown cloaks, thrown about them in true Spanish style, which cannot be imitated, and little round majo hats stuck on with a peculiar knowing air.

По двое, по трое расхаживали франтоватые молодые люди в причудливых андалузских нарядах, бурых плащах, закинутых на плечо в неподражаемом испанском стиле, и маленьких круглых шляпах-Махо, сбитых набекрень.

They had the same galliard look which I have remarked among the dandy mountaineers of Ronda.

У них был тот же лихой вид, что я замечал у фатоватых горцев Рорды.

Indeed, all this part of Andalusia abounds with such game-looking characters.

Вообще в этой части Андалузии сплошь попадаются такие молодцы.

They loiter about the towns and villages; seem to have plenty of time and plenty of money; “horse to ride and weapon to wear.”

Они слоняются по градам и весям: похоже, что у них пропасть времени и уйма денег; все они «с конём и при оружии».

Great gossips, great smokers, apt at touching the guitar, singing couplets to their maja belles, and famous dancers of the bolero.

Это охотники поболтать, покурить, мастера побренчать на гитаре, пропеть куплеты своим махам и особенно станцевать болеро.

Throughout all Spain the men, however poor, have a gentlemanlike abundance of leisure; seeming to consider it the attribute of a true cavaliero never to be in a hurry; but the Andalusians are gay as well as leisurely, and have none of the squalid accompaniments of idleness.

По всей Испании даже последние бедняки располагают преизбытком благородного досуга: видимо, считается, что истому кабальеро суетиться не пристало, но у андалузцев досуг бесшабашный, ничуть не похожий на вялое праздношатание.

The adventurous contraband trade which prevails throughout these mountain regions, and along the maritime borders of Andalusia, is doubtless at the bottom of this galliard character.

Это ухарство, несомненно, объясняется рискованной контрабандой – главным промыслом жителей горных областей и приморских районов Андалузии.

In contrast to the costume of these groups was that of two long-legged Valencians conducting a donkey, laden with articles of merchandise; their musket slung crosswise over his back, ready for action.

Разительно отличались от этих гуляк два длинноногих валенсианца с ослом на поводу, навьюченным рыночным товаром; поверх вьюков лежало готовое к бою ружье.

They wore round jackets (jalecos), wide linen bragas or drawers scarce reaching to the knees and looking like kilts, red fajas or sashes swathed tightly round their waists, sandals of espartal or bass weed, colored kerchiefs round their heads somewhat in the style of turbans, but leaving the top of the head uncovered; in short, their whole appearance having much of the traditional Moorish stamp.

На них были просторные кафтаны (jalecos), широкие холщовые шаровары (bragas), едва достигавшие до колен и похожие на шотландские юбки, красные fajas – кушаки, плотно обмотанные вокруг пояса, плетённые из дрока (espartal) сандалии; головы повязаны цветными платками на манер тюрбанов, но с открытой макушкой; короче, одеты они были почти что по мавританскому обычаю.

On leaving Loxa we were joined by a cavalier, well-mounted and well-armed, and followed on foot by an escopetero or musketeer.

На пути из Лохи к нам пристал кабальеро на добром коне и отлично вооруженный, в сопровождении пешего эскопетеро, или стрелка.

He saluted us courteously, and soon let us into his quality.

Он учтиво приветствовал нас, и вскоре мы познакомились ближе.

He was chief of the customs, or rather, I should suppose, chief of an armed company whose business it is to patrol the roads and look out for contrabandistas.

Он был начальником таможни, а вернее, как я полагаю, командиром отряда, патрулирующего дороги и выслеживающего контрабандистов.

The escopetero was one of his guards.

Эскопетеро был из числа его стражников.

In the course of our morning’s ride I drew from him some particulars concerning the smugglers, who have risen to be a kind of mongrel chivalry in Spain.

За время утреннего перехода я кое-что разузнал у него касательно контрабандистов, составивших в Испании нечто вроде рыцарского ордена.

They come into Andalusia, he said, from various parts, but especially from La Mancha; sometimes to receive goods, to be smuggled on an appointed night across the line at the plaza or strand of Gibraltar; sometimes to meet a vessel, which is to hover on a given night off a certain part of the coast.

По его словам, они стекаются в Андалузию со всех концов, но чаще всего из Ламанчи; иногда в назначенную ночь принимают товары, пронесённые мимо таможенных постов на берегу Гибралтара; иногда же встречают корабль, который этой ночью дрейфует у берега.

They keep together and travel in the night. In the daytime they lie quiet in barrancos, gullies of the mountains, or lonely farm-houses; where they are generally well received, as they make the family liberal presents of their smuggled wares.

Они держатся кучно и передвигаются затемно, а днём скрываются по barrancos – горным из логам, или на уединенных усадебках, где им обычно рады, потому что они щедро оделяют хозяев контрабандным добром.

Indeed, much of the finery and trinkets worn by the wives and daughters of the mountain hamlets and farm-houses are presents from the gay and open-handed contrabandistas.

И то сказать, почти все наряды и украшения, которыми щеголяют жены и дочери обитателей горных деревушек и усадеб, – подарки весёлых и тороватых контрабандистов.

Arrived at the part of the coast where a vessel is to meet them, they look out at night from some rocky point or headland.

На побережье они встречают корабль, высматривая его ночью с какой-нибудь скалы или мыса.

If they descry a sail near the shore they make a concerted signal; sometimes it consists in suddenly displaying a lantern three times from beneath the folds of a cloak.

Если неподалёку покажется парус, они подают условный сигнал – положим, трижды выставляют фонарь из-под полы плаща.

If the signal is answered, they descend to the shore and prepare for quick work.

Если на сигнал отзываются – сходят на берег и готовятся проворить дело.

The vessel runs close in; all her boats are busy landing the smuggled goods, made up into snug packages for transportation on horseback.

Корабль подплывает ближе и спускает на воду все свои шлюпки с контрабандным грузом, упакованным, как надо для вьючной перевозки.

These are hastily thrown on the beach, as hastily gathered up and packed on the horses, and then the contrabandistas clatter off to the mountains.

Тюки быстро вышвыривают, ещё быстрее подбирают и вьючат – и контрабандисты мигом исчезают в горах.

They travel by the roughest, wildest, and most solitary roads, where it is almost fruitless to pursue them.

Они пробираются самыми крутыми, неведомыми и безлюдными тропами, и преследовать их толку мало.

The custom-house guards do not attempt it:

Таможенные стражники и не преследуют:

they take a different course.

они поступают иначе.

When they hear of one of these bands returning full freighted through the mountains, they go out in force, sometimes twelve infantry and eight horsemen, and take their station where the mountain defile opens into the plain.

Прослышав, что какая-нибудь шайка возвращается с грузом через горы, они выходят сильным отрядом, – скажем, двенадцать стрелков и восемь конников, и располагаются возле исхода из горной теснины.

The infantry, who lie in ambush some distance within the defile, suffer the band to pass, then rise and fire upon them.

Стрелки устраивают засаду в самой теснине, пропускают шайку мимо, поднимаются и открывают огонь.

The contrabandistas dash forward, but are met in front by the horsemen.

Контрабандисты бросаются вперёд и натыкаются на конников.

A wild skirmish ensues.

Происходит яростная схватка.

The contrabandistas, if hard pressed, become desperate.

Попавшие в западню контрабандисты сдаваться не хотят ни за что.

Some dismount, use their horses as breastworks, and fire over their backs; others cut the cords, let the packs fall off to delay the enemy, and endeavor to escape with their steeds.

Одни спешиваются и отстреливаются из-за конских спин, как из-за насыпей, другие обрезают веревки, сбрасывают тюки, чтоб отвлечь врага, и верхом пускаются наутёк.

Some get off in this way with the loss of their packages; some are taken, horses, packages, and all; others abandon everything, and make their escape by scrambling up the mountains.

Кому-то удаётся таким образом уйти ценою поклажи, кого-то захватывают с конём и товаром, иные же бросают все и налегке карабкаются по кручам.

“And then,” cried Sancho, who had been listening with a greedy ear, “ se hacen ladrones legítimos ,”—and then they become legitimate robbers.

– И тогда, – воскликнул Санчо, внимавший жадным ухом, – se hacen ladrones legitimos (они становятся законными грабителями).

I could not help laughing at Sancho’s idea of a legitimate calling of the kind; but the chief of customs told me it was really the case that the smugglers, when thus reduced to extremity, thought they had a kind of right to take the road, and lay travellers under contribution, until they had collected funds enough to mount and equip themselves in contrabandista style.

Я от души рассмеялся над тем, как Санчо узаконил ремесло грабителя; но таможенный начальник сказал мне, что обнищавшие таким образом контрабандисты действительно считают себя вправе разбойничать, взимая мзду с проезжих, покуда не накопится денег на коня и наряд, приличествующий их ремеслу.

Towards noon our wayfaring companion took leave of us and turned up a steep defile, followed by his escopetero; and shortly afterwards we emerged from the mountains, and entered upon the far-famed Vega of Granada.

К полудню спутник наш попрощался с нами и свернул в крутое ущелье, эскопетеро за ним; вскоре после этого горы расступились, и мы выбрались в прославленную Гранадскую долину.

Our last mid-day’s repast was taken under a grove of olive-trees on the border of a rivulet.

Нашу последнюю полуденную трапезу мы вкусили под сенью олив на берегу ручейка.

We were in a classical neighborhood; for not far off were the groves and orchards of the Soto de Roma.

Мы были в местах, освящённых историей, неподалёку от рощ и садов дворца Сото де Рома.

This, according to fabulous tradition, was a retreat founded by Count Julian to console his daughter Florinda.

Легенда гласит, что выстроил его граф Хулиан, сокрывший в нем от глаз людских свою безутешную дочь Флоринду.

It was a rural resort of the Moorish kings of Granada; and has in modern times been granted to the Duke of Wellington.

Потом здесь была загородная резиденция мавританских повелителей Гранады; во времена недавние она стала местопребыванием герцога Веллингтона.

Our worthy squire made a half melancholy face as he drew forth, for the last time, the contents of his alforjas, lamenting that our expedition was drawing to a close, for, with such cavaliers, he said, he could travel to the world’s end.

Наш достойный оруженосец скроил унылую физиономию, выворачивая напоследок свои альфорхи, и пожаловался, что путь подходит к концу, а между тем с такими кабальеро он, мол, готов на край света.

Our repast, however, was a gay one; made under such delightful auspices.

Однако ж отобедали мы весело: будущее представлялось восхитительным.

The day was without a cloud.

День стоял безоблачный.

The heat of the sun was tempered by cool breezes from the mountains.

Солнечный зной умерялся прохладным дуновеньем гор.

Before us extended the glorious Vega.

Перед нами простиралась изумительная долина.

In the distance was romantic Granada surmounted by the ruddy towers of the Alhambra, while far above it the snowy summits of the Sierra Nevada shone like silver.

Вдали, над романтической Гранадой, возвышались красные башни Альгамбры и упирались в небеса сияющие серебром снежные вершины Сьерры-Невады.

Our repast finished, we spread our cloaks and took our last siesta al fresco , lulled by the humming of bees among the flowers and the notes of doves among the olive-trees.

Покончив с едой, мы расстелили плащи и устроили себе последнюю сиесту ai fresco, убаюканные жужжаньем пчел среди цветов и голубиным воркованьем на оливах.

When the sultry hours were passed we resumed our journey.

Жара спала, и мы тронулись в путь.

After a time we overtook a pursy little man shaped not unlike a toad and mounted on a mule.

Через некоторое время мы поравнялись с тучным человечком жабьего вида верхом на муле.

He fell into conversation with Sancho, and finding we were strangers, undertook to guide us to a good posada.

Он завёл разговор с нашим Санчо и, вызнав, что мы чужеземцы, взялся показать нам хорошую гостиницу.

He was an escribano (notary), he said, and knew the city as thoroughly as his own pocket. “Ah Dios, Señores!

Он, мол, эскрибано (нотариус) и знает город как свои пять пальцев.

what a city you are going to see.

– Ah Dios Senores! Что за город вы увидите!

Such streets!

Какие улицы!

such squares!

Какие площади!

such palaces!

Какие дворцы!

and then the women — ah Santa Maria purísima — what women!”—

А женщины – ah, Santa Maria purisima – какие женщины!

!”—“But the posada you talk of,” said I, “are you sure it is a good one?”

– А та ваша гостиница, – сказал я, – она в самом деле хорошая?

“Good!

– Хорошая!

Santa Maria!

Санта Мария!

the best in Granada.

Лучшая в Гранаде. Salones grandes, camas de luxo, colchones de pluma (

Salones grandes — camas de luxo — colchones de pluma (grand saloons — luxurious sleeping-rooms — beds of down).

(Большие залы, роскошные спальни, пуховые перины).

Ah, Señores, you will fare like King Chico in the Alhambra.”

Ах, сеньоры, вы будете жить как царь Чико в Альгамбре.

“And how will my horses fare?”

– Как будут мои лошади? –

cried Sancho.

воззвал Санчо.

“Like King Chico’s horses.

– Как лошади царя Чико. Chocolate con leche

Chocolate con leche y bollos para almuerza ” (chocolate and milk with sugar cakes for breakfast), giving the squire a knowing wink and a leer.

у bollos para almuerzo (на завтрак какао с молоком и сдобными булочками), – и он подмигнул и ухмыльнулся оруженосцу.

After such satisfactory accounts, nothing more was to be desired on that head.

После таких заверений нечего было и раздумывать.

So we rode quietly on, the squab little notary taking the lead, and turning to us every moment with some fresh exclamation about the grandeurs of Granada and the famous times we were to have at the posada.

Мы ехали шагом во главе с жирненьким нотариусом, который поминутно оборачивался к нам, издавая все новые восклицания по поводу великолепия Гранады и нашей блаженной будущности в гостинице.

Thus escorted, we passed between hedges of aloes and Indian figs, and through that wilderness of gardens with which the Vega is embroidered, and arrived about sunset at the gates of the city.

Таким караваном мы ехали между живых изгородей – алоэ и смоковниц, садовыми тропами, ибо здесь нет троп, помимо садов, и к закату прибыли к городским вратам.

Our officious little conductor conveyed us up one street and down another, until he rode into the court-yard of an inn where he appeared to be perfectly at home.

Наш услужливый проводник водил нас вверх-вниз по улицам, пока не привёл во двор гостиницы, где он был как дома.

Summoning the landlord by his Christian name, he committed us to his care as two cavalleros de mucho valor, worthy of his best apartments and most sumptuous fare.

Позвав хозяина по имени, он препоручил его заботам двух почтеннейших кабальеро – caballeros de mucho valor, – которым подобают удобнейшие комнаты и лучшая пища.

We were instantly reminded of the patronizing stranger who introduced Gil Blas with such a flourish of trumpets to the host and hostess of the inn at Pennaflor, ordering trouts for his supper and eating voraciously at his expense.

Нам тут же припомнился гостеприимный незнакомец, столь торжественно представивший Жиль Бласа хозяину и хозяйке гостиницы в Пеньяфлоре, заказавший к ужину форелей и набивший брюхо за чужой счёт.

“You know not what you possess,” cried he to the innkeeper and his wife.

«Вам и невдомёк, что вы заполучили, – кричал он трактирщику и его жене. –

“You have a treasure in your house.

У вас в доме сокровище.

Behold in this young gentleman the eighth wonder of the world — nothing in this house is too good for Señor Gil Blas of Santillane, who deserves to be entertained like a prince.”

Посмотрите, этот юный дворянин – восьмое чудо света, – что у вас найдётся достойного сеньора Жиль Бласа из Сантильяны, которого надлежит принимать как принца».

Determined that the little notary should not eat trouts at our expense, like his prototype of Pennaflor, we forbore to ask him to supper; nor had we reason to reproach ourselves with ingratitude, for we found before morning the little varlet, who was no doubt a good friend of the landlord, had decoyed us into one of the shabbiest posadas in Granada.

Мы порешили, что маленькому нотариусу в отличие от его предшественника в Пеньяфлоре не удастся на наш счёт полакомиться форелью, и не стали приглашать его к ужину, да и незачем было, ибо ещё до утра выяснилось, что этот паршивец, хозяйский дружок, заманил нас в одну из самых дрянных гостиниц Гранады.

PALACE OF THE ALHAMBRA

Дворец Альгамбры

To the traveller imbued with a feeling for the historical and poetical, so inseparably intertwined in the annals of romantic Spain, the Alhambra is as much an object of devotion as is the Caaba to all true Moslems.

Для путешественника, наделённого чувством истории и чутьём к поэзии – а история и поэзия неразрывно сплетены в анналах романтической Испании, – Альгамбра может служить местом поклонения, как Кааба для правоверного мусульманина.

How many legends and traditions, true and fabulous,—how many songs and ballads, Arabian and Spanish, of love and war and chivalry, are associated with this Oriental pile!

Сколько сказаний и обычаев, исконных и позднейших, сколько песен и баллад – арабских и испанских – о любви, войне и рыцарских подвигах связано с этим монументом Востока!

It was the royal abode of the Moorish kings, where, surrounded with the splendors and refinements of Asiatic luxury, they held dominion over what they vaunted as a terrestrial paradise, and made their last stand for empire in Spain.

Здесь обитали мавританские цари: окружённые изысканной пышностью азиатской роскоши, они полагали себя владетелями рая земного и стали последним оплотом мусульманского владычества в Испании.

The royal palace forms but a part of a fortress, the walls of which, studded with towers, stretch irregularly round the whole crest of a hill, a spur of the Sierra Nevada or Snowy Mountains, and overlook the city; externally it is a rude congregation of towers and battlements, with no regularity of plan nor grace of architecture, and giving little promise of the grace and beauty which prevail within.

Царский дворец образует лишь часть крепости, стены которой, усеянные башнями, вкривь и вкось охватывают всю вершину горы – отрога Сьерры-Невады, Снежной Цепи, и нависают над городом; снаружи крепость кажется беспорядочным скопленьем башен и зубчатых стен, воздвигнутых наобум и помимо всякого архитектурного плана; стройность и красота, которые царят внутри, извне невидимы.

In the time of the Moors the fortress was capable of containing within its outward precincts an army of forty thousand men, and served occasionally as a stronghold of the sovereigns against their rebellious subjects.

Во времена мавров крепость легко вмещала сорокатысячное войско и служила, помимо всего прочего, оплотом властителей против взбунтовавшихся подданных.

After the kingdom had passed into the hands of the Christians, the Alhambra continued to be a royal demesne, and was occasionally inhabited by the Castilian monarchs.

Когда христиане покорили царство, Альгамбра осталась королевским владением – непостоянным обиталищем кастильских государей.

The emperor Charles V. commenced a sumptuous palace within its walls, but was deterred from completing it by repeated shocks of earthquakes.

Император Карл V начал было строить в стенах Альгамбры пышный дворец, но не довершил его из-за частых землетрясений.

The last royal residents were Philip V. and his beautiful queen, Elizabetta of Parma, early in the eighteenth century.

Напоследок Альгамбру почтили своим посещением король Филипп V и его прелестная супруга Елизавета Пармская в начале восемнадцатого столетия.

Great preparations were made for their reception.

К прибытию их готовились не на шутку.

The palace and gardens were placed in a state of repair, and a new suite of apartments erected, and decorated by artists brought from Italy.

Дворец и сады принялись обновлять, привезённые из Италии художники помогали оборудовать новые апартаменты.

The sojourn of the sovereigns was transient, and after their departure the palace once more became desolate.

Королевская чета прогостила недолго, и после них дворец снова пришёл в запустение.

Still the place was maintained with some military state.

Крепость, однако, оставалась на особом положении.

The governor held it immediately from the crown, its jurisdiction extended down into the suburbs of the city, and was independent of the captain-general of Granada.

Комендант подчинялся непосредственно монарху, власть его простиралась на пригороды, и он был никак не подотчётен губернатору Гранады.

A considerable garrison was kept up; the governor had his apartments in the front of the old Moorish palace, and never descended into Granada without some military parade.

Здесь стоял изрядный гарнизон; комендант помещался в парадных залах старого мавританского дворца и нисходил в Гранаду с превеликой помпой.

The fortress, in fact, was a little town of itself, having several streets of houses within its walls, together with a Franciscan convent and a parochial church.

Собственно, крепость была маленьким независимым городком: несколько улочек, францисканский монастырь и приходская церковь.

The desertion of the court, however, was a fatal blow to the Alhambra.

И все же без короля и его двора Альгамбра перестала быть Альгамброй.

Its beautiful halls became desolate, and some of them fell to ruin; the gardens were destroyed, and the fountains ceased to play.

Её прекрасные чертоги пустовали, иные обрушились, сады запущены, фонтаны умолкли.

By degrees the dwellings became filled with a loose and lawless population; contrabandistas, who availed themselves of its independent jurisdiction to carry on a wide and daring course of smuggling, and thieves and rogues of all sorts, who made this their place of refuge whence they might depredate upon Granada and its vicinity.

Постепенно здесь расселился пришлый и тёмный народ: контрабандисты, которым неподсудность Альгамбры была куда как на руку и подвизала их на головокружительные аферы; всевозможные воры и мошенники, скрывавшиеся сюда после вылазок в Гранаду и её окрестности.

The strong arm of government at length interfered; the whole community was thoroughly sifted; none were suffered to remain but such as were of honest character, and had legitimate right to a residence; the greater part of the houses were demolished and a mere hamlet left, with the parochial church and the Franciscan convent.

Наконец оказала себя твёрдая рука властей: жителей прочесали с первого до последнего, и остаться дозволено было лишь тем, кто мог засвидетельствовать своё благопослушание и проживал здесь по праву; дома большею частью были снесены, и осталось малое поселение с приходской церковью и францисканским монастырём.

During the recent troubles in Spain, when Granada was in the hands of the French, the Alhambra was garrisoned by their troops, and the palace was occasionally inhabited by the French commander.

Во времена недавних потрясений Гранада была в руках французов, в Альгамбре стоял войсковой гарнизон, и начальник его поселился во дворце.

With that enlightened taste which has ever distinguished the French nation in their conquests, this monument of Moorish elegance and grandeur was rescued from the absolute ruin and desolation that were overwhelming it.

Просвещённый вкус, отличающий французскую нацию и в самых её завоеваниях, спас этот великолепный памятник мавританской культуры от полнейшего упадка и разорения.

The roofs were repaired, the saloons and galleries protected from the weather, the gardens cultivated, the watercourses restored, the fountains once more made to throw up their sparkling showers; and Spain may thank her invaders for having preserved to her the most beautiful and interesting of her historical monuments.

Крыши починили, залы и галереи защитили от непогоды, сады стали ухожены, водопротоки обновлены, и фонтаны опять забили искристыми струями; так что Испании следовало бы поблагодарить своих недругов за то, что они сохранили ей одно из прекраснейших и значительнейших свидетельств её истории.

On the departure of the French they blew up several towers of the outer wall, and left the fortifications scarcely tenable.

Уходя, французы взорвали несколько подзорных башен, дабы сделать крепость негодной для обороны.

Since that time the military importance of the post is at an end.

Так было покончено с её военным значением.

The garrison is a handful of invalid soldiers, whose principal duty is to guard some of the outer towers, which serve occasionally as a prison of state; and the governor, abandoning the lofty hill of the Alhambra, resides in the centre of Granada, for the more convenient dispatch of his official duties.

Нынешний её гарнизон – горстка инвалидов, главная обязанность которых – охрана той или иной башни, служащей временным местом заточения государственных преступников; и комендант крепости, покинув возвышенную Альгамбру, обитает в центре Гранады, где ему не в пример удобнее отправлять свои обязанности.

I cannot conclude this brief notice of the state of the fortress without bearing testimony to the honorable exertions of its present commander, Don Francisco de Serna, who is tasking all the limited resources at his command to put the palace in a state of repair, and by his judicious precautions has for some time arrested its too certain decay.

Не могу не завершить этот беглый рассказ о крепости, не упомянув о достохвальном рачении нынешнего её коменданта Дона Франсиско де Серна, который всеми доступными ему способами стремится сберечь дворец и чьи разумные мероприятия приостановили его неминуемое разрушение.

Had his predecessors discharged the duties of their station with equal fidelity, the Alhambra might yet have remained in almost its pristine beauty; were government to second him with means equal to his zeal, this relic of it might still be preserved for many generations to adorn the land, and attract the curious and enlightened of every clime.

Если бы его предшественники относились к своим обязанностям столь же ревностно, Альгамбра, может статься, сохранилась бы почти в первозданной красе; и если правительство окажет достойную поддержку его рвению, то останки дворца пребудут на много поколений украшением страны, привлекая просвещённых и любознательных людей со всего мира.

Our first object of course, on the morning after our arrival, was a visit to this time-honored edifice; it has been so often, however, and so minutely described by travellers, that I shall not undertake to give a comprehensive and elaborate account of it, but merely occasional sketches of parts, with the incidents and associations connected with them.

Наутро по прибытии мы, разумеется, первым делом отправились осматривать это пережившее века строение; впрочем, путешественники столько раз подробно описывали его, что я не буду ни пространным, ни тщательным и ограничусь разрозненными эскизами и попутными рассказами.

Leaving our posada, and traversing the renowned square of the Vivarrambla, once the scene of Moorish jousts and tournaments, now a crowded market-place, we proceeded along the Zacatin, the main street of what, in the time of the Moors, was the Great Bazaar, and where small shops and narrow alleys still retain the Oriental character.

Из гостиницы мы пошли через славную площадь Виваррамбла, место мавританских турниров и состязаний (ныне здесь рынок), и далее по Закатину, при маврах – главной улице Большого Базара; тамошние лавчонки и проулки ещё хранят аромат Востока.

Crossing an open place in front of the palace of the captain-general, we ascended a confined and winding street, the name of which reminded us of the chivalric days of Granada.

Она вывела нас к губернаторскому дворцу; мы прошли мимо и стали подниматься по узкой, извилистой улочке, название которой напоминало о рыцарских временах Гранады.

It is called the Calle, or street of the Gomeres, from a Moorish family famous in chronicle and song.

Она именовалась Калье, то есть улица, де Гомерес, в честь мавританского рода, прославленного в летописях и песнях.

This street led up to the Puerta de las Granadas, a massive gateway of Grecian architecture, built by Charles V., forming the entrance to the domains of the Alhambra.

Вот и Пуэрта де лас Гранадас, массивные ворота в греческом вкусе, выстроенные Карлом V и вводящие в пределы Альгамбры.

At the gate were two or three ragged superannuated soldiers, dozing on a stone bench, the successors of the Zegris and the Abencerrages; while a tall, meagre varlet, whose rusty-brown cloak was evidently intended to conceal the ragged state of his nether garments, was lounging in the sunshine and gossiping with an ancient sentinel on duty.

На каменной скамье у ворот дремали два или три обносившихся и немощных солдата, преемники Зегрисов и Абенсеррахов; длинный, тощий малый в грязно-буром плаще, кой-как прикрывавшем его нательные лохмотья, болтался на солнцепеке и точил лясы с престарелым часовым.

He joined us as we entered the gate, and offered his services to show us the fortress.

Он прошёл за нами в ворота и предложил показать крепость.

I have a traveller’s dislike to officious ciceroni, and did not altogether like the garb of the applicant.

Я, как всякий путешественник, не люблю назойливых чичероне, да и наряд этого самозваного проводника был мне не по душе.

“You are well acquainted with the place, I presume?”

– А вы что, знаток местных достопримечательностей?

“Ninguno mas; pues, Señor, soy hijo de la Alhambra.” (

– Ninguno mas: pues, sefпor, soy hi jo dе la Alhambra (Кто как не я:

(Nobody better; in fact, sir, I am a son of the Alhambra!)

ведь я, сударь, дитя Альгамбры).

The common Spaniards have certainly a most poetical way of expressing themselves.

Положительно испанские простолюдины изъясняются языком поэзии.

“A son of the Alhambra!”

«Дитя Альгамбры!» –

the appellation caught me at once; the very tattered garb of my new acquaintance assumed a dignity in my eyes.

эта рекомендация мне сразу понравилась, и оборванный вид нашего нового знакомца приобрёл в моих глазах особое достоинство.

It was emblematic of the fortunes of the place, and befitted the progeny of a ruin.

Он знаменовал судьбы крепости и приличествовал потомку руины.

I put some further questions to him, and found that his title was legitimate.

Я задал ему ещё несколько вопросов и нашёл, что он имеет право так зваться.

His family had lived in the fortress from generation to generation ever since the time of the Conquest.

Предки его жили в крепости из рода в род со времён Реконкисты.

His name was Mateo Ximenes.

Его звали Матео Хименес.

“Then, perhaps,” said I, “you may be a descendant from the great Cardinal Ximenes?”—“Dios Sabe!

– Так, может статься, – сказал я, – вы в родстве с великим кардиналом Хименесом?

God knows, Señor!

– Dios sabe! Бог весть, сеньор!

It may be so.

Может, и так.

We are the oldest family in the Alhambra,— Christianos Viejos , old Christians, without any taint of Moor or Jew.

Мы – самые старинные обитатели Альгамбры – Cristianos Viejos, исконные христиане, без примеси арабской или еврейской крови.

I know we belong to some great family or other, but I forget whom.

Я знаю, что мы знатного рода, но забыл какого.

My father knows all about it: he has the coat of arms hanging up in his cottage, up in the fortress.”

Это все знает мой отец, там у него наверху в лачуге висит наш герб.

There is not any Spaniard, however poor, but has some claim to high pedigree. The first title of this ragged worthy, however, had completely captivated me; so I gladly accepted the services of the “son of the Alhambra.”

У самого захудалого испанца всегда блестящая родословная; но этот благородный оборванец пленил меня своим начальным титулом, и мы охотно заручились услугами «сына Альгамбры».

We now found ourselves in a deep narrow ravine, filled with beautiful groves, with a steep avenue, and various footpaths winding through it, bordered with stone seats, and ornamented with fountains.

Мы оказались в глубокой, узкой ложбине, среди густых рощ; вверх вёл крутой склон в узорах дорожек, обставленных каменными скамейками и украшенных фонтанами.

To our left we beheld the towers of the Alhambra beetling above us; to our right, on the opposite side of the ravine, we were equally dominated by rival towers on a rocky eminence.

Слева над нами нависли башни Альгамбры, справа, на другом краю ложбины, возвышались на скалистом выступе башни столь же величественные.

These, we were told, were the Torres Vermejos, or vermilion towers, so called from their ruddy hue.

Это, как нам сказали, были Torres Vermejos, или Алые Башни, названные так по цвету камня.

No one knows their origin.

Откуда они взялись, никто не упомнит.

They are of a date much anterior to the Alhambra; some suppose them to have been built by the Romans; others, by some wandering colony of Phœnicians.

Они гораздо древнее Альгамбры: одни полагают, что их выстроили римляне, другие – что какие-нибудь приблудные финикийцы.

Ascending the steep and shady avenue, we arrived at the foot of a huge square Moorish tower, forming a kind of barbican, through which passed the main entrance to the fortress.

Крутой тенистый склон возвёл нас к подножию громадной и квадратной мавританской башни с барбаканом, образующим главный вход крепости.

Within the barbican was another group of veteran invalids, one mounting guard at the portal, while the rest, wrapped in their tattered cloaks, slept on the stone benches.

Изнутри барбакан охраняла ещё одна компания престарелых инвалидов: один нес службу у ворот, а прочие, укутавшись в драные плащи, спали на каменных скамейках.

This portal is called the Gate of Justice, from the tribunal held within its porch during the Moslem domination, for the immediate trial of petty causes:

Этот портал называется Врата Правосудия, ибо во времена мусульманского владычества под сводом его безотлагательно решались несложные дела:

a custom common to the Oriental nations, and occasionally alluded to in the Sacred Scriptures.

обычай, свойственный народам Востока и упоминаемый в Священном писании:

“Judges and officers shalt thou make thee in all thy gates , and they shall judge the people with just judgment.”

«Во всех вратах твоих… поставь себе судей и надзирателей… чтоб они судили народ судом праведным» (Второзак., 16, 18).

The great vestibule, or porch of the gate, is formed by an immense Arabian arch, of the horseshoe form, which springs to half the height of the tower.

Главный вход перемыкает громадная подковообразная арабская арка в полвысоты, башни.

On the keystone of this arch is engraven a gigantic hand.

На замковом камне этой арки высечена исполинская рука.

Within the vestibule, on the keystone of the portal, is sculptured, in like manner, a gigantic key.

Замковый камень над порталом украшен парным изображением огромного ключа.

Those who pretend to some knowledge of Mohammedan symbols, affirm that the hand is the emblem of doctrine, the five fingers designating the five principal commandments of the creed of Islam, fasting, pilgrimage, alms-giving, ablution, and war against infidels.

Завзятые знатоки магометанских символов утверждают, что рука эта – религиозная эмблема: пять пальцев обозначают пять основных заповедей ислама – воздержание, паломничество, милостыня, омовение и война с неверными.

The key, say they, is the emblem of the faith or of power; the key of Daoud, or David, transmitted to the prophet.

Ключ же, по их словам, знаменует веру или власть: ключ Дауда (Давида), вручённый пророку.

“And the key of the house of David will I lay upon his shoulder; so he shall open and none shall shut, and he shall shut and none shall open.” (Isaiah xxii. 22.)

«И ключ дома Давидова возложу на рамена его; отворит он, и никто не запрет; запрет он, и никто не отворит» (Исайя, 22, 22).

The key we are told was emblazoned on the standard of the Moslems in opposition to the Christian emblem of the cross, when they subdued Spain or Andalusia. It betokened the conquering power invested in the prophet.

Ключ, говорят далее, был вознесён против христианского креста на знамёнах мусульман – покорителей Испании (иначе – Андалузии) в знак победной мощи наследников пророка.

“He that hath the key of David, he that openeth and no man shutteth; and shutteth and no man openeth.” (Rev. iii. 7.)

«Имеющий ключ Давидов, который отворяет – никто не затворит, затворяет – и никто не отворит» (Опер., 3, 7).

A different explanation of these emblems, however, was given by the legitimate son of the Alhambra, and one more in unison with the notions of the common people, who attach something of mystery and magic to everything Moorish, and have all kinds of superstitions connected with this old Moslem fortress.

По-иному, однако, объяснил эти изображения законный отпрыск Альгамбры – более в духе простолюдинов, которые видят во всем мавританском тайну и волшебство, и с этой древней мусульманской крепостью у них связаны самые разные поверья.

According to Mateo, it was a tradition handed down from the oldest inhabitants, and which he had from his father and grandfather, that the hand and key were magical devices on which the fate of the Alhambra depended.

По словам Матео, здесь искони бытует предание, слышанное им от деда и отца, что рука и ключ – колдовские знаки судеб Альгамбры.

The Moorish king who built it was a great magician, or, as some believed, had sold himself to the devil, and had laid the whole fortress under a magic spell.

Воздвигший её мавританский царь был великим чародеем, а иные говорят, что попросту продался дьяволу; и он наложил на крепость магическое заклятие.

By this means it had remained standing for several years, in defiance of storms and earthquakes, while almost all other buildings of the Moors had fallen to ruin and disappeared.

Потому она и выстояла ураганы и землетрясения, хотя от многих мавританских построек почти что и следа не осталось.

This spell, the tradition went on to say, would last until the hand on the outer arch should reach down and grasp the key, when the whole pile would tumble to pieces, and all the treasures buried beneath it by the Moors would be revealed.

Преданье гласит, что заклятие не утратит силы, доколе рука с наружной арки не протянется под свод за ключом – и тогда все башни и стены рассыплются в прах, отверзнув мавританские сокровища, зарытые под основаньями твердыни.

Notwithstanding this ominous prediction, we ventured to pass through the spell-bound gateway, feeling some little assurance against magic art in the protection of the Virgin, a statue of whom we observed above the portal.

Невзирая на столь недобрые прорицания, мы все же отважились пройти в зачарованные ворота, слегка, впрочем, уповая на то, что никакая чёрная магия не превозможет заступничества пресвятой девы, чьё изваянье мы заметили над порталом.

After passing through the barbican, we ascended a narrow lane, winding between walls, and came on an open esplanade within the fortress, called the Plaza de los Algibes, or Place of the Cisterns, from great reservoirs which undermine it, cut in the living rock by the Moors to receive the water brought by conduits from the Darro, for the supply of the fortress.

Миновав барбакан, мы поднялись тесным, извилистым проулком и вышли на крепостную эспланаду под названием Пласа де лос Альхибес, Водоемная Площадь – от водоёмов под нею, высеченных маврами, дабы принимать воду по трубопроводам из Дарро, снабжающим крепости.

Here, also, is a well of immense depth, furnishing the purest and coldest of water,—another monument of the delicate taste of the Moors, who were indefatigable in their exertions to obtain that element in its crystal purity.

Имеется здесь и колодезь неимоверной глубины, податель чистейшей и холоднейшей воды – тоже напоминанье о маврах, которые не жалели трудов, чтоб добыть кристальную воду из-под земли.

In front of this esplanade is the splendid pile commenced by Charles V., and intended, it is said, to eclipse the residence of the Moorish kings.

Перед этой эспланадой высились роскошные хоромы, заложенные Карлом V – говорят, с намерением посрамить обитель мавританских владык.

Much of the Oriental edifice intended for the winter season was demolished to make way for this massive pile.

Немалую часть зимнего дворца пришлось снести, чтоб расчистить место для этой массивной постройки.

The grand entrance was blocked up; so that the present entrance to the Moorish palace is through a simple and almost humble portal in a corner.

Парадный вход был забит, и нынче входом в мавританский дворец служит простая и почти неприметная угловая дверь.

With all the massive grandeur and architectural merit of the palace of Charles V., we regarded it as an arrogant intruder, and passing by it with a feeling almost of scorn, rang at the Moslem portal.

При всем массивном великолепии и архитектурном изяществе дворца Карла V он показался нам высокомерным и непрошеным гостем; мы прошли мимо него едва ли не с презрением и позвонили у мусульманского входа.

While waiting for admittance, our self-imposed cicerone, Mateo Ximenes, informed us that the royal palace was intrusted to the care of a worthy old maiden dame called Doña Antonia-Molina, but who, according to Spanish custom, went by the more neighborly appellation of Tia Antonia (Aunt Antonia), who maintained the Moorish halls and gardens in order and showed them to strangers.

Пока мы дожидались, отзовётся ли кто, наш самозваный чичероне Матео Хименес сообщил нам, что царский дворец доверен попечениям почтенной и незамужней дамы по имени Донья Антония Молина, которую, впрочем, по испанскому обычаю, именуют попросту тиа Антониа (тетка Антония): она следит за мавританскими садами и чертогами и показывает их чужестранцам.

While we were talking, the door was opened by a plump little black-eyed Andalusian damsel, whom Mateo addressed as Dolores, but who from her bright looks and cheerful disposition evidently merited a merrier name.

Пока об этом шёл разговор, дверь отворила полненькая черноглазая коротышка-андалузянка, которую Матео назвал Долорес , хотя и по виду и по нраву подобало бы ей называться иначе.

Mateo informed me in a whisper that she was the niece of Tia Antonia, and I found she was the good fairy who was to conduct us through the enchanted palace.

Матео шёпотом сообщил мне, что она – племянница тетки Антонии; я же счёл её доброй феей, призванной провести нас по зачарованному дворцу.

Under her guidance we crossed the threshold, and were at once transported, as if by magic wand, into other times and an Oriental realm, and were treading the scenes of Arabian story.

За нею мы перешли порог и были враз, точно по мановению волшебной палочки, перенесены в иные времена и в иное царство: мы попали в Аравию.

Nothing could be in greater contrast than the unpromising exterior of the pile with the scene now before us.

Редкий контраст – между невзрачной наружностью дворца и сценой, нам открывшейся.

We found ourselves in a vast patio or court, one hundred and fifty feet in length, and upwards of eighty feet in breadth, paved with white marble, and decorated at each end with light Moorish peristyles, one of which supported an elegant gallery of fretted architecture.

Мы оказались в просторном патио, или дворике, сто пятьдесят футов в длину и примерно восемьдесят в ширину, вымощенном белым мрамором, с лёгкой колоннадой по концам, и с одной стороны над нею была изящная узорчатая галерея.

Along the mouldings of the cornices and on various parts of the walls were escutcheons and ciphers, and cufic and Arabic characters in high relief, repeating the pious mottoes of the Moslem monarchs, the builders of the Alhambra, or extolling their grandeur and munificence.

На лепнине карнизов и всюду по стенам – щиты и надписи: выпуклая арабская или куфическая вязь, благочестивые девизы мусульманских государей, строителей Альгамбры, или хвалы их благородству и щедрости.

Along the centre of the court extended an immense basin or tank (estanque), a hundred and twenty-four feet in length, twenty-seven in breadth, and five in depth, receiving its water from two marble vases.

Посреди дворика – большой бассейн (estanque), сто двадцать четыре фута в длину, двадцать семь в ширину и пять в глубину, и вода в него наливается из двух мраморных чаш.

Hence it is called the Court of the Alberca (from al Beerkah, the Arabic for a pond or tank).

Поэтому и двор называется Альберка (аль-берка – по-арабски «пруд» или «водоём»).

Great numbers of gold-fish were to be seen gleaming through the waters of the basin, and it was bordered by hedges of roses.

Сверкали стайки золотых рыбок, и бассейн был обсажен розами.

Passing from the Court of the Alberca under a Moorish archway, we entered the renowned Court of Lions.

Мавританский сводчатый проход вывел нас оттуда в знаменитый Львиный Дворик.

No part of the edifice gives a more complete idea of its original beauty than this, for none has suffered so little from the ravages of time.

Эта часть строения полнее всего напоминает о его былой красе, ибо наименее пострадала от времени.

In the centre stands the fountain famous in song and story.

В центре двора – воспетый и прославленный фонтан.

The alabaster basins still shed their diamond drops; the twelve lions which support them, and give the court its name, still cast forth crystal streams as in the days of Boabdil.

Алебастровые водостоки по-прежнему точат бриллиантовые капли; двенадцать львов, которые их поддерживают и дают имя двору, источают хрустальные струи, как во времена Боабдила.

The lions, however, are unworthy of their fame, being of miserable sculpture, the work probably of some Christian captive.

Впрочем, львы напрасно столь прославлены: изваяны они кое-как, видимо, руками какого-нибудь пленника-христианина.

The court is laid out in flower-beds, instead of its ancient and appropriate pavement of tiles or marble; the alteration, an instance of bad taste, was made by the French when in possession of Granada.

Дворик устилают цветы – вместо древнего и подобающего мраморного покрытия; эта перемена в дурном вкусе была произведена французами, завладевшими Гранадой.

Round the four sides of the court are light Arabian arcades of open filigree work, supported by slender pillars of white marble, which it is supposed were originally gilded.

По четырем сторонам дворика – лёгкие арабские аркады, ажурная филигрань поверх беломраморных колонн, когда-то, вероятно, позолоченных.

The architecture, like that in most parts of the interior of the palace, is characterized by elegance rather than grandeur, bespeaking a delicate and graceful taste, and a disposition to indolent enjoyment.

Архитектура, как и вообще внутри дворца, скорее изысканная, нежели великолепная: она свидетельствует об утонченном вкусе и расположении к праздным утехам.

When one looks upon the fairy traces of the peristyles, and the apparently fragile fretwork of the walls, it is difficult to believe that so much has survived the wear and tear of centuries, the shocks of earthquakes, the violence of war, and the quiet, though no less baneful, pilferings of the tasteful traveller:

Глядя на грациозные колоннады и по видимости хрупкие настенные узоры, трудно поверить, что над ними промчались столетия, что они претерпели землетрясенья и войны, что их пощадили неспешные и тем более пагубные старанья расхитителей-путешественников:

it is almost sufficient to excuse the popular tradition, that the whole is protected by a magic charm.

почти что и нечего дивиться народному преданию про хранительное заклятье.

On one side of the court a rich portal opens into the Hall of the Abencerrages: so called from the gallant cavaliers of that illustrious line who were here perfidiously massacred.

Пышный портал ведёт со двора в Чертог Абенсеррахов, получивший это имя оттого, что здесь были вероломно умерщвлены эти доблестные потомки блистательного рода.

There are some who doubt the whole story, but our humble cicerone Mateo pointed out the very wicket of the portal through which they were introduced one by one into the Court of Lions, and the white marble fountain in the centre of the hall beside which they were beheaded.

Вся эта история вообще под сомнением но наш скромный чичероне Матео показал даже и проход, по которому Абенсеррахов одного за другим впускали в Львиный Дворик, и белый мраморный фонтан посреди чертога, возле которого им рубили головы.

He showed us also certain broad ruddy stains on the pavement, traces of their blood, which, according to popular belief, can never be effaced.

И большие ржавые пятна на каменных плитах – следы крови; их, как полагают в народе, никогда и нипочём не замыть.

Finding we listened to him apparently with easy faith, he added, that there was often heard at night, in the Court of Lions, a low confused sound, resembling the murmuring of a multitude; and now and then a faint tinkling, like the distant clank of chains.

Лица наши не явили ни тени сомнения, и он добавил, что ночами из Львиного Дворика нередко доносится смутный, глухой звук, сходный с роптанием толпы, и вдобавок позвякивание, вроде как лязг оков.

These sounds were made by the spirits of the murdered Abencerrages; who nightly haunt the scene of their suffering and invoke the vengeance of Heaven on their destroyer.

И все это призраки убитых Абенсеррахов: ночами они приходят на эти кровавые места и призывают небесную кару на своих убийц.

The sounds in question had no doubt been produced, as I had afterwards an opportunity of ascertaining, by the bubbling currents and tinkling falls of water conducted under the pavement through pipes and channels to supply the fountains; but I was too considerate to intimate such an idea to the humble chronicler of the Alhambra.

Звуки позже услышал и я: это были перепады и струи вод, текущих к фонтанам по трубам и каналам под каменными плитами, однако я не стал этого объяснять смиренному летописцу Альгамбры.

Encouraged by my easy credulity, Mateo gave me the following as an undoubted fact, which he had from his grandfather:—

Ободрённый моей доверчивостью, Матео рассказал мне правдивую историю, слышанную от деда.

There was once an invalid soldier, who had charge of the Alhambra to show it to strangers; as he was one evening, about twilight, passing through the Court of Lions, he heard footsteps on the Hall of the Abencerrages; supposing some strangers to be lingering there, he advanced to attend upon them, when to his astonishment he beheld four Moors richly dressed, with gilded cuirasses and cimeters, and poniards glittering with precious stones.

Жил да был когда-то солдат инвалидной команды, который по долгу службы показывал Альгамбру чужестранцам; как-то вечером, в сумеречный час, проходил он по Львиному Дворику и заслышал шаги в Чертоге Абенсеррахов. Решив, что там заплутались какие-нибудь иноземные гости, он поспешил им на выручку и, к удивлению своему, увидел четырёх разодетых мавров в золочёных кирасах, с ятаганами и кинжалами в драгоценных каменьях.

They were walking to and fro, with solemn pace; but paused and beckoned to him.

Они прогуливались мерным шагом, однако ж остановились и поманили его.

The old soldier, however, took to flight, and could never afterwards be prevailed upon to enter the Alhambra.

Но старый солдат кинулся бежать и с той поры к Альгамбре близко не подходил.

Thus it is that men sometimes turn their backs upon fortune; for it is the firm opinion of Mateo, that the Moors intended to reveal the place where their treasures lay buried.

Так вот люди и упускают своё счастье; ибо Матео твердо был уверен, что мавры собирались показать, где зарыты их сокровища.

A successor to the invalid soldier was more knowing; he came to the Alhambra poor; but at the end of a year went off to Malaga, bought houses, set up a carriage, and still lives there, one of the richest as well as oldest men of the place; all which, Mateo sagely surmised, was in consequence of his finding out the golden secret of these phantom Moors.

Зато солдат, заступивший место того инвалида, оказался малый не промах: явился он в Альгамбру нищим, а год спустя уехал в Малагу, накупил там домов, обзавёлся каретой и до сих пор, на удивление всем тамошним, живет себе да добра наживает, а все потому, как мудро рассудил Матео, что вызнал у мавров-призраков тайну клада.

I now perceived I had made an invaluable acquaintance in this son of the Alhambra, one who knew all the apocryphal history of the place, and firmly believed in it, and whose memory was stuffed with a kind of knowledge for which I have a lurking fancy, but which is too apt to be considered rubbish by less indulgent philosophers.

Я решил, что этому сыну Альгамбры просто цены нет: знает все местные предания, накрепко им верит и держит в памяти массу всякого такого, к чему я имею робкое пристрастие и что философ построже непременно назвал бы чепухой.

I determined to cultivate the acquaintance of this learned Theban.

И решил сойтись поближе с этим премудрым беотийцем («Король Лир», III).

Immediately opposite the Hall of the Abencerrages, a portal, richly adorned, leads into a hall of less tragical associations.

Прямо напротив Чертога Абенсеррахов – аркада, ведущая в иной, не столь скорбный чертог.

It is light and lofty, exquisitely graceful in its architecture, paved with white marble, and bears the suggestive name of the Hall of the Two Sisters.

Высокий и ажурный, изысканно отделанный, мощённый белым мрамором, он носит красноречивое имя Чертога Двух Сестёр.

Some destroy the romance of the name by attributing it to two enormous slabs of alabaster which lie side by side, and form a great part of the pavement: an opinion strongly supported by Mateo Ximenes.

Некоторые думают, что имя это вполне прозаическое и относится к двум огромным алебастровым плитам, лежащим бок о бок и образующим большую часть пола; это мнение горячо поддержал Матео Хименес.

Others are disposed to give the name a more poetical significance, as the vague memorial of Moorish beauties who once graced this hall, which was evidently a part of the royal harem.

Другие, однако ж, полагают, что в названии есть особый поэтический смысл, что в нем намёк на мавританских прелестниц, некогда обитавших в этом чертоге – части царского гарема.

This opinion I was happy to find entertained by our little bright-eyed guide, Dolores, who pointed to a balcony over an inner porch; which gallery, she had been told, belonged to the women’s apartment.

К моему удовольствию, мнение это разделяла и наша маленькая быстроглазая проводница Долорес, которая указала на верхнюю галерею над портиком: как она слышала, галерея вела в женские покои.

“You see, Señor,” said she, “it is all grated and latticed, like the gallery in a convent chapel where the nuns hear mass; for the Moorish kings,” added she, indignantly, “shut up their wives just like nuns.”

– Сами видите, сеньор, – сказала она, – там всюду все зарешечено, как в монастырской часовне хоры для монахинь; ведь мавританские цари, – возмущённо добавила она, – держали жён взаперти, словно монашек.

The latticed “jalousies,” in fact, still remain, whence the dark-eyed beauties of the harem might gaze unseen upon the zambras and other dances and entertainments of the hall below.

И правда, частые «жалюзи» сохранены поныне; сквозь них незримые черноокие гаремные прелестницы глядели на самбру и другие танцы и развлечения в нижнем зале.

On each side of this hall are recesses or alcoves for ottomans and couches, on which the voluptuous lords of the Alhambra indulged in that dreamy repose so dear to the Orientalists.

По обе стороны зала – ниши и альковы с диванами и оттоманками, на которых изнеженные властители Альгамбры вкушали дремотную лень, столь любезную азиатам.

A cupola or lantern admits a tempered light from above and a free circulation of air; while on one side is heard the refreshing sound of waters from the fountain of the lions, and on the other side the soft plash from the basin in the garden of Lindaraxa.

Сквозь купол льётся мягкий свет и проникает воздух; с одной стороны слышен освежительный звук фонтана из Львиного Дворика, с другой – переплески бассейна в Саду Линдарахи.

It is impossible to contemplate this scene, so perfectly Oriental, without feeling the early associations of Arabian romance, and almost expecting to see the white arm of some mysterious princess beckoning from the gallery, or some dark eye sparkling through the lattice.

Это чисто восточное зрелище переносит в сказочную арабскую древность: того и гляди, с галереи поманит белая ручка таинственной принцессы или за решёткой блеснут чёрные глаза.

The abode of beauty is here as if it had been inhabited but yesterday; but where are the two sisters, where the Zoraydas and Lindaraxas!

Здесь притин красоты словно бы вчерашней, но где они, эти две сестры, где все эти Зораиды и Линдарахи!

An abundant supply of water, brought from the mountains by old Moorish aqueducts, circulates throughout the palace, supplying its baths and fish-pools, sparkling in jets within its halls, or murmuring in channels along the marble pavements.

Дворец в изобилии снабжается водой с гор по старым мавританским акведукам: полнехоньки его бассейны и рыбные садки, сверкают и брызжут водомёты в чертогах, журчат струи по мраморным желобам вдоль стен.

When it has paid its tribute to the royal pile, and visited its gardens and parterres, it flows down the long avenue leading to the city, tinkling in rills, gushing in fountains, and maintaining a perpetual verdure in those groves that embower and beautify the whole hill of the Alhambra.

Ублажив царский дворец, оросив его сады и цветники, вода длинным уличным протоком нисходит к городу, звеня ручьями, взмётываясь фонтанами и во все времена года питая растительность, устилающую и украшающую всю гору Альгамбры.

Those only who have sojourned in the ardent climates of the South can appreciate the delights of an abode combining the breezy coolness of the mountain with the freshness and verdure of the valley.

Только жители жаркого юга могут оценить прелесть этой обители, свежее дуновение с гор и пышную зелень долины.

While the city below pants with the noontide heat, and the parched Vega trembles to the eye, the delicate airs from the Sierra Nevada play through these lofty halls, bringing with them the sweetness of the surrounding gardens.

Город внизу задыхается в полуденном зное, и опалённая Вега колышется пред глазами, а здесь зефиры со Сьерры-Невады, напоённые благоуханием окрестных садов, овевают возвышенные чертоги.

Everything invites to that indolent repose, the bliss of southern climes; and while the half-shut eye looks out from shaded balconies upon the glittering landscape, the ear is lulled by the rustling of groves and the murmur of running streams.

Все манит к отдохновению, к южному блаженству: полусомкнутые глаза глядят с тенистых террас на искрящийся пейзаж, и слух баюкают шелест дерев и лепет низливающихся потоков.

I forbear for the present, however, to describe the other delightful apartments of the palace.

Покамест не стану описывать прочие не менее изумительные чертоги.

My object is merely to give the reader a general introduction into an abode where, if so disposed, he may linger and loiter with me day by day until we gradually become familiar with all its localities.

Я и намеревался лишь ввести читателя во дворец, где он волен помедлить и побродить вместе со мной и день за днём осваиваться среди здешних достопримечательностей.

NOTE ON MORISCO ARCHITECTURE

Кое-что об архитектуре морисков

To an unpractised eye the light relievos and fanciful arabesques which cover the walls of the Alhambra appear to have been sculptured by the hand, with a minute and patient labor, an inexhaustible variety of detail, yet a general uniformity and harmony of design truly astonishing; and this may especially be said of the vaults and cupolas, which are wrought like honey-combs, or frostwork, with stalactites and pendants which confound the beholder with the seeming intricacy of their patterns.

Неопытному глазу лёгкие рельефы и причудливые арабески, украшающие стены Альгамбры, кажутся вырезными, плодом неспешного и кропотливого труда, и равно поражает их неистощимое разнообразие и гармоническое единообразие, особенно своды и купола, то ли сотовидные, то ли разрисованные изморозью – сталактиты и висячие орнаменты, ошеломляющие наблюдателя затейливостью узора.

The astonishment ceases, however, when it is discovered that this is all stucco-work; plates of plaster of Paris, cast in moulds and skilfully joined so as to form patterns of every size and form.

Удивление проходит, однако, когда обнаруживаешь, что все это – лепнина: алебастровые плиты, отлитые в изложнице и искусно пригнанные в узоры всякой меры и вида.

This mode of diapering walls with arabesques, and stuccoing the vaults with grotto-work, was invented in Damascus, but highly improved by the Moors in Morocco, to whom Saracenic architecture owes its most graceful and fanciful details.

Этот способ облеплять стены арабесками и оштукатуривать своды наподобие пещер был изобретён в Дамаске и весьма Усовершенствован марокканскими арабами, которым сарацинское зодчество обязано многими своими изысками и причудами.

The process by which all this fairy tracery was produced was ingeniously simple.

Весь этот сказочный ажур был нанесён хитроумно и просто.

The wall in its naked state was divided off by lines crossing at right angles, such as artists use in copying a picture; over these were drawn a succession of intersecting segments of circles.

Голые стены расчертили в клетку, как делают художники-копиисты, затем – пересекающимися кругами.

By the aid of these the artists could work with celerity and certainty, and from the mere intersection of the plain and curved lines arose the interminable variety of patterns and the general uniformity of their character.

По этой канве отделочники работали быстро и споро, а пересечения прямых и косых линий образовали бесконечно прихотливые и вместе единообразные узоры.

Much gilding was used in the stucco-work, especially of the cupolas; and the interstices were delicately pencilled with brilliant colors, such as vermilion and lapis lazuli, laid on with the whites of eggs.

Золотили щедро, особенно купола; зазоры тушевали ярким колером: скажем, киноварью и ляпис-лазурью, тёртыми на яичном белке.

The primitive colors alone were used, says Ford, by the Egyptians, Greeks, and Arabs, in the early period of art; and they prevail in the Alhambra whenever the artist has been Arabic or Moorish.

По словам Форда, египтяне, греки и арабы в ранней своей архитектуре использовали лишь первичные цвета; они и преобладают в Альгамбре, независимо от того, был ли зодчий с Востока или из Африки.

It is remarkable how much of their original brilliancy remains after the lapse of several centuries.

Примечательно, что краски не утратили яркости за несколько столетий.

The lower part of the walls in the saloons, to the height of several feet, is incrusted with glazed tiles, joined like the plates of stucco-work, so as to form various patterns.

Снизу стены покоев на несколько футов выложены глазурными плитами, пригнанными в узор, подобно алебастровым.

On some of them are emblazoned the escutcheons of the Moslem kings, traversed with a band and motto.

Иные из них изукрашены гербами мусульманских владык, с поперечной лентой и девизом.

These glazed tiles (azulejos in Spanish, az-zulaj in Arabic) are of Oriental origin; their coolness, cleanliness, and freedom from vermin, render them admirably fitted in sultry climates for paving halls and fountains, incrusting bathing-rooms, and lining the walls of chambers.

Эти глазурные плитки («асулехос» по-испански, «аз-зулай» по-арабски) – восточного происхождения: они обеспечивают прохладу и чистоту и не дают разводиться паразитам. Такие их свойства весьма ценны в жарком климате, поэтому ими устланы залы и фонтанные бассейны, инкрустированы купальни и покрыты стены.

Ford is inclined to give them great antiquity.

Форд полагает, что это очень древнее изобретение.

From their prevailing colors, sapphire and blue, he deduces that they may have formed the kind of pavements alluded to in the sacred Scriptures:—

Обычно их красят в синий и голубой цвет, и Форд выводит отсюда, что о них идёт речь в Священном писании:

:—“There was under his feet as it were a paved work of a sapphire stone” (Exod. xxiv. 10); and again, “Behold I will lay thy stones with fair colors, and lay thy foundations with sapphires” (Isaiah liv. 11).

«И под ногами Его нечто подобное работе из чистого сапфира» (Исход, 10) и «Вот я положу камни твои на рубине и сделаю основание твоё из сапфиров» (Исайя, 25, 11).

These glazed or porcelain tiles were introduced into Spain at an early date by the Moslems.

Эти глазурные или каолинные плиты мусульмане ввели в испанский обычай давным-давно.

Some are to be seen among the Moorish ruins which have been there upwards of eight centuries.

Их можно найти в развалинах мавританских строений восьмисотлетней давности.

Manufactures of them still exist in the Peninsula, and they are much used in the best Spanish houses, especially in the southern provinces, for paving and lining the summer apartments.

Их и поныне изготовляют на полуострове и в лучших домах Испании, особенно на юге, ими стелют полы и облицовывают летние покои.

The Spaniards introduced them into the Netherlands when they had possession of that country.

Владычествуя в Нидерландах, испанцы завели и там эти плитки.

The people of Holland adopted them with avidity, as wonderfully suited to their passion for household cleanliness; and thus these Oriental inventions, the azulejos of the Spanish, the az-zulaj of the Arabs, have come to be commonly known as Dutch tiles.

Голландцы, обожающие чистоту в доме, очень обрадовались нововведению; таким-то образом это восточное изобретение, испанские асулехос или арабские аз-зулай, и стало повсюду известно под именем голландской плитки.

IMPORTANT NEGOTIATIONS

Немаловажные переговоры.

THE AUTHOR SUCCEEDS TO THE THRONE OF BOABDIL

Автор на троне Боабдила

The day was nearly spent before we could tear ourself from this region of poetry and romance to descend to the city and return to the forlorn realities of a Spanish posada.

День клонился к вечеру, когда мы насилу снизошли из области поэтического и героического к жалкой действительности испанского заезжего двора.

In a visit of ceremony to the Governor of the Alhambra, to whom we had brought letters, we dwelt with enthusiasm on the scenes we had witnessed, and could not but express surprise that he should reside in the city when he had such a paradise at his command.

Явившись с церемониальным визитом к коменданту Альгамбры, которому надлежало передать письма, мы восторженно описали наши впечатления и подивились, зачем он живет в городе, а не в земном раю.

He pleaded the inconvenience of a residence in the palace from its situation on the crest of a hill, distant from the seat of business and the resorts of social intercourse.

Он посетовал на неудобства пребывания во дворце на вершине горы, вдали от людей и дел.

It did very well for monarchs, who often had need of castle walls to defend them from their own subjects.

Такое пристало разве монархам, которые, бывает, отгораживаются от подданных стенами замков.

“But, señors,” added he, smiling, “if you think a residence there so desirable, my apartments in the Alhambra are at your service.”

«Впрочем, сеньоры, – прибавил он с улыбкой, – если вам так понравилось там, то мои покои в Альгамбре к вашим услугам».

It is a common and almost indispensable point of politeness in a Spaniard, to tell you his house is yours.—

Обычный и неизбежный акт вежливости испанца: он сообщает вам, что его дом все равно что ваш.

.—“Esta casa es siempre à la disposicion de Vm.”—“This house is always at the command of your Grace.”

а la disposicion de Vm» («Дом сей к услугам вашей милости»).

In fact, anything of his which you admire, is immediately offered to you.

Если вам что-нибудь понравилось, вам это тут же предлагают.

It is equally a mark of good breeding in you not to accept it; so we merely bowed our acknowledgments of the courtesy of the Governor in offering us a royal palace.

Вы, однако ж, должны быть столь же хорошо воспитаны и отклонить предложение, так что мы лишь поклонились коменданту, предложившему нам царские покои.

We were mistaken, however.

И ошиблись.

The Governor was in earnest.

Комендант не шутил.

“You will find a rambling set of empty, unfurnished rooms,” said he; “but Tia Antonia, who has charge of the palace, may be able to put them in some kind of order, and to take care of you while you are there.

«Комнаты там пустые, необставленные, – сказал он, – но следит за дворцом тетка Антония, может, она вас как-нибудь устроит.

If you can make any arrangement with her for your accommodation, and are content with scanty fare in a royal abode, the palace of King Chico is at your service.”

Если вы с нею договоритесь и удовольствуетесь скудным царским провиантом, то, пожалуйста, дворец царя Чико к вашим услугам».

We took the Governor at his word, and hastened up the steep Calle de los Gomeres, and through the Great Gate of Justice, to negotiate with Dame Antonia,—doubting at times if this were not a dream, and fearing at times that the sage Dueña of the fortress might be slow to capitulate.

Мы поверили коменданту на слово и поспешили вверх по Калье де лос Гомерес, сквозь великие Врата Правосудия – договариваться с мадам Антонией, в сомнении, не сон ли это, и опасаясь, что мудрую хранительницу крепости не так-то легко покорить.

We knew we had one friend at least in the garrison, who would be in our favor, the bright-eyed little Dolores, whose good graces we had propitiated on our first visit; and who hailed our return to the palace with her brightest looks.

Правда, у нас был один друг в гарнизоне: ясноглазая малышка Долорес, чьею поддержкой мы заручились с самого начала; и когда мы вернулись во дворец, она озарила нас радостной улыбкой.

All, however, went smoothly.

Все прошло как по маслу.

The good Tia Antonia had a little furniture to put in the rooms, but it was of the commonest kind.

У тетки Антонии нашлась кой-какая мебель – самая простая.

We assured her we could bivouac on the floor.

Мы заверили её, что можем спать и на полу.

She could supply our table, but only in her own simple way;—we wanted nothing better.

Она согласилась нам готовить – но без затей, а чего же лучше.

Her niece, Dolores, would wait upon us; and at the word we threw up our hats and the bargain was complete.

Её племянница Долорес будет нам прислуживать; тут уж мы подкинули шляпы и ударили по рукам.

The very next day we took up our abode in the palace, and never did sovereigns share a divided throne with more perfect harmony.

На следующее утро мы переехали во дворец – и вряд ли когда государи делили трон в таком согласии.

Several days passed by like a dream, when my worthy associate, being summoned to Madrid on diplomatic duties, was compelled to abdicate, leaving me sole monarch of this shadowy realm.

День за днём прошли как сон, и мой сотоварищ, вызванный в Мадрид по делам службы, вынужден был отречься от престола, оставив меня безраздельным владыкою царства теней.

For myself, being in a manner a hap-hazard loiterer about the world, and prone to linger in its pleasant places, here have I been suffering day by day to steal away unheeded, spell-bound, for aught I know, in this old enchanted pile.

А я, привыкший наудачу шататься по свету и застревать в уютных уголках, перестал и следить, как мчались дни, словно приворожённый к древней чародейной крепости.

Having always a companionable feeling for my reader, and being prone to live with him on confidential terms, I shall make it a point to communicate to him my reveries and researches during this state of delicious thraldom.

Читателю своему я всегда был другом и в знак сугубого доверия готов поделиться с ним мечтаниями и открытиями этих пленительных месяцев.

If they have the power of imparting to his imagination any of the witching charms of the place, he will not repine at lingering with me for a season in the legendary halls of the Alhambra.

И если мне удастся поразить его воображение волшебной прелестью замка, то он, верно, не пожалеет, что провёл со мною лето в чудесных чертогах Альгамбры.

And first it is proper to give him some idea of my domestic arrangements: they are rather of a simple kind for the occupant of a regal palace; but I trust they will be less liable to disastrous reverses than those of my royal predecessors.

Прежде всего надо как-то описать своё жизнеустройство, для обитателя царского дворца более чем скромное, зато и не столь подверженное превратностям судьбы, как роскошь моих царственных предшественников.

My quarters are at one end of the Governor’s apartment, a suite of empty chambers, in front of the palace, looking out upon the great esplanade called la plaza de los algibes (the place of the cisterns); the apartment is modern, but the end opposite to my sleeping-room communicates with a cluster of little chambers, partly Moorish, partly Spanish, allotted to the châtelaine Doña Antonia and her family.

Я квартируюсь в комендантской части дворца и занимаю несколько парадных комнат окнами на широкую эспланаду под названием la plaza de los algibes (Водоемная Площадь); здесь все обставлено по-нынешнему, но в дальнем от моей спальни конце – проход в комнатушки полумавританские, полуиспанские – владения ch?telaine Доньи Антонии и её семейства.

In consideration of keeping the palace in order, the good dame is allowed all the perquisites received from visitors, and all the produce of the gardens; excepting that she is expected to pay an occasional tribute of fruits and flowers to the Governor.

Содержать дворец в порядке – не шутка, и почтенной даме предоставлены все доходы от посетителей и все, что даёт сад; разве что иногда приходится слать фрукты и цветы коменданту.

Her family consists of a nephew and niece, the children of two different brothers.

Живут с нею племянник и племянница, дети двух её братьев.

The nephew, Manuel Molina, is a young man of sterling worth and Spanish gravity.

Племянник Мануэль Молина – надёжный, по-испански степенный парень.

He had served in the army, both in Spain and the West Indies, but is now studying medicine in the hope of one day or other becoming physician to the fortress, a post worth at least one hundred and forty dollars a year.

Он отслужил в армии, на родине и в Вест-Индии, а теперь учится врачевать в расчёте на должность крепостного лекаря и заработок не меньше ста сорока долларов в год.

The niece is the plump little black-eyed Dolores already mentioned; and who, it is said, will one day inherit all her aunt’s possessions, consisting of certain petty tenements in the fortress, in a somewhat ruinous condition it is true, but which, I am privately assured by Mateo Ximenes, yield a revenue of nearly one hundred and fifty dollars; so that she is quite an heiress in the eyes of the ragged son of the Alhambra.

О племяннице, пухленькой черноглазой Долорес, речь уже шла: говорят, что она наследует тёткино достояние, несколько дворцовых комнатушек – они хоть вида не имеют, но, как по секрету сообщил мне Матео Хименес, приносят доходу едва ли не сто пятьдесят долларов, так что в глазах затрёпанного сына Альгамбры она прямо-таки богатая наследница.

I am also informed by the same observant and authentic personage, that a quiet courtship is going on between the discreet Manuel and his bright-eyed cousin, and that nothing is wanting to enable them to join their hands and expectations but his doctor’s diploma, and a dispensation from the Pope on account of their consanguinity.

Тот же наблюдатель удостоверил меня, что рассудительный Мануэль чинно ухаживает за своей ясноглазой кузиной и они вполне готовы соединить руки и судьбы; не хватает только его докторского диплома и папского разрешения на брак между чересчур близкими родственниками.

The good Dame Antonia fulfils faithfully her contract in regard to my board and lodging; and as I am easily pleased, I find my fare excellent; while the merry-hearted little Dolores keeps my apartment in order, and officiates as handmaid at meal-times.

Любезная Донья Антония всеобязательно кормит меня и за мной ухаживает; я человек неприхотливый и полагаю, что устроился как нельзя лучше, а весёлая малышка Долорес прибирает у меня и прислуживает за едой.

I have also at my command a tall, stuttering, yellow-haired lad, named Pépe, who works in the gardens, and would fain have acted as valet; but in this he was forestalled by Mateo Ximenes, “the son of the Alhambra.”

Есть ещё длинный заика, желтоволосый парень по имени Пепе: он помогает по саду и рад бы послужить камердинером, но тут его предвосхитил Матео Хименес, «дитя Альгамбры».

This alert and officious wight has managed, somehow or other, to stick by me ever since I first encountered him at the outer gate of the fortress, and to weave himself into all my plans, until he has fairly appointed and installed himself my valet, cicerone, guide, guard, and historiographic squire; and I have been obliged to improve the state of his wardrobe, that he may not disgrace his various functions; so that he has cast his old brown mantle, as a snake does his skin, and now appears about the fortress with a smart Andalusian hat and jacket, to his infinite satisfaction, and the great astonishment of his comrades.

Этот расторопный и услужливый малый так или иначе ухитрился остаться при мне с тех пор, как мы его повстречали у ворот крепости; ему удалось присоседиться ко всем моим замыслам, утвердившись в должности лакея, чичероне, проводника, телохранителя и историографа, а мне уж пришлось позаботиться о его гардеробе, чтоб он был на высоте своих назначений; так что он скинул прежнее бурое облачение, как змея старую кожу, и ныне, донельзя довольный, разгуливает по крепости в щегольской андалузской шляпе и куртке, на удивление приятелям.

The chief fault of honest Mateo is an over-anxiety to be useful.

Главный порок честного Матео – излишняя услужливость.

Conscious of having foisted himself into my employ, and that my simple and quiet habits render his situation a sinecure, he is at his wit’s ends to devise modes of making himself important to my welfare.

Он понимает, что чуть ли не силою нанялся ко мне, что обиход мой – простой и скромный и должность его – чистая синекура; вот и лезет из кожи вон, чтоб хоть как-то пригодиться.

I am in a manner the victim of his officiousness; I cannot put my foot over the threshold of the palace, to stroll about the fortress, but he is at my elbow, to explain everything I see; and if I venture to ramble among the surrounding hills, he insists upon attending me as a guard, though I vehemently suspect he would be more apt to trust to the length of his legs than the strength of his arms, in case of attack.

Назойливостью своей он прямо-таки допекает меня: выйдешь за порог дворца побродить по крепости, а он уж под боком со своими объяснениями; отправишься на прогулку в ближние горы, и он тут как тут, набивается в телохранители, хотя я сильно подозреваю, что в случае нападения он вряд ли будет дерзок на руку, а скорее лёгок на ногу.

After all, however, the poor fellow is at times an amusing companion; he is simple-minded and of infinite good-humor, with the loquacity and gossip of a village barber, and knows all the small-talk of the place and its environs; but what he chiefly values himself on, is his stock of local information, having the most marvellous stories to relate of every tower, and vault, and gateway of the fortress, in all of which he places the most implicit faith.

Временами, впрочем, он презабавный спутник: бесхитростный и добродушный до крайности, словоохотливый, что твой деревенский цирюльник, знает все местные и окрестные толки и особенно гордится тем, что о каждой башне, обо всех воротах и закоулках У него наготове самые удивительные истории, которым он даёт полную веру.

Most of these he has derived, according to his own account, from his grandfather, a little legendary tailor, who lived to the age of nearly a hundred years, during which he made but two migrations beyond the precincts of the fortress.

Он говорит, что слышал их по большей части от своего деда, баснословного портняжки, прожившего чуть не до ста лет и за это время всего дважды покидавшего пределы крепости.

His sloop, for the greater part of a century, was the resort of a knot of venerable gossips, where they would pass half the night talking about old times, and the wonderful events and hidden secrets of the place.

И почти сто лет в мастерской у него собирались почтенные говоруны и далеко за полночь толковали о старых временах, о чудесах и кладах.

The whole living, moving, thinking, and acting of this historical little tailor had thus been bounded by the walls of the Alhambra; within them he had been born, within them he lived, breathed, and had his being, within them he died and was buried.

Этот причастный истории портняжка ходил, думал и трудился в стенах Альгамбры: здесь он родился и прожил жизнь, здесь умер и похоронен.

Fortunately for posterity his traditionary lore died not with him.

К счастью для потомства, здешние сказанья не канули вместе с ним в могилу.

The authentic Mateo, when an urchin, used to be an attentive listener to the narratives of his grandfather, and of the gossiping group assembled round the shopboard, and is thus possessed of a stock of valuable knowledge concerning the Alhambra, not to be found in books, and well worthy the attention of every curious traveller.

Верный Матео ещё мальчишкой во все уши слушал рассказы деда и его собеседников за портняжным столом; так и стяжал сведения, которых в книгах нет и которые стоят внимания всякого любознательного путешественника.

Such are the personages that constitute my regal household; and I question whether any of the potentates, Moslem or Christian, who have preceded me in the palace, have been waited upon with greater fidelity, or enjoyed a serener sway.

Таковы мои приближенные, и спрашивается: кто из властителей до меня, христианских или мусульманских, был окружен такой заботой или царствовал столь же безмятежно?

When I rise in the morning, Pépe, the stuttering lad from the gardens, brings me a tribute of fresh-culled flowers, which are afterwards arranged in vases by the skilful hand of Dolores, who takes a feminine pride in the decoration of my chambers.

Когда я встаю утром, Пепе, садовый парень-заика, приносит мне свежесорванные цветы, которые потом разбирает по вазам умелая ручка Долорес, по-женски гордой своим призваньем украшательницы. Трапезую я там, где пожелаю:

My meals are made wherever caprice dictates; sometimes in one of the Moorish halls, sometimes under the arcades of the Court of Lions, surrounded by flowers and fountains: and when I walk out, I am conducted by the assiduous Mateo to the most romantic retreats of the mountains, and delicious haunts of the adjacent valleys, not one of which but is the scene of some wonderful tale.

иногда в каком-нибудь мавританском чертоге, иногда под аркадами Львиного Дворика, среди цветов и фонтанов; а когда я отправляюсь на прогулку, усердный Матео показывает мне самые романтические горные уголки и прелестные местечки в лощинах, и каждое из них имеет свою необычайную историю.

Though fond of passing the greater part of my day alone, yet I occasionally repair in the evenings to the little domestic circle of Doña Antonia.

Я больше всего люблю проводить свои дни в одиночестве, но вечера нередко коротаю в семейном кругу Доньи Антонии.

This is generally held in an old Moorish chamber, which serves the good dame for parlor, kitchen, and hall of audience, and which must have boasted of some splendor in the time of the Moors, if we may judge from the traces yet remaining; but a rude fireplace has been made in modern times in one corner, the smoke from which has discolored the walls, and almost obliterated the ancient arabesques.

Обычно семья собирается в старом мавританском покое, который служит почтенной даме гостиной, столовой и приёмной; верно, во времена мавров она могла похвастаться роскошью, судя по её остаткам, но не столь давно здесь был кое-как вырублен камин, и в дыму его поблёкли стены и почти исчезли древние арабески.

A window, with a balcony overhanging the valley of the Darro, lets in the cool evening breeze; and here I take my frugal supper of fruit and milk, and mingle with the conversation of the family.

Окно с балконом над долиною Дарро впускает лёгкий вечерний ветерок; здесь я вкушаю свой скромный ужин, фрукты и молоко, и вмешиваюсь в семейную беседу.

There is a natural talent or mother-wit, as it is called, about the Spaniards, which renders them intellectual and agreeable companions, whatever may be their condition in life, or however imperfect may have been their education:

У испанцев, как говорится, естественный талант к здравомыслию, так что они собеседники толковые и приятные в самом низком своём положении и при самом скудном образовании; добавлю ещё, что они никогда не бывают вульгарными:

add to this, they are never vulgar; nature has endowed them with an inherent dignity of spirit.

природа наделила их врождённым достоинством.

The good Tia Antonia is a woman of strong and intelligent, though uncultivated mind; and the bright-eyed Dolores, though she has read but three or four books in the whole course of her life, has an engaging mixture of naïveté and good sense, and often surprises me by the pungency of her artless sallies.

Тетушка Антония – женщина сильного и строгого, пусть и необразованного ума, а ясноглазая Долорес, прочтя за всю жизнь три или четыре книжки, пленяет наивностью, смешанной с рассудительностью, и её бесхитростные остроты порой просто поразительны.

Sometimes the nephew entertains us by reading some old comedy of Calderon or Lope de Vega, to which he is evidently prompted by a desire to improve as well as amuse his cousin Dolores; though, to his great mortification, the little damsel generally falls asleep before the first act is completed.

Иногда племянник занимает нас чтением какой-нибудь старинной комедии Кальдерона или Лопе де Веги, к чему его явно побуждает желание развлечь, а равно и наставить кузину Долорес; однако ж, к его большому огорчению, девушка обычно засыпала ещё до конца первого акта.

Sometimes Tia Antonia has a little levee of humble friends and dependants, the inhabitants of the adjacent hamlet, or the wives of the invalid soldiers.

Иногда у тетки Антонии собирались друзья и знакомые или жены солдат-инвалидов.

These look up to her with great deference, as the custodian of the palace, and pay their court to her by bringing the news of the place, or the rumors that may have straggled up from Granada.

Она пребывала в большом почёте как хранительница дворца, и в знак преданности её потчевали новостями или слухами, дошедшими из Гранады.

In listening to these evening gossipings I have picked up many curious facts illustrative of the manners of the people and the peculiarities of the neighborhood.

Внимая этим вечерним собраниям, я многое понял в нравах здешних жителей и обычаях здешних мест.

These are simple details of simple pleasures; it is the nature of the place alone that gives them interest and importance.

Так протекают мои нехитрые досуги; примечательны они лишь оттого, что я обитаю здесь.

I tread haunted ground, and am surrounded by romantic associations.

Я ступаю по зачарованной земле и окружен дивными призраками.

From earliest boyhood, when, on the banks of the Hudson, I first pored over the pages of old Gines Perez de Hytas’s apocryphal but chivalresque history of the civil wars of Granada, and the feuds of its gallant cavaliers, the Zegries and Abencerrages, that city has ever been a subject of my waking dreams; and often have I trod in fancy the romantic halls of the Alhambra.

С раннего детства, когда на берегах Гудзона я впервые склонился над страницами сочинённой некогда Хинесом Пересом де Ита ненадёжной, зато волнующей истории гражданских войн в Гранаде и распрей доблестных родов, Зегрисов и Абенсеррахов, – с тех пор дворец этот возник в моем воображении, и в мечтах я, бывало, не раз бродил по сумеречным чертогам Альгамбры.

Behold for once a day-dream realized; yet I can scarce credit my senses, or believe that I do indeed inhabit the palace of Boabdil, and look down from its balconies upon chivalric Granada.

И вот мечты сбылись; я, однако ж, не верил себе, не мог поверить, что я на самом деле живу во дворце Боабдила и обозреваю с балкона сказочную Гранаду.

As I loiter through these Oriental chambers, and hear the murmur of fountains and the song of the nightingale; as I inhale the odor of the rose, and feel the influence of the balmy climate, I am almost tempted to fancy myself in the paradise of Mahomet, and that the plump little Dolores is one of the bright-eyed houris, destined to administer to the happiness of true believers.

Блуждая по этим азиатским чертогам, слушая плеск фонтанов и песнь соловья, нежась в лучах благодатного солнца, я чуть было не начал думать, что попал в магометанский эдем и что пухленькая Долорес – одна из ясноглазых гурий, пекущихся о блаженстве правоверных.

INHABITANTS OF THE ALHAMBRA

Обитатели Альгамбры

I have often observed that the more proudly a mansion has been tenanted in the day of its prosperity, the humbler are its inhabitants in the day of its decline, and that the palace of a king commonly ends in being the nestling-place of the beggar.

Я часто замечал, что, чем знатнее хозяева дворца во дни его роскоши, тем невзрачнее их преемники во дни Упадка: царские палаты в конце концов обычно становятся нищенским притоном.

The Alhambra is in a rapid state of similar transition.

К тому и идёт дело в Альгамбре, и дальше – больше.

Whenever a tower falls to decay, it is seized upon by some tatterdemalion family, who become joint-tenants, with the bats and owls, of its gilded halls; and hang their rags, those standards of poverty, out of its windows and loopholes.

Ветшающую башню вдруг заселяют какие-нибудь многосемейные голодранцы, потеснив в золочёных чертогах сов и летучих мышей, и вывешивают из окон и бойниц свои лохмотья, эти знамена бедняков.

I have amused myself with remarking some of the motley characters that have thus usurped the ancient abode of royalty, and who seem as if placed here to give a farcical termination to the drama of human pride.

Забавы ради я несколько присмотрелся к завладевшему былым жилищем царей разношерстному сброду, словно призванному судьбой, чтобы снабдить фарсовым эпилогом драму человеческой гордыни.

One of these even bears the mockery of a regal title.

Осмеян даже и царский титул.

It is a little old woman named Maria Antonia Sabonea, but who goes by the appellation of la Reyna Coquina, or the Cockle-queen.

Его носит старушонка по имени Мария Антония Сабонея, известная под прозвищем 1а Reyna Coquina – Королева-ракушечница.

She is small enough to be a fairy; and a fairy she may be for aught I can find out, for no one seems to know her origin.

Ростом она с эльфа: может, из них и есть, ибо никто не знает, откуда она взялась.

Her habitation is in a kind of closet under the outer staircase of the palace, and she sits in the cool stone corridor, plying her needle and singing from morning till night, with a ready joke for every one that passes; for though one of the poorest, she is one of the merriest little women breathing.

Живет она в какой-то норе под наружной лестницей и сидит с утра до вечера в прохладном каменном проходе, шьёт, поёт и шутит над всеми, кто идёт мимо; может, она и беднее всех на свете, но зато и веселее.

Her great merit is a gift for story-telling, having, I verily believe, as many stories at her command as the inexhaustible Scheherezade of the Thousand and One Nights.

Главное её достоинство – талант рассказчицы, и поистине в запасе у неё не меньше историй, чем у неистощимой Шехерезады из «Тысячи и одной ночи».

Some of these I have heard her relate in the evening tertulias of Dame Antonia, at which she is occasionally a humble attendant.

Некоторые из них слышал и я на tertulias (вечеринах) Доньи Антонии, где она обычно смиренно присутствует.

That there must be some fairy gift about this mysterious little old woman, would appear from her extraordinary luck, since, notwithstanding her being very little, very ugly, and very poor, she has had, according to her own account, five husbands and a half, reckoning as a half one a young dragoon, who died during courtship.

В этой таинственной старушонке непременно есть что-то эльфическое; недаром у неё, крохотной, безобразной и нищей, было, по её словам, пять с половиной мужей: за половину считается молодой драгун, который умер, не успев стать её супругом.

A rival personage to this little fairy queen is a portly old fellow with a bottle-nose, who goes about in a rusty garb, with a cocked hat of oil-skin and a red cockade.

С этой царицей эльфов соревнуется некий осанистый человечек с сизым носом, разгуливающий в обносках, заломив клеёнчатую шляпу с красной кокардой.

He is one of the legitimate sons of the Alhambra, and has lived here all his life, filling various offices, such as deputy alguazil, sexton of the parochial church, and marker of a fives-court established at the foot of one of the towers.

Он – из законных детей Альгамбры, прожил здесь всю жизнь и занимал разные посты – помощника альгвасила, приходского могильщика, подавальщика мячей на площадке, расчерченной у подножия одной из башен.

He is as poor as a rat, but as proud as he is ragged, boasting of his descent from the illustrious house of Aguilar, from which sprang Gonzalvo of Cordova, the grand captain.

Он беднее церковной крысы и горд не менее, нежели оборван: он, изволите видеть, отпрыск блистательного рода Агиларов, от семени которого произошёл Гонсальво из Кордовы, великий полководец.

Nay, he actually bears the name of Alonzo de Aguilar, so renowned in the history of the Conquest; though the graceless wags of the fortress have given him the title of el padre santo , or the holy father, the usual appellation of the Pope, which I had thought too sacred in the eyes of true Catholics to be thus ludicrously applied.

Мало того, он и сам зовётся Алонсо де Агилар, именем, запечатлённым в истории Реконкисты; правда, здешние беззастенчивые остряки окрестили его el padre santo, то есть святым отцом, как обычно именуют Папу; я, собственно, думал, что католики чтут этот титул и не позволяют над ним измываться.

It is a whimsical caprice of fortune to present, in the grotesque person of this tatterdemalion, a namesake and descendant of the proud Alonzo de Aguilar, the mirror of Andalusian chivalry, leading an almost mendicant existence about this once haughty fortress, which his ancestor aided to reduce; yet such might have been the lot of the descendants of Agamemnon and Achilles, had they lingered about the ruins of Troy!

Ну не прихотливый ли это каприз судьбы: жалкий оборванец, тёзка и потомок горделивого Алонсо де Агилара, зерцала андалузского рыцарства, едва не побирается в этой когда-то величественной крепости, которую предок его помог сокрушить, – и такова могла быть судьба потомков Агамемнона и Ахиллеса, буде они уцелели бы и жили на развалинах Трои!

Of this motley community, I find the family of my gossiping squire, Mateo Ximenes, to form, from their numbers at least, a very important part. His boast of being a son of the Alhambra is not unfounded.

Да, сообщество пёстрое, и семья моего болтливого оруженосца Матео Хименеса занимает в нем, хотя бы по числу своему, не последнее место. Не зря он хвастался, что он – дитя Альгамбры.

His family has inhabited the fortress ever since the time of the Conquest, handing down an hereditary poverty from father to son; not one of them having ever been known to be worth a maravedi.

Его семья обитает в крепости со времён Реконкисты, и завет нищеты переходит от отца к сыну:

His father, by trade a ribbon-weaver, and who succeeded the historical tailor as the head of the family, is now near seventy years of age, and lives in a hovel of reeds and plaster, built by his own hands, just above the iron gate.

в этом роду ни у кого ещё не водилось ни одного мараведиса. Отцу его, плетельщику, ставшему главой семьи после смерти легендарного деда-портного, нынче под семьдесят, живет он в самодельной глинобитной лачуге.

The furniture consists of a crazy bed, a table, and two or three chairs; a wooden chest, containing, besides his scanty clothing, the “archives of the family.”

Мебели у него только и есть что шаткая кровать, стол, два-три стула и деревянный комод, где помимо скудного тряпья хранятся «семейные архивы».

These are nothing more nor less than the papers of various law-suits sustained by different generations; by which it would seem that, with all their apparent carelessness and good-humor, they are a litigious brood.

Это – ни более ни менее чем давние и не особенно давние документы процессов, затеянных отцами, дедами и прадедами: видно, беззаботность и добродушие своим чередом, а сутяжничество – своим.

Most of the suits have been brought against gossiping neighbors for questioning the purity of their blood, and denying their being Christianos viejos , i.e. old Christians, without Jewish or Moorish taint.

Процессы по большей части со сплетниками-соседями за пересуды о чистоте их крови и по поводу титула Cristianos Viejos, то есть исконные христиане, без малейшей примеси еврейской или мавританской крови.

In fact, I doubt whether this jealousy about their blood has not kept them so poor in purse:

Я, кстати, подозреваю, что эта ревность о крови своей и опустошала их карманы:

spending all their earnings on escribanos and alguazils.

всякий грош уходил писцу или альгвасилу.

The pride of the hovel is an escutcheon suspended against the wall, in which are emblazoned quarterings of the arms of the Marquis of Caiesedo, and of various other noble houses, with which this poverty-stricken brood claim affinity.

Стену хижины украшает гербовый щит с геральдическими знаками маркиза де Кайеседо и других знатных родов, захудалым отпрыском которых считают себя Хименесы.

As to Mateo himself, who is now about thirty-five years of age, he has done his utmost to perpetuate his line and continue the poverty of the family, having a wife and a numerous progeny, who inhabit an almost dismantled hovel in the hamlet.

Что до самого Матео, которому сейчас тридцать пять лет, то он сделал все, чтобы продолжить свой род и сохранить нищету в семье: его жена и многочисленное потомство ютятся в какой-то развалюхе.

How they manage to subsist, he only who sees into all mysteries can tell; the subsistence of a Spanish family of the kind is always a riddle to me; yet they do subsist, and what is more, appear to enjoy their existence.

На что они живут, ведомо лишь Тому, для Кого нет никаких тайн, для меня существование подобной испанской семьи всегда было загадкой; однако ж они существуют и даже, по-видимому, радуются жизни.

The wife takes her holiday stroll on the Paseo of Granada, with a child in her arms and half a dozen at her heels; and the eldest daughter, now verging into womanhood, dresses her hair with flowers, and dances gayly to the castanets.

В праздники жена Матео выходит на Пасео да Гранада с младенцем на руках, полдюжины детишек следом, а старшая дочь, девица на выданье, вплетает цветы в волосы и буйно танцует под кастаньеты.

There are two classes of people to whom life seems one long holiday,—the very rich and the very poor; one, because they need do nothing; the other, because they have nothing to do; but there are none who understand the art of doing nothing and living upon nothing, better than the poor classes of Spain.

Есть два разряда людей, для которых жизнь – сплошной праздник: очень богатые и совсем нищие – одним просто нечего делать, а другим делать нечего; и пуще всех понаторели в ничегонеделании и пропитании помимо денег испанские бедняки.

Climate does one half, and temperament the rest.

Полдела – климат, остальное – темперамент.

Give a Spaniard the shade in summer and the sun in winter, a little bread, garlic, oil, and garbances, an old brown cloak and a guitar, and let the world roll on as it pleases.

Дайте испанцу летом – тени, зимой – солнца, краюшку хлеба, головку чеснока, ложку оливкового масла, горстку гороха, затасканный бурый плащ и гитару – и все ему нипочём.

Talk of poverty!

Подумаешь, бедность!

with him it has no disgrace.

Он знает, что бедность не порок.

It sits upon him with a grandiose style, like his ragged cloak.

Бедность ему к лицу, вроде драного плаща.

He is a hidalgo, even when in rags.

Хоть и в лохмотьях, а все идальго.

The “sons of the Alhambra” are an eminent illustration of this practical philosophy.

«Дети Альгамбры» – замечательная иллюстрация к этой практической философии.

As the Moors imagined that the celestial paradise hung over this favored spot, so I am inclined at times to fancy that a gleam of the golden age still lingers about this ragged community.

Мавры полагали, что рай находится прямо над Альгамброй, вот и я временами думаю, что и вправду отблеск золотого века почил на этих оборванцах.

They possess nothing, they do nothing, they care for nothing.

Ничего у них нет, ничего они не делают, ни о чем не заботятся.

Yet, though apparently idle all the week, they are as observant of all holy days and saints’ days as the most laborious artisan.

Так проходят дни, казалось бы, в полном безделье, но все выходные и святые дни они чтут не хуже самого работящего ремесленника.

They attend all fêtes and dancings in Granada and its vicinity, light bonfires on the hills on St. John’s eve, and dance away the moonlight nights on the harvest-home of a small field within the precincts of the fortress, which yield a few bushels of wheat.

На празднествах и танцах в Гранаде и окрестностях они тут как тут, они зажигают костры на горах в канун святого Иоанна и танцуют лунные ночи напролёт в честь урожая на крохотном поле в стенах крепости, с которого едва-едва и наберёшь-то несколько бушелей зерна.

Before concluding these remarks, I must mention one of the amusements of the place, which has particularly struck me.

Прежде чем завершить эти заметки, надо ещё упомянуть одно из здешних развлечений, меня оно как-то особенно поразило.

I had repeatedly observed a long lean fellow perched on the top of one of the towers, manœuvring two or three fishing-rods, as though he were angling for the stars.

Я и раньше видел на вершине башни долговязого парня с двумя или тремя удочками, он словно бы удил звезды.

I was for some time perplexed by the evolutions of this aërial fisherman, and my perplexity increased on observing others employed in like manner on different parts of the battlements and bastions; it was not until I consulted Mateo Ximenes that I solved the mystery.

Странно было глядеть на деяния этого воздухолова, ровно как и на старания его собратьев, разместившихся на стенах и бастионах; и лишь Матео Хименес разрешил мне эту тайну.

It seems that the pure and airy situation of this fortress has rendered it, like the castle of Macbeth, a prolific breeding-place for swallows and martlets, who sport about its towers in myriads, with the holiday glee of urchins just let loose from school.

Оказывается, крепость расположена столь высоко и на таком чистом воздухе, что её, как замок Макбета, облюбовали ласточки и стрижи: они мириадами носятся вокруг башен и резвятся, как мальчишки, выпущенные из школы.

To entrap these birds in their giddy circlings, with hooks baited with flies, is one of the favorite amusements of the ragged “sons of the Alhambra,” who, with the good-for-nothing ingenuity of arrant idlers, have thus invented the art of angling in the sky.

И ловля их в этой вихревой круговерти на крючки с мухами – излюбленное развлечение оборванных «сынов Альгамбры», которые с досужей изобретательностью истых бездельников надумали, как удить в небесах.

THE HALL OF AMBASSADORS

Посольский чертог

In one of my visits to the old Moorish chamber where the good Tia Antonia cooks her dinner and receives her company, I observed a mysterious door in one corner, leading apparently into the ancient part of the edifice.

Наведавшись однажды в древнюю мавританскую залу, где тетушка Антония стряпает обед и устраивает приемы, я вдруг приметил в углу таинственную дверь, ведущую, вероятно, в старинную часть здания.

My curiosity being aroused, I opened it, and found myself in a narrow, blind corridor, groping along which I came to the head of a dark winding staircase, leading down an angle of the Tower of Comares. Down this staircase I descended darkling, [Illustration: ENTRANCE TO THE HALL OF AMBASSADORS]

Мне стало любопытно, я отворил её и оказался в узком, тёмном проходе, которым на ощупь добрел до верха винтовой лестницы в углу башни Комарес.

guiding myself by the wall until I came to a small door at the bottom, throwing which open, I was suddenly dazzled by emerging into the brilliant antechamber of the Hall of Ambassadors; with the fountain of the Court of the Alberca sparkling before me.

Я в темноте спустился по ступенькам, держась рукой за стену и, распахнув дверцу внизу, вдруг оказался в светлом преддверии Посольского Чертога: передо мною сверкал фонтан внутреннего двора.

The antechamber is separated from the court by an elegant gallery, supported by slender columns with spandrels of open work in the Morisco style.

В чертог вела грациозная аркада с архивольтами в мавританском стиле.

At each end of the antechamber are alcoves, and its ceiling is richly stuccoed and painted.

По обе стороны прохода – альковы, и потолок украшала затейливая цветная лепнина.

Passing through a magnificent portal, I found myself in the far-famed Hall of Ambassadors, the audience chamber of the Moslem monarchs.

Миновав великолепный портал, я вошёл в прославленный Посольский Чертог, приёмную мусульманских государей.

It is said to be thirty-seven feet square, and sixty feet high; occupies the whole interior of the Tower of Comares; and still bears the traces of past magnificence.

Говорят, в нем тридцать семь футов вдоль и поперёк, а высотой он шестьдесят футов, занимает всю внутренность башни Комарес и хранит следы былого великолепия.

The walls are beautifully stuccoed and decorated with Morisco fancifulness; the lofty ceiling was originally of the same favorite material, with the usual frostwork and pensile ornaments or stalactites; which, with the embellishments of vivid coloring and gilding, must have been gorgeous in the extreme.

Стены красиво отделаны и изукрашены с мавританской прихотливостью, таков же был раньше и возвышенный свод в морозных узорах с висячими сталактитными орнаментами; в красках и позолоте это, надо полагать, было просто великолепно.

Unfortunately it gave way during an earthquake, and brought down with it an immense arch which traversed the hall.

К несчастью, он осел при землетрясении и обрушил громадную поперечную арку.

It was replaced by the present vault or dome of larch or cedar, with intersecting ribs, the whole curiously wrought and richly colored; still Oriental in its character, reminding one of “those ceilings of cedar and vermilion that we read of in the Prophets and the Arabian Nights.”

Его заменили нынешним сводом или куполом, лиственничным, не то кедровым, в пересеченьях балок; любопытно сделано и пышно раскрашено; восточный колорит сохранился и напоминает какой-то из тех «багряных кедровых сводов, о которых мы читаем у библейских пророков и в книгах „Тысячи и одной ночи

From the great height of the vault above the windows, the upper part of the hall is almost lost in obscurity; yet there is a magnificence as well as solemnity in the gloom, as through it we have gleams of rich gilding and the brilliant tints of the Moorish pencil.

Свод высоко вознесён над окнами, и поэтому верхняя часть зала – в полумгле, однако сумрак это великолепный и торжественный, просвеченный пышной позолотой и яркой мавританской раскраской.

The royal throne was placed opposite the entrance in a recess, which still bears an inscription intimating that Yusef I. (the monarch who completed the Alhambra) made this the throne of his empire.

Царский трон – напротив входа, в нише, древняя надпись над которой сообщает, что Юсуф I (государь, достроивший Альгамбру) соделал сей трон державным.

Everything in this noble hall seems to have been calculated to surround the throne with impressive dignity and splendor; there was none of the elegant voluptuousness which reigns in other parts of the palace.

Все устроено с расчётом окружить трон пышностью и величием: здесь и следа нет изнеженного сластолюбия, властвующего в прочих чертогах.

The tower is of massive strength, domineering over the whole edifice and overhanging the steep hill-side.

Это главная крепостная башня: мощная громада, воздвигнутая над обрывом.

On three sides of the Hall of Ambassadors are windows cut through the immense thickness of the walls, and commanding extensive prospects.

Толща стен Посольского Чертога с трёх сторон прорезана окнами, открывающими глазу дальние просторы.

The balcony of the central window especially looks down upon the verdant valley of the Darro, with its walks, its groves, and gardens.

С балкона за срединным окном видна цветущая долина Дарро с её аллеями, рощами, садами.

To the left it enjoys a distant prospect of the Vega; while directly in front rises the rival height of the Albaycin, with its medley of streets, and terraces, and gardens, and once crowned by a fortress that vied in power with the Alhambra.

Слева расстилается Вега, вдали высится склон Альбайсина в затейливых узорах улочек, террас и садов, когда-то украшенный крепостью, соревновавшейся с Альгамброй.

“Ill fated the man who lost all this!”

«Печальна же судьба человека, все это утратившего!» –

exclaimed Charles V., as he looked forth from this window upon the enchanting scenery it commands.

воскликнул Карл V, взглянув на это волшебное зрелище.

The balcony of the window where this royal exclamation was made, has of late become one of my favorite resorts.

Балкон за окном, слышавшим этот королевский возглас, стал моим излюбленным местечком.

I have just been seated there, enjoying the close of a long brilliant day.

Я только что вернулся оттуда, насладившись закатом долгого сияющего дня.

The sun, as he sank behind the purple mountains of Alhama, sent a stream of effulgence up the valley of the Darro, that spread a melancholy pomp over the ruddy towers of the Alhambra; while the Vega, covered with a slight sultry vapor that caught the setting ray, seemed spread out in the distance like a golden sea.

Солнце, уходя за лиловые вершины, прощальной вспышкой света озарило долину Дарро и багровые стены Альгамбры, а Вега, подернутая жаркой предзакатной дымкой, казалось, колышется вдали, словно позолоченное море.

Not a breath of air disturbed the stillness of the hour, and though the faint sound of music and merriment now and then rose from the gardens of the Darro, it but rendered more impressive the monumental silence of the pile which overshadowed me.

Воздух застыл, ни дуновенья, и хотя лёгкий звук музыки и веселья доносится из садов возле Дарро, он лишь усугубляет тяжкое молчанье крепости, нависшей надо мной.

It was one of those hours and scenes in which memory asserts an almost magical power, and, like the evening sun beaming on these mouldering towers, sends back her retrospective rays to light up the glories of the past.

В такой час и над такою сценой с волшебной силой царит память: она, словно вечернее солнце, в лучах которого нежатся ветхие башни, заново высвечивает величие прошлого.

As I sat watching the effect of the declining daylight upon this Moorish pile, I was led into a consideration of the light, elegant, and voluptuous character prevalent throughout its internal architecture, and to contrast it with the grand but gloomy solemnity of the Gothic edifices reared by the Spanish conquerors.

Я сидел, наблюдая, как догорающий день меняет облик мавританской крепости, и задумался о её внутреннем убранстве – лёгком, изящном, пышном: какой контраст с горделивой суровостью готических строений, воздвигнутых победителями-испанцами!

The very architecture thus bespeaks the opposite and irreconcilable natures of the two warlike people who so long battled here for the mastery of the Peninsula.

В самом зодчестве явны несогласные и непримиримые характеры двух воинственных народов, столь долго соперничавших из-за владычества над полуостровом.

By degrees I fell into a course of musing upon the singular fortunes of the Arabian or Morisco-Spaniards, whose whole existence is as a tale that is told, and certainly forms one of the most anomalous yet splendid episodes in history.

Постепенно размышления мои обратились к необыкновенной судьбе арабских или мавританских обитателей Испании, жизнь которых отзвучала, как сказанье, образующее один из самых причудливых и блистательных исторических эпизодов.

Potent and durable as was their dominion, we scarcely know how to call them.

Могучим и долгим было их царство, а мы теперь даже не знаем толком, как их называть.

They were a nation without a legitimate country or name.

Они составляли нацию безземельную и безымянную.

A remote wave of the great Arabian inundation, cast upon the shores of Europe, they seem to have all the impetus of the first rush of the torrent.

Поздний вал великого арабского нашествия обрушился на европейский берег с первозданным неистовством.

Their career of conquest, from the rock of Gibraltar to the cliffs of the Pyrenees, was as rapid and brilliant as the Moslem victories of Syria and Egypt.

Арабы прошли от скал Гибралтара до пиренейских отрогов молниеносно и неудержимо, так же как мусульманские покорители Сирии и Египта.

Nay, had they not been checked on the plains of Tours, all France, all Europe, might have been overrun with the same facility as the empires of the East, and the Crescent at this day have glittered on the fanes of Paris and London.

Да когда б их не остановили на Турской равнине, может статься, вся Франция, вся Европа была бы захвачена с той же лёгкостью, что и восточные царства, и полумесяц блистал бы ныне на храмах Парижа и Лондона.

Repelled within the limits of the Pyrenees, the mixed hordes of Asia and Africa, that formed this great irruption, gave up the Moslem principle of conquest, and sought to establish in Spain a peaceful and permanent dominion.

Африкано-азиатские полчища были отброшены за Пиренеи; пришельцы отступились от мусульманского завета покорения мира и принялись учреждать в Испании правление мирное и надёжное.

As conquerors, their heroism was only equalled by their moderation; and in both, for a time, they excelled the nations with whom they contended.

Отвага завоевателей равнялась лишь их незлобивости; в том и другом отношении они до поры превосходили покорённых.

Severed from their native homes, they loved the land given them as they supposed by Allah, and strove to embellish it with everything that could administer to the happiness of man.

На дальней чужбине они возлюбили землю, дарованную им, по их разумению, Аллахом, и постарались украсить её всем, что только может послужить людскому благоденствию.

Laying the foundations of their power in a system of wise and equitable laws, diligently cultivating the arts and sciences, and promoting agriculture, manufactures, and commerce, they gradually formed an empire unrivalled for its prosperity by any of the empires of Christendom; and diligently drawing round them the graces and refinements which marked the Arabian empire in the East, at the time of its greatest civilization, they diffused the light of Oriental knowledge through the western regions of benighted Europe.

Они утвердили власть на основе мудрых и справедливых законов, прилежно насаждали науки и искусства, споспешествовали земледелию, ремёслам и торговле, и со временем царство их процвело на зависть всем христианским державам. Усердно перенимая у азиатских арабов, тогда на вершине их могущества, изобретения и ухищрения, они излучали свет восточного знания в омрачённые края Западной Европы.

The cities of Arabian Spain became the resort of Christian artisans, to instruct themselves in the useful arts.

Города арабской Испании сделались прибежищем христианских умельцев, обучавшихся здесь новым ремёслам.

The universities of Toledo, Cordova, Seville, and Granada were sought by the pale student from other lands to acquaint himself with the sciences of the Arabs and the treasured lore of antiquity; the lovers of the gay science resorted to Cordova and Granada, to imbibe the poetry and music of the East; and the steel-clad warriors of the North hastened thither to accomplish themselves in the graceful exercises and courteous usages of chivalry.

В университеты Толедо, Кордовы, Севильи и Гранады стекались бледные студенты-чужестранцы, дабы искуситься в арабских науках и приобщиться незабвенной древности; любители стихотворства съезжались в Кордове и Гранаде послушать восточную поэзию и музыку, и закованные в доспехи северные рыцари торопились туда же – упражняться с оружием и учиться рыцарскому обращению.

If the Moslem monuments in Spain, if the Mosque of Cordova, the Alcazar of Seville, and the Alhambra of Granada, still bear inscriptions fondly boasting of the power and permanency of their dominion, can the boast be derided as arrogant and vain?

И если мусульманские памятники Испании, если кордовская мечеть, севильский замок и гранадская Альгамбра поныне изобилуют надписями, возвещающими надёжное и непреходящее владычество, то стоит ли осмеивать эту хвастливость, объявлять её высокомерной и тщеславной?

Generation after generation, century after century, passed away, and still they maintained possession of the land.

Уходили поколение за поколением, век за веком – а владетели не менялись.

A period elapsed longer than that which has passed since England was subjugated by the Norman Conqueror, and the descendants of Musa and Taric might as little anticipate being driven into exile across the same straits, traversed by their triumphant ancestors, as the descendants of Rollo and William, and their veteran peers, may dream of being driven back to the shores of Normandy.

Лет прошло больше, нежели в Англии со времён Вильгельма Завоевателя, и потомки Мусы и Тарика были столь же не готовы к изгнанию, к пути назад через проливы, через которые переплыли их незапамятные предки, как потомки Грольфа, Вильгельма и их древних соратников – к обратной переправе на берега Нормандии.

With all this, however, the Moslem empire in Spain was but a brilliant exotic, that took no permanent root in the soil it embellished.

И все же, увы, мусульманское государство в Испании было всего лишь экзотическим растением, не сумевшим пустить корни в землю, которую оно украсило.

Severed from all their neighbors in the West by impassable barriers of faith and manners, and separated by seas and deserts from their kindred of the East, the Morisco-Spaniards were an isolated people.

Отсечённые от северных соседей неодолимыми преградами веры и нравов, отделенные морями и пустынями от восточных сородичей, испанские мавры были отдельным народом.

Their whole existence was a prolonged, though gallant and chivalric struggle for a foothold in a usurped land.

И все их существование было затянувшейся и, конечно, доблестной, рыцарственной борьбой за утверждение на захваченной земле.

They were the outposts and frontiers of Islamism.

Они были форпостом и рубежом ислама.

The Peninsula was the great battle-ground where the Gothic conquerors of the North and the Moslem conquerors of the East met and strove for mastery; and the fiery courage of the Arab was at length subdued by the obstinate and persevering valor of the Goth.

Полуостров стал полигоном, где готы – покорители севера и мусульмане – завоеватели юга встретились и состязались за первенство; и пылкая отвага араба была наконец сломлена упорной, несгибаемой доблестью гота.

Never was the annihilation of a people more complete than that of the Morisco-Spaniards.

Никогда ещё ни один народ не рассеивался так бесследно, как мавритане-испанцы.

Where are they?

Куда они делись?

Ask the shores of Barbary and its desert places.

Спросите у берегов Берберии, у берберских пустынь.

The exiled remnant of their once powerful empire disappeared among the barbarians of Africa, and ceased to be a nation.

Переселенцы-изгнанники некогда мощного царства рассеялись среди африканских берберов и утратили черты единого народа.

They have not even left a distinct name behind them, though for nearly eight centuries they were a distinct people.

И не оставили за собой даже явственного имени, хоть и пробыли явственной нацией почти восемь столетий.

The home of their adoption, and of their occupation for ages, refuses to acknowledge them, except as invaders and usurpers.

В их былом пристанище, в их многовековом приюте их не признают, там их считают захватчиками и непрошеными гостями.

A few broken monuments are all that remain to bear witness to their power and dominion, as solitary rocks, left far in the interior, bear testimony to the extent of some vast inundation.

Несколько разрушенных монументов – вот и все свидетельства их былой силы и славы – они, словно одинокие скалы, напоминают о безбрежном наводнении.

Such is the Alhambra;—a Moslem pile in the midst of a Christian land; an Oriental palace amidst the Gothic edifices of the West; an elegant memento of a brave, intelligent, and graceful people, who conquered, ruled, flourished, and passed away.

Такова же и Альгамбра: мусульманская крепость посреди христианского края, азиатский дворец среди готических строений Запада – прекрасный памятник доблестному, разумному, вежливому народу, который нагрянул, владычествовал, процветал, исчез.

THE JESUITS’ LIBRARY

Иезуитская библиотека

Since indulging in the foregoing reverie, my curiosity has been aroused to know something of the princes who left behind them this monument of Oriental taste and magnificence,—and whose names still appear among the inscriptions on its walls.

Вышеописанные размышления пробудили моё любопытство, и мне захотелось узнать что-нибудь о государях, оставивших за собой этот пышный памятник в восточном вкусе, о тех, чьи имена ещё не стёрлись в настенных надписях.

To gratify this curiosity, I have descended from this region of fancy and fable, where everything is liable to take an imaginary tint, and have carried my researches among the dusty tomes of the old Jesuits’ Library, in the University.

Чтобы утолить это неотступное любопытство, я снизошёл из области фантазий и преданий, где все подвластно воображению, и принялся пролистывать пыльные тома старинной иезуитской библиотеки при университете.

This once boasted repository of erudition is now a mere shadow of its former self, having been stripped of its manuscripts and rarest works by the French, when masters of Granada; still it contains, among many ponderous tomes of the Jesuit fathers, which the French were careful to leave behind, several curious tracts of Spanish literature; and above all, a number of those antiquated parchment-bound chronicles for which I have a particular veneration.

От этого когда-то прославленного хранилища учёности осталась лишь бледная тень: манускрипты и редкие книги вывезли французы, побывавшие хозяевами Гранады. Однако между тяжеловесных сочинений отцов иезуитов, осмотрительно оставленных в покое, нашлись любопытные испанские трактаты – и, кстати же, немало обёрнутых в пергамент древних летописей, до которых я большой охотник.

In this old library I have passed many delightful hours of quiet, undisturbed, literary foraging; for the keys of the doors and bookcases were kindly intrusted to me, and I was left alone, to rummage at my pleasure,—a rare indulgence in these sanctuaries of learning, which too often tantalize the thirsty student with the sight of sealed fountains of knowledge.

В этой старой библиотеке я провёл за книгами немало часов, неспешных и бестревожных; ключи от дверей и книжных шкафов были любезно доверены мне, и никто не мешал мне рыться в книгах в своё удовольствие, – что не так-то обычно в этих святилищах науки, где чересчур часто дразнят страждущего изыскателя одним лишь зрелищем запечатанных кладезей познаний.

In the course of these visits I gleaned a variety of facts concerning historical characters connected with the Alhambra, some of which I here subjoin, trusting they may prove acceptable to the reader.

Таким вот образом я и почерпнул кой-какие факты об исторических лицах, связанных с Альгамброй, и привожу их здесь в надежде, что они заинтересуют читателя.

ALHAMAR, THE FOUNDER OF THE ALHAMBRA

Альгамар, основатель Альгамбры

The Moors of Granada regarded the Alhambra as a miracle of art, and had a tradition that the king who founded it dealt in magic, or at least in alchemy, by means whereof he procured the immense sums of gold expended in its erection.

Гранадские мавры считали Альгамбру чудом искусства и от века наделяли царя, основателя её, чародейским даром – ну, хотя бы алхимическим ведовством, которое помогло ему раздобыть золото, нужное для построения крепости.

A brief view of his reign will show the secret of his wealth.

Окинем взором историю его правления – и поймём тайну его богатства.

He is known in Arabian history as Muhamed Ibn-l-Ahmar; but his name in general is written simply Alhamar, and was given to him, we are told, on account of his ruddy complexion.

В арабской летописи он известен как Мухаммед Ибн аль-Ахмар. однако ж имя его обычно пишется просто Альгамар, и даровано оно ему было, как говорят, потому, что он был краснолицый .

He was of the noble and opulent line of the Beni Nasar, or tribe of Nasar, and was born in Arjona, in the year of the Hegira 592 (A.D. 1195). At his birth the astrologers, we are told, cast his horoscope according to Oriental custom, and pronounced it highly auspicious; and a santon predicted for him a glorious career.

Род его был знатный и богатый: Бен Назары, или Насриды; родился он в Архоне в 592 год хиджры г. от Р– X.). Звездочёты, как это заведено на Востоке, составили гороскоп новорождённого, гороскоп весьма благоприятный; и дервиш тоже предсказал ему блистательное будущее.

No expense was spared in fitting him for the high destinies prognosticated.

Расходов не жалели: лишь бы сбылось предречённое.

Before he attained the full years of manhood, the famous battle of the Navas (or plains) of Tolosa shattered the Moorish empire, and eventually severed the Moslems of Spain from the Moslems of Africa.

Он ещё не достиг совершеннолетия, когда битва на Тулузской равнине ) сотрясла мавританское государство и проложила рубеж между испанскими и африканскими мусульманами.

Factions soon arose among the former, headed by warlike chiefs ambitious of grasping the sovereignty of the Peninsula.

В Испании правоверные скоро начали враждовать, и различные вожди состязались между собой за первенство на полуострове.

Alhamar became engaged in these wars; he was the general and leader of the Beni Nasar, and, as such, he opposed and thwarted the ambition of Aben Hud, who had raised his standard among the warlike mountains of the Alpuxaras, and been proclaimed king of Murcia and Granada.

Альгамар стал военачальником у Бен Назаров и во главе их войска сокрушил Честолюбивые замыслы Абен Гуда, который укрепился в горах Альпухарры и объявил себя повелителем Мурсии и Гранады.

Many conflicts took place between these warring chieftains; Alhamar dispossessed his rival of several important places, and was proclaimed king of Jaen by his soldiery; but he aspired to the sovereignty of the whole of Andalusia, for he was of a sanguine spirit and lofty ambition.

Немало сражений было между этими враждующими полководцами; Альгамар отвоевал у неприятеля несколько важных крепостей, и войско провозгласило его эмиром Хаэнским, но он уповал на владычество над всей Андалузией, ибо был ретив духом и метил высоко.

His valor and generosity went hand in hand; what he gained by the one he secured by the other; and at the death of Aben Hud (A.D. 1238) he became sovereign of all the territories which owed allegiance to that powerful chief.

Отваге его сопутствовало великодушие: покорив мечом, он затем пленял сердца, и по смерти Абен Гуда г. от Р. X.) ему предались все прежние подданные этого могучего вождя.

He made his formal entry into Granada in the same year, amid the enthusiastic shouts of the multitude, who hailed him as the only one capable of uniting the various factions which prevailed, and which threatened to lay the empire at the mercy of the Christian princes.

В том же году он вступил в Гранаду при восторженных кликах толп: в нем приветствовали объединителя и прекратителя раздоров, грозивших повергнуть царство к ногам христианских государей.

Alhamar established his court in Granada; he was the first of the illustrious line of Nasar that sat upon a throne.

Столицей своей он сделал Гранаду и положил начало царствованию славного рода Насридов.

He took immediate measures to put his little kingdom in a posture of defence against the assaults to be expected from his Christian neighbors, repairing and strengthening the frontier posts and fortifying the capital.

Он тут же начал готовиться к обороне от неминуемых нападений соседей-христиан: отстроил и усилил пограничные крепости, укрепил столицу.

Not content with the provisions of the Moslem law, by which every man is made a soldier, he raised a regular army to garrison his strongholds, allowing every soldier stationed on the frontier a portion of land for the support of himself, his horse, and his family,—thus interesting him in the defence of the soil in which he had a property.

Не довольствуясь мусульманским узаконением, согласно которому все мужчины суть воины, он образовал постоянное войско и разместил его по крепостям, наделив каждого защитника границы землёй для прокормления себя, коня и семьи, – и так приохотил их сражаться за свой дом.

These wise precautions were justified by events.

События показали, что эти мудрые меры были приняты не зря.

The Christians, profiting by the dismemberment of the Moslem power, were rapidly regaining their ancient territories.

Христиане воспользовались мусульманскими крамолами и стремительно отвоёвывали старинные свои владения.

James the Conqueror had subjected all Valencia, and Ferdinand the Saint sat down in person before Jaen, the bulwark of Granada.

Хайме Завоеватель покорил всю Валенсию, а Фердинанд Святой явился во главе войска под стены Хаэна, гранадской твердыни.

Alhamar ventured to oppose him in open field, but met with a signal defeat, and retired discomfited to his capital.

Альгамар попытался было противостоять ему, но был разбит наголову и укрылся в столице с остатками войска.

Jaen still held out, and kept the enemy at bay during an entire winter, but Ferdinand swore not to raise his camp until he had gained possession of the place.

Хаэн, однако ж, держался, и неприятель простоял перед ним всю зиму, но Фердинанд поклялся не снимать лагеря, пока не возьмёт город.

Alhamar found it impossible to throw reinforcements into the besieged city; he saw that its fall must be followed by the investment of his capital, and was conscious of the insufficiency of his means to cope with the potent sovereign of Castile.

Выслать подмогу осаждённой крепости было невозможно; Альгамар понимал, что паденье её означает осаду столицы, а тягаться с могучим кастильским государем у него сил не было.

Taking a sudden resolution, therefore, he repaired privately to the Christian camp, made his unexpected appearance in the presence of King Ferdinand, and frankly announced himself as the king of Granada.

Приняв внезапное решение, он отправился без свиты в христианский лагерь, предстал пред очами короля Фердинанда и объявил, что он и есть повелитель Гранады.

“I come,” said he, “confiding in your good faith, to put myself under your protection.

«Я здесь, – сказал он, – по чести и по совести и отдаюсь под ваше покровительство.

Take all I possess and receive me as your vassal”; so saying, he knelt and kissed the king’s hand in token of allegiance.

Примите все моё достояние: отныне я – ваш подданный». Сказав так, он преклонил колена и поцеловал в знак преданности руку короля.

Ferdinand was won by this instance of confiding faith, and determined not to be outdone in generosity.

Фердинанд был тронут таким доверием и решил не уступить в благородстве.

He raised his late enemy from the earth, embraced him as a friend, and, refusing the wealth he offered, left him sovereign of his dominions, under the feudal tenure of a yearly tribute, attendance at the Cortes as one of the nobles of the empire, and service in war with a certain number of horsemen.

Он поднял с земли недавнего врага, дружески обнял его и, отказавшись от его сокровищ, предоставил ему прежние владения, наложил ежегодную ленную подать, обязал – как вельможу – к участию в кортесах и к военной службе с таким-то числом конников.

He moreover conferred on him the honor of knighthood, and armed him with his own hands.

Фердинанд посвятил его в рыцари и самолично препоясал.

It was not long after this that Alhamar was called upon for his military services, to aid King Ferdinand in his famous siege of Seville.

Вскоре после этого Альгамар был призван на войну помогать королю Фердинанду в его знаменитой осаде Севильи.

The Moorish king sallied forth with five hundred chosen horsemen of Granada, than whom none in the world knew better how to manage the steed or wield the lance.

Мавританский властитель выступил с пятьюстами лучшими всадниками Гранады, не превзойденными в езде и обращении с копьем.

It was a humiliating service, however, for they had to draw the sword against their brethren of the faith.

Это была безотрадная служба, ибо пришлось обнажить меч против единоверцев.

Alhamar gained a melancholy distinction by his prowess in this renowned conquest, but more true honor by the humanity which he prevailed upon Ferdinand to introduce into the usages of war.

Альгамар сражался с отчаянной удалью, и скорбная слава осенила его, но больше чести ему за то, что он преподал Фердинанду обычай милосердия в делах войны.

When in 1248 the famous city of Seville surrendered to the Castilian monarch, Alhamar returned sad and full of care to his dominions.

Когда в 1248 году достославный град Севилья покорился кастильскому монарху, Альгамар возвращался печальный и озабоченный судьбой своего царства.

He saw the gathering ills that menaced the Moslem cause; and uttered an ejaculation often used by him in moments of anxiety and trouble,—“How straitened and wretched would be our life, if our hope were not so spacious and extensive.”

Он понимал, что все мусульмане под угрозой, и у него вырвалось восклицание, обычное во дни забот и тревог: «Сколь тесной и жалкой была бы наша жизнь, когда б не столь великая и непомерная надежда!» (

“Que angoste y miserabile seria nuestra vida, sino fuera tan dilatada y espaciosa nuestra esperanza!”

у miserable sйria nuestra vida, sino fuera tan dilatada y espaciosa nuestra esperanza!»)

As he approached Granada on his return he beheld arches of triumph which had been erected in honor of his martial exploits.

Приближаясь к Гранаде, он увидел триумфальные арки, воздвигнутые в честь ратных подвигов.

The people thronged forth to see him with impatient joy, for his benignant rule had won all hearts. Wherever he passed he was hailed with acclamations as “El Ghalib!” (

Народ радостно толпился, людям не терпелось увидеть государя, ибо его благодатное царствование было всем по сердцу.

(the conqueror).

«Эль Талиб!» («Победитель!») –

Alhamar gave a melancholy shake of the head on hearing the appellation.

выкрикивал народ при виде его. На это Альгамар грустно качал головой. «Wa le ghalib ile Alah!» («Один Аллах победитель!») –

Wa le ghalib ile Aláh! ” (there is no conqueror but God) exclaimed he.

промолвил он.

From that time forward this exclamation became his motto, and the motto of his descendants, and appears to this day emblazoned on his escutcheons in the halls of the Alhambra.

Слова эти стали его девизом, унаследованным потомками; их и сейчас можно прочесть на гербах в чертогах Альгамбры.

Alhamar had purchased peace by submission to the Christian yoke; but he was conscious that, with elements so discordant and motives for hostility so deep and ancient, it could not be permanent.

Альгамар оплатил мир покорством христианскому игу, но он понимал, что поводов для раздора достанет и что древнюю, глубокую вражду надолго не замирить.

Acting, therefore, upon the old maxim, “Arm thyself in peace and clothe thyself in summer,” he improved the present interval of tranquillity by fortifying his dominions, replenishing his arsenals, and promoting those useful arts which give wealth and real power.

Он поступал по старому совету: «Вооружайся в мирное время и одевайся в летнее» – и употребил передышку, дабы укрепить свои владения, пополнить арсеналы и содействовать обогащению и подлинному усилению царства.

He confided the command of his various cities to such as had distinguished themselves by valor and prudence, and who seemed most acceptable to the people.

В своих городах он поставил начальствовать тех, кто отличился доблестью и благоразумием и полюбился народу.

He organized a vigilant police, and established rigid rules for the administration of justice.

Он учредил надёжные караулы и строгими правилами обеспечил внутренний порядок.

The poor and the distressed always found ready admission to his presence, and he attended personally to their assistance and redress.

Нищим и обездоленным доступ к нему всегда был открыт, и он самолично заботился о должном им вспоможении.

He erected hospitals for the blind, the aged, and infirm, and all those incapable of labor, and visited them frequently; not on set days with pomp and form, so as to give time for everything to be put in order, and every abuse concealed, but suddenly, and unexpectedly, informing himself, by actual observation and close inquiry, of the treatment of the sick, and the conduct of those appointed to administer to their relief.

Он построил богадельни для слепых, престарелых, увечных и немощных; и часто навещал их, да не по назначенным дням, с шумом и свитой, а нежданно-негаданно, чтоб не дать возможности привести все в порядок и сокрыть злоупотребления; воочию и путём расспросов он выяснял, каков уход за призреваемыми, исправно ли блюдут их те, кто за них в ответе.

He founded schools and colleges, which he visited in the same manner, inspecting personally the instruction of the youth.

Он основал школы и разные училища; точно так же наведывался и туда, присматривая за воспитанием юношества.

He established butcheries and public ovens, that the people might be furnished with wholesome provisions at just and regular prices.

Он завёл скотобойни и хлебопекарни, чтоб обеспечить народ здоровой пищей по правильным, твёрдым ценам.

He introduced abundant streams of water into the city, erecting baths and fountains, and constructing aqueducts and canals to irrigate and fertilize the Vega.

Он в изобилии снабдил город водой, соорудил бани и фонтаны, воздвиг акведуки и прорыл каналы, чтоб оросить и утучнить Вегу.

By these means prosperity and abundance prevailed in this beautiful city; its gates were thronged with commerce, and its warehouses filled with luxuries and merchandise of every clime and country.

И прекрасный город зажил довольно и счастливо; торговые караваны тянулись в ворота и из ворот, склады ломились от диковинных товаров всех стран и всякого климата.

He moreover gave premiums and privileges to the best artisans; improved the breed of horses and other domestic animals; encouraged husbandry; and increased the natural fertility of the soil twofold by his protection, making the lovely valleys of his kingdom to bloom like gardens.

Добавлю, что Альгамар награждал и поощрял умельцев-ремесленников, заботился об улучшении по род лошадей и другого домашнего скота, покровительствовал землепашеству; при его содействии природное плодородие почвы возросло вдвое, и прелестные долины стали цветущими садами.

He fostered also the growth and fabrication of silk, until the looms of Granada surpassed even those of Syria in the fineness and beauty of their productions.

Он был внимателен к шелководству и шелкоделию, и гранадские шелка превзошли даже сирийские своею мягкостью и тонкостью расцветок.

He moreover caused the mines of gold and silver and other metals, found in the mountainous regions of his dominions, to be diligently worked, and was the first king of Granada who struck money of gold and silver with his name, taking great care that the coins should be skilfully executed.

В горах открылись залежи золота, серебра и других руд и начали разрабатывать прииски; первым из гранадских государей Альгамар стал чеканить золотые и серебряные монеты со своим именем, и чеканились они его попечением весьма искусно.

It was towards the middle of the thirteenth century, and just after his return from the siege of Seville, that he commenced the splendid palace of the Alhambra; superintending the building of it in person; mingling frequently among the artists and workmen, and directing their labors.

В середине столетия, сразу после возвращенья из-под Севильи, Альгамар начал строить великолепный дворец, самолично распоряжаясь работами зодчих и каменщиков.

Though thus magnificent in his works and great in his enterprises, he was simple in his person and moderate in his enjoyments.

Свершенья его были изумительны, замыслы величавы, а сам он прост обычаем и неприхотлив.

His dress was not merely void of splendor, but so plain as not to distinguish him from his subjects.

Одевался он более чем скромно, почти неотличимо от своих подданных.

His harem boasted but few beauties, and these he visited but seldom, though they were entertained with great magnificence.

Красавиц в его гареме было немного, и навещал он их лишь изредка; правда, содержались они в большой роскоши.

His wives were daughters of the principal nobles, and were treated by him as friends and rational companions.

В жены он брал дочерей своих приближенных и обходился с ними ласково и с уважением.

What is more, he managed to make them live in friendship with one another.

Мало того, они у него все были дружны между собою.

He passed much of his time in his gardens; especially in those of the Alhambra, which he had stored with the rarest plants and the most beautiful and aromatic flowers.

Много времени он проводил в садах, особенно в садах Альгамбры, где были разведены редкие растения и прекрасные, душистые цветы.

Here he delighted himself in reading histories, or in causing them to be read and related to him, and sometimes, in intervals of leisure, employed himself in the instruction of his three sons, for whom he had provided the most learned and virtuous masters.

Здесь он услаждал душу чтением книг по истории либо же ему что-нибудь читали или рассказывали; порою, на досуге, он занимался воспитанием трёх своих сыновей, препорученных самым учёным и благонравным наставникам.

As he had frankly and voluntarily offered himself a tributary vassal to Ferdinand, so he always remained loyal to his word, giving him repeated proofs of fidelity and attachment.

Он признал себя ленным вассалом Фердинанда доброй волею и без обиняков – и был верен данному слову, не раз доказав свою преданность и благонадёжность.

When that renowned monarch died in Seville in 1254, Alhamar sent ambassadors to condole with his successor, Alonzo X., and with them a gallant train of a hundred Moorish cavaliers of distinguished rank, who were to attend round the royal bier during the funeral ceremonies, each bearing a lighted taper.

Когда этот прославленный монарх скончался в Севилье в 1254 году, Альгамар отправил к его преемнику Алонсо X послов с соболезнованиями; их сопровождали сто благороднейших мавританских витязей, которые во время погребальной церемонии несли караул у королевского гроба с длинными горящими свечами.

This grand testimonial of respect was repeated by the Moslem monarch during the remainder of his life on each anniversary of the death of King Ferdinand el Santo, when the hundred Moorish knights repaired from Granada to Seville, and took their stations with lighted tapers in the centre of the sumptuous cathedral round the cenotaph of the illustrious deceased.

Эту царственную дань почтения мусульманский государь воздавал весь остаток своей жизни: в каждую годовщину смерти короля Фердинанда Святого сто мавританских витязей отправлялись из Гранады в Севилью и становились на часы с зажжёнными свечами в центре громадного храма, у кенотафа усопшему.

Alhamar retained his faculties and vigor to an advanced age.

В преклонных летах Альгамар сохранил ясный ум и твёрдую руку.

In his seventy-ninth year (A.D. 1272) he took the field on horseback, accompanied by the flower of his chivalry, to resist an invasion of his territories.

На семьдесят девятом году жизни г. от Р. X.) он повёл в битву с вторгшимся неприятелем конный строй своих лучших рыцарей..

As the army sallied forth from Granada, one of the principal adalides, or guides, who rode in the advance, accidentally broke his lance against the arch of the gate.

..Когда войско выезжало из Гранады, один из адалидов, военачальников, скакавших во главе, ненароком преломил копье об арку ворот.

The counsellors of the king, alarmed by this circumstance, which was considered an evil omen, entreated him to return.

Встревоженные этим недобрым предвестием, советники Альгамара заклинали его воротиться.

Their supplications were in vain.

Но мольбы их были напрасны.

The king persisted, and at noontide the omen, say the Moorish chroniclers, was fatally fulfilled.

Он настоял на своём, и к полудню, как свидетельствуют мавританские летописцы, роковое знамение исполнилось.

Alhamar was suddenly struck with illness, and had nearly fallen from his horse.

Альгамар внезапно занемог и едва не упал с коня.

He was placed on a litter, and borne back towards Granada, but his illness increased to such a degree that they were obliged to pitch his tent in the Vega.

Его возложили на паланкин и понесли назад в Гранаду, но ему становилось все хуже, и пришлось разбить шатер посреди Беги.

His physicians were filled with consternation, not knowing what remedy to prescribe.

Врачи были в замешательстве и не знали, что посоветовать.

In a few hours he died, vomiting blood and in violent convulsions.

Через несколько часов он умер в страшных корчах, изрыгая кровь.

The Castilian prince, Don Philip, brother of Alonzo X., was by his side when he expired.

У его смертного одра был кастильский принц Дон Филипп, брат Алонсо X.

His body was embalmed, enclosed in a silver coffin, and buried in the Alhambra in a sepulchre of precious marble, amidst the unfeigned lamentations of his subjects, who bewailed him as a parent.

Прах его набальзамировали, заключили в серебряный гроб и погребли в Альгамбре, к неподдельной скорби его подданных, оплакивавших Альгамара, как родного отца.

I have said that he was the first of the illustrious line of Nasar that sat upon a throne.

Я сказал, что он положил начало династии славного рода Насридов.

I may add that he was the founder of a brilliant kingdom which will ever be famous in history and romance as the last rallying-place of Moslem power and splendor in the Peninsula.

Могу прибавить, что он основал блистательное царство, навеки запечатлённое в истории и легендах, – последний оплот пышного мусульманского владычества на Пиренейском полуострове.

Though his undertakings were vast, and his expenditures immense, yet his treasury was always full; and this seeming contradiction gave rise to the story that he was versed in magic art, and possessed of the secret for transmuting baser metals into gold.

Дела его были грандиозны, расходы непомерны, но казна не скудела: оттого и пошёл слух, будто он понаторел в чародействе и умеет превращать чёрные металлы в золото.

Those who have attended to his domestic policy, as here set forth, will easily understand the natural magic and simple alchemy which made his ample treasury to overflow. YUSEF ABUL HAGIG

Те же, кто внимательно прочёл, что было сказано о его правлении, легко поймут, каким натуральным волшебством и какою простой алхимией пополнялась его несметная казна.

THE FINISHER OF THE ALHAMBRA

Юсуф Абуль Хаджи, завершитель Альгамбры

To the foregoing particulars, concerning the Moslem princes who once reigned in these halls, I shall add a brief notice of the monarch who completed and embellished the Alhambra.

К предыдущим сведениям о мусульманских государях, былых владетелях этих чертогов, прибавлю краткую заметку о монархе, который довершил и изукрасил Альгамбру.

Yusef Abul Hagig (or, as it is sometimes written, Haxis) was another prince of the noble line of Nasar.

Юсуф Абуль Хаджи (или, как иногда пишут, Haxis) был тоже из династии Насридов.

He ascended the throne of Granada in the year of grace 1333, and is described by Moslem writers as having a noble presence, great bodily strength, and a fair complexion; and the majesty of his countenance increased, say they, by suffering his beard to grow to a dignified length and dyeing it black.

Он взошёл на гранадский престол в лето господне 1333-е; согласно мусульманским летописцам, он был могуч телом, осанист и светлолиц; когда же он отпустил длинную бороду, выкрасив её в чёрный цвет, вид его, говорят те же летописцы, стал ещё благообразнее.

His manners were gentle, affable, and urbane; he carried the benignity of his nature into warfare, prohibiting all wanton cruelty, and enjoining mercy and protection towards women and children, the aged and infirm, and all friars and other persons of holy and recluse life.

Обхождение его было милостивое, приветливое и любезное; свой ратный обычай он согласовал с природным добродушием, воспрещал всякую бессмысленную жестокость, предписывая милосердие к женщинам и детям, престарелым и немощным, ко всем монахам и святым отшельникам.

But though he possessed the courage common to generous spirits, the bent of his genius was more for peace than war, and though repeatedly obliged by circumstances to take up arms, he was generally unfortunate.

Благородство духа естественно сочеталось в нем с отвагой, но создан он был для мирных дел, а не для бранных подвигов, и, хотя ему часто доводилось воевать, удача обычно ускользала от него.

Among other ill-starred enterprises, he undertook a great campaign, in conjunction with the king of Morocco, against the kings of Castile and Portugal, but was defeated in the memorable battle of Salado, which had nearly proved a death-blow to the Moslem power in Spain.

Такого рода злосчастной затеей был и его совместный с марокканским султаном большой поход против королей кастильского и португальского, который завершился поражением в памятной битве под Сала-до, чуть не положившей конец мусульманской Испании.

Yusef obtained a long truce after this defeat, and now his character shone forth in its true lustre.

После этого разгрома Юсуф испросил долгое перемирие; тут-то и проявились его подлинные достоинства.

He had an excellent memory, and had stored his mind with science and erudition; his taste was altogether elegant and refined, and he was accounted the best poet of his time.

У него была прекрасная память, и он обогатил свой ум познаниями и науками; он имел изысканный и утонченный вкус и слыл лучшим среди тогдашних поэтов своего края.

Devoting himself to the instruction of his people and the improvement of their morals and manners, he established schools in all the villages, with simple and uniform systems of education; he obliged every hamlet of more than twelve houses to have a mosque, and purified the ceremonies of religion, and the festivals and popular amusements, from various abuses and indecorums which had crept into them.

Он занялся воспитанием народа, положив исправить его нравы и обычаи, и завёл в каждой деревне школы с простой и одинаковой программой; во всяком посёлке, где было больше дюжины домов, он велел построить мечеть и очистил религиозные обряды, празднества и народные гулянья от наносных извращений и неблагопристойностей.

He attended vigilantly to the police of the city, establishing nocturnal guards and patrols, and superintending all municipal concerns.

Он весьма озаботился благочинием в столице, установив ночной дозор и караулы и взяв под личную опеку всю городскую управу.

His attention was also directed towards finishing the great architectural works commenced by his predecessors, and erecting others on his own plans.

Он также задумал окончить большие постройки, начатые его предшественниками, и предпринял новые.

The Alhambra, which had been founded by the good Alhamar, was now completed.

Тогда и была довершена Альгамбра приснопамятного Альгамара.

Yusef constructed the beautiful Gate of Justice, forming the grand entrance to the fortress, which he finished in 1348. He likewise adorned many of the courts and halls of the palace, as may be seen by the inscriptions on the walls, in which his name repeatedly occurs.

Юсуф соорудил великолепные Врата Правосудия, образующие главный вход в крепость, которая была достроена в 1348 году. При нем же были отделаны многие чертоги и дворики: это явствует из надписей на стенах, где то и дело встречается его имя.

He built also the noble Alcazar or citadel of Malaga, now unfortunately a mere mass of crumbling ruins, but which most probably exhibited in its interior similar elegance and magnificence with the Alhambra.

И он построил гордый Алькасар, цитадель Малаги, ныне, увы, ставший грудой развалин, а в своё время, вероятно, не уступавший Альгамбре роскошью и изяществом.

The genius of a sovereign stamps a character upon his time.

Каков государь, таково и время.

The nobles of Granada, imitating the elegant and graceful taste of Yusef, soon filled the city of Granada with magnificent palaces; the halls of which were paved with mosaic, the walls and ceilings wrought in fretwork, and delicately gilded and painted with azure, vermilion, and other brilliant colors, or minutely inlaid with cedar and other precious woods; specimens of which have survived, in all their lustre, the lapse of several centuries.

Гранадская знать, перенявшая утонченный и изысканный вкус Юсуфа, вскоре украсила город чудными дворцами, мощёнными мозаикой и отделанными золочёной лепниной (или тонко инкрустированным кедром и другой редкой древесиной), расцвеченными лазурью, киноварью и иными яркими красками, сверкающими во всей своей красоте сквозь осыпь столетий.

Many of the houses had fountains, which threw up jets of water to refresh and cool the air.

И почти всюду били фонтаны, освежающие и охлаждающие.

They had lofty towers also, of wood or stone, curiously carved and ornamented, and covered with plates of metal that glittered in the sun.

Над строениями высились деревянные или каменные башни, резные, орнаментированные, облицованные металлическими бляхами, блистающими под солнцем.

Such was the refined and delicate taste in architecture that prevailed among this elegant people; insomuch that, to use the beautiful simile of an Arabian writer, “Granada, in the days of Yusef, was as a silver vase filled with emeralds and jacinths.”

Так образовался в целом народе изумительный архитектурный вкус; и, говоря словами арабского летописца, «Гранада во дни Юсуфа подобна была серебряной чаше, полной изумрудов и яхонтов».

One anecdote will be sufficient to show the magnanimity of this generous prince.

Есть один рассказ о великодушии этого благородного государя.

The long truce which had succeeded the battle of Salado was at an end, and every effort of Yusef to renew it was in vain.

Долгое перемирие, заключенное после битвы под Саладо, подошло к концу, и тщетны были все попытки Юсуфа возобновить его.

His deadly foe, Alfonso XI. of Castile, took the field with great force, and laid siege to Gibraltar.

Его смертельный враг Алонсо XI Кастильский с большим войском осадил Гибралтар.

Yusef reluctantly took up arms, and sent troops to the relief of the place.

Юсуф нехотя взялся за оружие и собрал рать на выручку.

In the midst of his anxiety, he received tidings that his dreaded foe had suddenly fallen a victim to the plague.

Посреди всех этих дел он получил известие, что грозный неприятель внезапно пал жертвою чумы.

Instead of manifesting exultation on the occasion, Yusef called to mind the great qualities of the deceased, and was touched with a noble sorrow.

Вместо того чтобы ликовать, Юсуф воспомнил все достоинства усопшего и был поражён тяжким горем.

“Alas!”

«Увы! –

cried he, “the world has lost one of its most excellent princes; a sovereign who knew how to honor merit, whether in friend or foe!”

воскликнул он, – мир утратил одного из лучших своих государей: вот кто умел чтить доблесть равно в друге и недруге».

The Spanish chroniclers themselves bear witness to this magnanimity.

О том же великодушии свидетельствуют и испанские летописцы.

According to their accounts, the Moorish cavaliers partook of the sentiment of their king, and put on mourning for the death of Alfonzo.

Согласно их хроникам, мавританские витязи, подобно своему государю, приняли траур по поводу смерти Алонсо.

Even those of Gibraltar, who had been so closely invested, when they knew that the hostile monarch lay dead in his camp, determined among themselves that no hostile movement should be made against the Christians.

И даже гибралтарские мавры, хоть на них и надвигалась беда, узнавши о том, что предводитель неприятельского войска лежит мёртвый, решили до поры никак не тревожить христианское воинство.

The day on which the camp was broken up, and the army departed, bearing the corpse of Alfonzo, the Moors issued in multitudes from Gibraltar, and stood mute and melancholy, watching the mournful pageant.

И когда вражеская рать снялась и отступила с телом Алонсо, мавры во множестве высыпали за стены Гибралтара и стояли печальны и безмолвны, провожая взглядом траурное шествие.

The same reverence for the deceased was observed by all the Moorish commanders on the frontiers, who suffered the funeral train to pass in safety, bearing the corpse of the Christian sovereign from Gibraltar to Seville.

То же почтение к усопшему соблюдали мавританские военачальники на всех рубежах; и похоронная процессия безопасно пронесла тело христианского государя от Гибралтара до Севильи .

Yusef did not long survive the enemy he had so generously deplored.

Юсуф ненадолго пережил врага, которого он столь великодушно оплакал.

In the year 1354, as he was one day praying in the royal mosque of the Alhambra, a maniac rushed suddenly from behind and plunged a dagger in his side.

В 1354 году он однажды молился в царской мечети Альгамбры, и вдруг какой-то безумец кинулся на него сзади и вонзил ему в бок кинжал.

The cries of the king brought his guards and courtiers to his assistance.

На крик Юсуфа прибежали телохранители и царедворцы.

They found him weltering in his blood.

Их повелитель лежал в луже крови.

He made some signs as if to speak, but his words were unintelligible.

Он как будто хотел что-то сказать, но слова его были неразборчивы.

They bore him senseless to the royal apartments, where he expired almost immediately.

В бесчувствии перенесли его в царские палаты, где он почти сразу скончался.

The murderer was cut to pieces, and his limbs burnt in public to gratify the fury of the populace.

Убийцу изрубили на куски, и куски эти были сожжены публично во утоленье всенародного гнева.

The body of the king was interred in a superb sepulchre of white marble; a long epitaph, in letters of gold upon an azure ground, recorded his virtues.

Царское тело приняла великолепная гробница белого мрамора; длинная эпитафия, золотыми буквами по лазурному фону, исчисляла его достоинства:

“Here lies a king and martyr, of an illustrious line, gentle, learned, and virtuous; renowned for the graces of his person and his manners; whose clemency, piety, and benevolence were extolled throughout the kingdom of Granada.

«Здесь лежит царь-мученик, прославленного рода, милосердный, учёный и добродетельный, известный достоинством поведения и добронравием; его мягкосердечие, благочестие и великодушие Гранада не забудет вовеки.

He was a great prince; an illustrious captain; a sharp sword of the Moslems; a valiant standard-bearer among the most potent monarchs,” &c.

Он был великий государь и знаменитый воитель, острый меч Ислама, доблестный знаменосец среди могущественнейших монархов» и т. д.

The mosque still exists which once resounded with the dying cries of Yusef, but the monument which recorded his virtues has long since disappeared.

Мечеть, в которой раздались предсмертные крики Юсуфа, все ещё стоит, а памятника с перечислением его добродетелей нет и следа.

His name, however, remains inscribed among the delicate and graceful ornaments of the Alhambra, and will be perpetuated in connection with this renowned pile, which it was his pride and delight to beautify.

Имя его, однако ж, осталось, вплетённое в тонкие и изящные орнаменты Альгамбры, и пребудет, пока стоит эта славная крепость, которую он горделиво и радостно изукрасил.

THE MYSTERIOUS CHAMBERS

Загадочные покои

As I was rambling one day about the Moorish halls, my attention was, for the first time, attracted to a door in a remote gallery, communicating apparently with some part of the Alhambra which I had not yet explored.

Как-то я блуждал по мавританским чертогам и вдруг впервые заметил дверь в дальней галерее, ведущую, видимо, в какую-то не исследованную мною часть Альгамбры.

I attempted to open it, but it was locked.

Я попытался её открыть, но она была заперта.

I knocked, but no one answered, and the sound seemed to reverberate through empty chambers.

Я постучал, но никто не ответил, и звук эхом прокатился в пустоте.

Here then was a mystery.

Вот наконец и тайна.

Here was the haunted wing of the castle.

Зачарованная сторона замка.

How was I to get at the dark secrets here shut up from the public eye?

Как же мне увидеть, что здесь сокрыто от глаз людских?

Should I come privately at night with lamp and sword, according to the prying custom of heroes of romance; or should I endeavor to draw the secret from Pépe the stuttering gardener; or the ingenuous Dolores, or the loquacious Mateo?

Прийти ли мне тайком в ночи с мечом и фонарём по обыкновению романтических героев? Или попытаться выведать тайну у заики-садовника Пепе? у простодушной Долорес? у речистого Метео?

Or should I go frankly and openly to Dame Antonia the chatelaine, and ask her all about it?

А может, напрямик пойти к смотрительнице замка Донье Антонии и спросить у неё, в чем тут дело?

I chose the latter course, as being the simplest though the least romantic; and found, somewhat to my disappointment, that there was no mystery in the case.

Я избрал последний путь как наипростейший, хоть и наименее романтический, и обнаружил, к своему разочарованию, что никакой тайны здесь нет.

I was welcome to explore the apartment, and there was the key.

Если мне хочется побродить по покоям, то пожалуйста: вот ключ.

Thus provided, I returned forthwith to the door.

И я возвратился к двери с ключом.

It opened, as I had surmised, to a range of vacant chambers; but they were quite different from the rest of the palace.

Она отворилась, и я проник, как и думал, в череду пустынных покоев, вовсе, впрочем, не похожих на известные мне.

The architecture, though rich and antiquated, was European.

Отделаны они были пышно и по-старинному, но на европейский манер.

There was nothing Moorish about it.

Ничего мавританского.

The first two rooms were lofty; the ceilings, broken in many places, were of cedar, deeply panelled and skilfully carved with fruits and flowers, intermingled with grotesque masks or faces.

В первых двух покоях – высокие разрешеченные и растрескавшиеся потолки, обшитые кедровыми панелями искусной резьбы: причудливые лики или маски вплетались в узор из цветов и плодов.

The walls had evidently in ancient times been hung with damask; but now were naked, and scrawled over by that class of aspiring travellers who defile noble monuments with their worthless names.

Когда-то, верно, завешанные дамасскими тканями, а ныне оголенные стены исцарапали тщеславные путешественники, оскверняющие древнее величие своими ничтожными именами.

The windows, dismantled and open to wind and weather, looked out into a charming little secluded garden, where an alabaster fountain sparkled among roses and myrtles, and was surrounded by orange and citron trees, some of which flung their branches into the chambers.

Выломанные окна, открытые всем ветрам и ненастьям, смотрят в очаровательный уединенный садик, где меж роз и миртов играет алебастровый фонтан, окружённый апельсиновыми и лимонными деревьями; ветви их простираются в глубь комнаты.

Beyond these rooms were two saloons, longer but less lofty, looking also into the garden.

За этими покоями ещё два, протяжённее и пониже, окнами тоже в сад.

In the compartments of the panelled ceilings were baskets of fruit and garlands of flowers, painted by no mean hand, and in tolerable preservation.

На потолочных панелях – гирлянды цветов и корзины с плодами, чудесно нарисованные и недурно сохранившиеся.

The walls also had been painted in fresco in the Italian style, but the paintings were nearly obliterated; the windows were in the same shattered state with those of the other chambers.

Стены тоже разрисованы фресками в итальянском стиле, но краски поистёрлись; окна выломаны и здесь.

This fanciful suite of rooms terminated in an open gallery with balustrades, running at right angles along another side of the garden.

Затейливая анфилада заканчивается открытой галереей с перильцами, под прямым углом к тому же садику.

The whole apartment, so delicate and elegant in its decorations, so choice and sequestered in its situation along this retired little garden, and so different in architecture from the neighboring halls, awakened an interest in its history.

Меня заинтересовала история этих покоев, столь изысканно отделанных, столь уединенно расположенных подле укромного садика и столь непохожих на соседние залы.

I found on inquiry that it was an apartment fitted up by Italian artists in the early part of the last century, at the time when Philip V. and his second wife, the beautiful Elizabetta of Farnese, daughter of the Duke of Parma, were expected at the Alhambra.

Мне объяснили, что это апартаменты работы итальянских мастеров, приготовленные в начале века к приезду Филиппа V и его второй жены, Елизаветы Фарнезе, дочери герцога Пармского.

It was destined for the queen and the ladies of her train.

Они предназначались для королевы с фрейлинами.

One of the loftiest chambers had been her sleeping-room.

В одном из высоких покоев была её спальня.

A narrow staircase, now walled up, led up to a delightful belvidere, originally a mirador of the Moorish sultanas, communicating with the harem; but which was fitted up as a boudoir for the fair Elizabetta, and still retains the name of el tocador de la Reyna , or the queen’s toilette.

Узенькая лесенка, ныне замурованная, вела наверх, в чудесный бельведер мавританской постройки, соединённый с гаремом; став будуаром прелестной Елизаветы, он теперь именуется el tocador de la Reyna – туалетная королевы.

One window of the royal sleeping-room commanded a prospect of the Generalife and its embowered terraces; another looked out into the little secluded garden I have mentioned, which was decidedly Moorish in its character, and also had its history.

Из одного окна королевской спальни открывается вид на Хенералифе и его пышные террасы; другое, как уже говорилось, выходит в укромный садик, явно мавританский и тоже со своей историей.

It was in fact the garden of Lindaraxa, so often mentioned in descriptions of the Alhambra; but who this Lindaraxa was I had never heard explained.

Это – Сад Линдарахи, столь часто упоминавшейся в рассказах об Альгамбре; но кто такая Линдараха, я покамест не имел понятия.

A little research gave me the few particulars known about her.

Мне недолго пришлось разузнавать то немногое, что было о ней известно.

She was a Moorish beauty who flourished in the court of Muhamed the Left-Handed, and was the daughter of his loyal adherent, the alcayde of Malaga, who sheltered him in his city when driven from the throne.

Её красота расцвела при дворе Мухаммеда Левши; она была дочерью его верного подданного, правителя Малаги, который приютил государя у себя во время междоусобицы.

On regaining his crown, the alcayde was rewarded for his fidelity.

Вернув себе трон, Мухаммед вознаградил правителя за преданность.

His daughter had her apartment in the Alhambra, and was given by the king in marriage to Nasar, a young Cetimerien prince descended from Aben Hud the Just.

Дочери его были отведены покои в Альгамбре, и её выдали замуж за Насара, юного Сетимериенского принца, потомка Абен Гуда Справедливого.

Their espousals were doubtless celebrated in the royal palace, and their honeymoon may have passed among these very bowers.

Свадьбу их, разумеется, отпраздновали в царском дворце, и медовый их месяц прошёл под этой самой сенью .

Four centuries had elapsed since the fair Lindaraxa passed away, yet how much of the fragile beauty of the scenes she inhabited remained!

Четыре столетья уж нет прекрасной Линдарахи, но как сохранилась хрупкая красота, её окружавшая!

The garden still bloomed in which she delighted; the fountain still presented the crystal mirror in which her charms may once have been reflected; the alabaster, it is true, had lost its whiteness; the basin beneath, overrun with weeds, had become the lurking-place of the lizard, but there was something in the very decay that enhanced the interest of the scene, speaking as it did of that mutability, the irrevocable lot of man and all his works.

Цветёт сад, былая услада её очей, струи фонтана тревожат кристальное водяное зеркало, когда-то отражавшее быть может, её красы; правда, алебастр уже не той белизны, а бассейн зарос, обмелел и сделался приютом ящериц, но даже и самые следы времени увеличивали интерес сцены, свидетельствуя о бренности, неотвратимой судьбе человека и всех его трудов.

The desolation too of these chambers, once the abode of the proud and elegant Elizabetta, had a more touching charm for me than if I had beheld them in their pristine splendor, glittering with the pageantry of a court.

Опустошение чертогов, когда-то приютивших гордую и строгую Елизавету, – даже в нем была особая красота, большая, чем если бы я наблюдал их первозданную пышность, блестящую и мишурную.

When I returned to my quarters, in the governor’s apartment, everything seemed tame and commonplace after the poetic region I had left.

Когда я вернулся в своё обиталище, в комендантские апартаменты, мне все там показалось пресным и тусклым.

The thought suggested itself:

И я невольно подумал:

Why could I not change my quarters to these vacant chambers?

а почему бы не перебраться в эти пустующие покои?

that would indeed be living in the Alhambra, surrounded by its gardens and fountains, as in the time of the Moorish sovereigns.

вот подлинная жизнь в Альгамбре, среди садов и фонтанов, словно во времена мавританского владычества.

I proposed the change to Dame Antonia and her family, and it occasioned vast surprise.

Я изложил это Донье Антонии и её семейству, к их огромному удивлению.

They could not conceive any rational inducement for the choice of an apartment so forlorn, remote, and solitary.

Они не могли взять в толк, с какой стати мне понадобились такие заброшенные и отдаленные покои.

Dolores exclaimed at its frightful loneliness; nothing but bats and owls flitting about,—and then a fox and wildcat kept in the vaults of the neighboring baths, and roamed about at night.

Долорес воскликнула, что там ужас как одиноко, одни летучие мыши да совы, а ночью из соседних купален забежит, чего доброго, лиса или дикая кошка.

The good Tia had more reasonable objections.

Тёткины возражения были основательнее.

The neighborhood was infested by vagrants; gypsies swarmed in the caverns of the adjacent hills; the palace was ruinous and easy to be entered in many places; the rumor of a stranger quartered alone in one of the remote and ruined apartments, out of the hearing of the rest of the inhabitants, might tempt unwelcome visitors in the night, especially as foreigners were always supposed to be well stocked with money.

Кругом пропасть бродяг, ближний холм облюбовали цыгане, дворец в развалинах, и в него отовсюду можно пробраться; пойдут слухи, что какой-то жилец поселился на отшибе, вот ночью кто-нибудь и наведается, ведь чужеземцы, известное дело, набиты деньгами.

I was not to be diverted from my humor, however, and my will was law with these good people.

Я, однако ж, стоял на своём, а воля моя для этих добрых людей была законом.

So, calling in the assistance of a carpenter, and the over officious Mateo Ximenes, the doors and windows were soon placed in a state of tolerable security, and the sleeping-room of the stately Elizabetta prepared for my reception.

Мы призвали на подмогу плотника и верного Матео Хименеса, кое-как закрепили двери и окна, и королевская спальня Елизаветы была приготовлена для меня.

Mateo kindly volunteered as a body-guard to sleep in my antechamber; but I did not think it worth while to put his valor to the proof.

Матео храбро вызвался почивать в моей прихожей, но я решил не подвергать его преданность таким испытаниям.

With all the hardihood I had assumed and all the precautions I had taken, I must confess the first night passed in these quarters was inexpressibly dreary.

Наконец я собрался с духом и должен признаться, что первая ночь на новом месте была полна невыразимой жути.

I do not think it was so much the apprehension of dangers from without that affected me, as the character of the place itself, with all its strange associations:

Тревожиться было как будто и нечего, но сердце леденило зловещее чувство:

the deeds of violence committed there; the tragical ends of many of those who had once reigned there in splendor.

столько крови было пролито в этом дворце, стольких его владык постигла смерть от руки убийцы!

As I passed beneath the fated halls of the Tower of Comares on the way to my chamber, I called to mind a quotation, that used to thrill me in the days of boyhood:

Я брёл в спальню угрюмыми палатами башни Комарес – и припомнил стихи, которые пугали меня в отрочестве:

Fate sits on these dark battlements and frowns; And, as the portal opens to receive me, A voice in sullen echoes through the courts Tells of a nameless deed!

Витает хищный рок над чёрными зубцами; Врата разверсты, я вхожу и слышу Холодный голос замогильным эхом Вещает об ужасном злодеянье

The whole family escorted me to my chamber, and took leave of me as of one engaged on a perilous enterprise; and when I heard their retreating steps die away along the waste antechambers and echoing galleries, and turned the key of my door, I was reminded of those hobgoblin stories, where the hero is left to accomplish the adventure of an enchanted house.

Ко сну меня провожали всей семьёй и расставались словно с отважным путешественником; когда я услышал, как их шаги замирают в пустых палатах и гулких галереях, и повернул ключ в дверях, мне вспомнились истории, где героя, покинутого в зачарованном доме, осаждают привидения.

Even the thoughts of the fair Elizabetta and the beauties of her court, who had once graced these chambers, now, by a perversion of fancy, added to the gloom.

И даже мысли о прекрасной Елизавете и её прелестницах-фрейлинах, когда-то оживлявших эти чертоги, странным образом лишь нагнетали сумрак.

Here was the scene of their transient gayety and loveliness; here were the very traces of their elegance and enjoyment; but what and where were they?

Вот здесь они беззаботно резвились и чаровали, вот даже и свидетельства их утонченного вкуса; но что они и где они?

Dust and ashes!

Прах и пепел!

tenants of the tomb!

Жилицы могил!

phantoms of the memory!

Призраки памяти!

A vague and indescribable awe was creeping over me.

Мною овладевал смутный и неизбывный ужас.

I would fain have ascribed it to the thoughts of robbers awakened by the evening’s conversation, but I felt it was something more unreal and absurd.

Напрасно успокаивал я себя, что просто ввечеру наслушался лишнего о грабителях: пугало что-то иное, нелепое и потустороннее.

The long-buried superstitions of the nursery were reviving, and asserting their power over my imagination.

Ожили давно забытые детские страхи, ожили и поработили моё воображение.

Everything began to be affected by the working of my mind.

И все стало видеться и слышаться по указке изнутри.

The whispering of the wind among the citron-trees beneath my window had something sinister.

Даже шорох ветра в листве лимонов под моим окном словно чем-то угрожал.

I cast my eyes into the garden of Lindaraxa; the groves presented a gulf of shadows; the thickets, indistinct and ghastly shapes.

Я выглянул в Сад Линдарахи: по сторонам аллей залегла тень, в зарослях расплывалась жуть.

I was glad to close the window, but my chamber itself became infected.

Я быстро прикрыл окно, но и в моей комнате творилось неладное.

There was a slight rustling noise overhead; a bat suddenly emerged from a broken panel of the ceiling, flitting about the room and athwart my solitary lamp; and as the fateful bird almost flouted my face with his noiseless wing, the grotesque faces carved in high relief in the cedar ceiling, whence he had emerged, seemed to mope and mow at me.

Вверху что-то зашелестело: из-под отставшей потолочной панели вдруг выскользнул нетопырь и наискось метнулся к моему одинокому светильнику. И когда этот летучий вестник рока чуть не полоснул меня по лицу своим бесшумным крылом, мерзкие лики с резного кедрового потолка вдруг начали строить мне рожи и корчить гримасы.

Rousing myself, and half smiling at this temporary weakness, I resolved to brave it out in the true spirit of the hero of the enchanted house; so, taking lamp in hand, I sallied forth to make a tour of the palace.

Я встряхнулся и, неловко усмехаясь своему нечаянному слабодушию, решил превозмочь его, как воистину и подобает герою в зачарованных палатах, и со светильником в руке прогулялся по дворцу.

Notwithstanding every mental exertion the task was a severe one.

Умом я себя успокоил как умел, но далось мне это нелегко.

I had to traverse waste halls and mysterious galleries, where the rays of the lamp extended but a short distance around me.

Нужно было пройти по пустым залам и таинственным галереям, а светильник едва-едва освещал меня самого.

I walked, as it were, in a mere halo of light, walled in by impenetrable darkness.

Я шёл как бы в ореоле, стиснутый непроницаемой тьмой.

The vaulted corridors were as caverns; the ceilings of the halls were lost in gloom.

Сводчатые коридоры были словно пещеры, потолки терялись в сумраке.

I recalled all that had been said of the danger from interlopers in these remote and ruined apartments.

Я припомнил речи о том, сколь опасны бандиты в этих отдаленных и заброшенных покоях.

Might not some vagrant foe be lurking before or behind me, in the outer darkness?

Может, какой-нибудь негодяй уже притаился там, впереди… или сзади, и следит за мною из темноты?

My own shadow, cast upon the wall, began to disturb me.

Собственная моя тень, колебавшаяся на стене, начала тревожить меня.

The echoes of my own footsteps along the corridors made me pause and look round.

По коридорам разносилось эхо моих шагов, я застывал и озирался.

I was traversing scenes fraught with dismal recollections.

Я проходил по местам недоброй памяти.

One dark passage led down to the mosque where Yusef, the Moorish monarch, the finisher of the Alhambra, had been basely murdered.

Чёрный сход вёл в мечеть, где был подло убит Юсуф, завершитель Альгамбры.

In another place I trod the gallery where another monarch had been struck down by the poniard of a relative whom he had thwarted in his love.

Потом я вышел на галерею, где другого мавританского властителя заколол его родственник, соперник в любви.

A low murmuring sound, as of stifled voices and clanking chains, now reached me. It seemed to come from the Hall of the Abencerrages.

До меня донёсся глухой ропот, как бы сдавленные голоса и лязг цепей – должно быть, из Чертога Абенсеррахов.

I knew it to be the rush of water through subterranean channels, but it sounded strangely in the night, and reminded me of the dismal stories to which it had given rise.

я знал, что это клокочет вода в подземных трубах, но странный гул в ночи приводил на память мрачные россказни, им порождённые.

Soon, however, my ear was assailed by sounds too fearfully real to be the work of fancy.

Вскоре, однако, слух мой был поражён звуками чересчур и до ужаса явственными.

As I was crossing the Hall of Ambassadors, low moans and broken ejaculations rose, as it were, from beneath my feet.

Когда я шёл по Посольскому Чертогу, глухие стоны и вскрики вырывались словно у меня из-под ног.

I paused and listened.

Я остановился и прислушался.

They then appeared to be outside of the tower — then again within.

Они доносились как будто снаружи – нет, опять изнутри.

Then broke forth howlings as of an animal — then stifled shrieks and inarticulate ravings.

Кто-то взвыл по-звериному, потом раздались придушенные вопли и невнятные жалобы.

Heard in that dead hour and singular place, the effect was thrilling.

Час был глухой, место необычайное: впечатление разительное.

I had no desire for further perambulation; but returned to my chamber with infinitely more alacrity than I had sallied forth, and drew my breath more freely when once more within its walls and the door bolted behind me.

У меня пропала всякая охота к прогулкам, я вернулся в свой покой куда стремительнее, чем выходил из него, и, только задвинув за собой засов, перевёл дыхание.

When I awoke in the morning, with the sun shining in at my window and lighting up every part of the building with his cheerful and truth-telling beams, I could scarcely recall the shadows and fancies conjured up by the gloom of the preceding night; or believe that the scenes around me, so naked and apparent, could have been clothed with such imaginary horrors.

Когда же я проснулся поутру, за окном сияло солнце, исправно и весело освещая все углы, и я едва мог припомнить, что за привиденья и страхи мерещились мне в ночном сумраке, даже и не верилось, что мои покои, такие пустые и прибранные, можно было населить мнимыми ужасами.

Still, the dismal howlings and ejaculations I had heard were not ideal; they were soon accounted for, however, by my handmaid Dolores:

Впрочем, унылый вой и вопли мне отнюдь не пригрезились; все, однако, скоро разъяснила моя служаночка Долорес:

being the ravings of a poor maniac, a brother of her aunt, who was subject to violent paroxysms, during which he was confined in a vaulted room beneath the Hall of Ambassadors.

это неистовствовал несчастный помешанный, брат её тетки, которого на время сильных припадков запирали в подвал под Посольским Чертогом.

In the course of a few evenings a thorough change took place in the scene and its associations.

Прошло несколько вечеров, и мои покои совершенно преобразились.

The moon, which when I took possession of my new apartments was invisible, gradually gained each evening upon the darkness of the night, and at length rolled in full splendor above the towers, pouring a flood of tempered light into every court and hall.

Когда я перебрался сюда, было новолуние; теперь же луна все прибывала и рассеивала ночную тьму; наконец, она в полной своей красе засверкала над башнями, заливая потоками тихого света каждый двор и каждую залу.

The garden beneath my window, before wrapped in gloom, was gently lighted up; the orange-and citron-trees were tipped with silver; the fountain sparkled in the moonbeams, and even the blush of the rose was faintly visible.

Садик под моим окном, ранее подернутый мглою, озарился тихим светом, листы апельсинов и лимонов засеребрились, фонтан заискрился в лунных лучах, и даже чуть проступал багрянец роз.

I now felt the poetic merit of the Arabic inscription on the walls,—“How beauteous is this garden; where the flowers of the earth vie with the stars of heaven.

Тогда-то я и оценил по достоинству стихотворную арабскую вязь на стенах: «Как чарует этот сад, где Цветы земные не уступают красою звёздам небесным!

What can compare with the vase of yon alabaster fountain filled with crystal water?

Что может сравниться с чашей того алебастрового фонтана, наполненной хрустальной влагой?

nothing but the moon in her fulness, shining in the midst of an unclouded sky!”

Одна лишь полная луна, сияющая с безоблачных высот!»

On such heavenly nights I would sit for hours at my window inhaling the sweetness of the garden, and musing on the checkered fortunes of those whose history was dimly shadowed out in the elegant memorials around.

В такие благодатные ночи я часами просиживал у окна, вдыхая ароматы сада и размышляя над превратностями судеб прежних обитателей дворца, повесть которых смутно угадывалась по узорам затейливой каменной летописи.

Sometimes, when all was quiet, and the clock from the distant cathedral of Granada struck the midnight hour, I have sallied out on another tour and wandered over the whole building; but how different from my first tour!

Бывало, когда тишину оглашал далёкий полночный бой часов Гранадского собора, я отправлялся побродить й блуждал по всему дворцу, но совсем не так, как в первый раз.

No longer dark and mysterious; no longer peopled with shadowy foes; no longer recalling scenes of violence and murder; all was open, spacious, beautiful; everything called up pleasing and romantic fancies; Lindaraxa once more walked in her garden; the gay chivalry of Moslem Granada once more glittered about the Court of Lions!

Ни мрака, ни тайн, ни призрачных недругов, ни памяти убийств и злодеяний; всюду ясно, просторно и дивно; все пробуждает пленительные, сказочные виденья: и Линдараха снова гуляет в своём палисаднике, и Львиный Дворик заполняется нарядными рыцарями мусульманской Гранады… Благословенный климат, неописуемые места!

Who can do justice to a moonlight night in such a climate and such a place? The temperature of a summer midnight in Andalusia is perfectly ethereal.

Эфирное дуновение освежает летнюю андалузскую полночь.

We seem lifted up into a purer atmosphere; we feel a serenity of soul, a buoyancy of spirits, an elasticity of frame, which render mere existence happiness.

Вас словно возвели на чистые высоты: на душе яснеет, дух бодрится, мышцы расправляются и самое существование полнит радостью.

But when moonlight is added to all this, the effect is like enchantment.

И ко всему этому ещё очарование лунного света.

Under its plastic sway the Alhambra seems to regain its pristine glories.

Луна мягчит очертанья, и Альгамбра будто восстаёт в первозданной красе.

Every rent and chasm of time; every mouldering tint and weather-stain is gone; the marble resumes its original whiteness; the long colonnades brighten in the moonbeams; the halls are illuminated with a softened radiance,—we tread the enchanted palace of an Arabian tale!

Трещины и проломы сглажены, не видно ни потеков, ни плесени: мрамор обрел изначальную белизну, длинные колоннады блистают в лунных лучах, чертоги купаются в мягком сиянии – вы проходите по заворожённому дворцу арабской сказки!

What a delight, at such a time, to ascend to the little airy pavilion of the queen’s toilette (el tocador de la reyna), which, like a bird-cage, overhangs the valley of the Darro, and gaze from its light arcades upon the moonlight prospect!

И как чудесно в такой час подняться в маленький прозрачный павильон – туалетную королевы (el tocador de la Reyna), который, подобно птичьему гнезду, навис над долиной Дарро, и любоваться с его лёгкой аркады на лунные просторы!

To the right, the swelling mountains of the Sierra Nevada, robbed of their ruggedness and softened into a fairy land, with their snowy summits gleaming like silver clouds against the deep blue sky.

Справа высятся хребты Сьерры-Невады: они кажутся не столь скалистыми, а сказочно гладкими, и снежные вершины их сверкают, как серебряные облака в темно-синем небе.

And then to lean over the parapet of the Tocador and gaze down upon Granada and the Albaycin spread out like a map below; all buried in deep repose; the white palaces and convents sleeping in the moonshine, and beyond all these the vapory Vega fading away like a dreamland in the distance.

А потом перегнуться через парапет Токадора и поглядеть на Альбайсин и Гранаду, расстилающиеся внизу, словно карта: все объемлет глубокий покой, белые дворцы и монастыри спят в лунном свете и за ними теряется вдали туманная Вега, будто царство грёз.

Sometimes the faint click of castanets rise from the Alameda, where some gay Andalusians are dancing away the summer night.

Порою с аламеды доносится лёгкое щелканье кастаньет: какие-то андалузцы веселятся ночь напролёт.

Sometimes the dubious tones of a guitar and the notes of an amorous voice, tell perchance the whereabout of some moonstruck lover serenading his lady’s window.

Откуда-то слышны гитарные переборы и вкрадчивый голос: неугомонный любовник поёт под окном своей избранницы.

Such is a faint picture of the moonlight nights I have passed loitering about the courts and halls and balconies of this most suggestive pile; “feeding my fancy with sugared suppositions,” and enjoying that mixture of reverie and sensation which steal away existence in a southern climate; so that it has been almost morning before I have retired to bed, and been lulled to sleep by the falling waters of the fountain of Lindaraxa.

Примерно таковы были лунные ночи, которые я провёл во дворах, чертогах и на балконах этого многопамятного дворца, «питая ум сладостными фантазиями» и впитывая ту смесь чувств и мечтаний, которая заменяет жизнь южанам; я шёл в постель едва ль не поутру, и меня баюкало журчанье фонтана в палисаднике Линдарахи.

PANORAMA FROM THE TOWER OF COMARES

Вид с башни Комарес

It is a serene and beautiful morning:

А вот и чудное, ясное утро:

the sun has not gained sufficient power to destroy the freshness of the night.

солнце ещё не в силах прогнать ночную свежесть.

What a morning to mount to the summit of the Tower of Comares, and take a bird’s-eye view of Granada and its environs!

Как прекрасно таким утром взойти на башню Комарес и с высоты птичьего полёта обозреть Гранаду и её окрестности!

Come then, worthy reader and comrade, follow my steps into this vestibule, ornamented with rich tracery, which opens into the Hall of Ambassadors.

Так пойдёмте же, любезный читатель и друг, следуйте за мною сюда, в эту переднюю, столь пышно орнаментированную: она ведёт в Посольский Чертог.

We will not enter the hall, however, but turn to this small door opening into the wall.

Мы, однако, в чертог не пойдём, а свернём в эту дверцу, видите, в стене.

Have a care!

Осторожнее:

here are steep winding steps and but scanty light; yet up this narrow, obscure, and spiral staircase, the proud monarchs of Granada and their queens have often ascended to the battlements to watch the approach of invading armies, or gaze with anxious hearts on the battles in the Vega.

крутая винтовая лестница и скудное освещение; по этой самой узкой, тёмной и витой лесенке гордые повелители Гранады и их супруги нередко поднимались к бойницам, чтоб посмотреть на вторгшееся войско или с тревожным сердцем следить за битвой в долине.

At length we have reached the terraced roof, and may take breath for a moment, while we cast a general eye over the splendid panorama of city and country; of rocky mountain, verdant valley, and fertile plain; of castle, cathedral, Moorish towers, and Gothic domes, crumbling ruins, and blooming groves.

Вот мы и на крыше, изрезанной террасами; можно перевести дух и окинуть глазом великолепное зрелище города и окрестностей: замок, собор, мавританские башни и готические шпили, осыпающиеся развалины и цветущие рощи.

Let us approach the battlements, and cast our eyes immediately below.

Приблизимся к парапету и поглядим вниз.

See, on this side we have the whole plain of the Alhambra laid open to us, and can look down into its courts and gardens.

Видите, вон там перед нами вся Альгамбра, все её дворы и палисадники.

At the foot of the tower is the Court of the Alberca, with its great tank or fishpool, bordered with flowers; and yonder is the Court of Lions, with its famous fountain, and its light Moorish arcades; and in the centre of the pile is the little garden of Lindaraxa, buried in the heart of the building, with its roses and citrons and shrubbery of emerald green.

У подножия башни – Дворик Альберка, внутри – большой водоём, или пруд, обсаженный цветами, а там Львиный Дворик со знаменитым фонтаном и лёгкой мавританской аркадой, а вон, посредине дворца, палисадник Линдарахи, отовсюду укрытый, и в нем розы, цитроны и изумрудная зелень.

That belt of battlements, studded with square towers, straggling round the whole brow of the hill, is the outer boundary of the fortress.

Пояс укреплений с квадратными башнями, охватывающий вершину холма, – это внешняя граница крепости.

Some of the towers, you may perceive, are in ruins, and their massive fragments buried among vines, fig-trees, and aloes.

Иные из башен, замечаете, в развалинах, их могучие останки оплетены виноградом, поросли смоквами и алойными деревьями.

Let us look on this northern side of the tower.

Поглядим-ка с башни на север.

It is a giddy height; the very foundations of the tower rise above the groves of the steep hill-side.

Высота головокружительная; самое основание башни вырастает из рощи на крутом склоне.

And see!

Вот оно как!

a long fissure in the massive walls shows that the tower has been rent by some of the earthquakes which from time to time have thrown Granada into consternation; and which, sooner or later, must reduce this crumbling pile to a mere mass of ruin.

В толстой стене расселина – видно, башня надломилась во время какого-нибудь землетрясения, они так часто повергают в ужас Гранаду, и какое-то из них, раньше или позже, непременно превратит эту осыпающуюся крепость в груду развалин.

The deep narrow glen below us, which gradually widens as it opens from the mountains, is the valley of the Darro; you see the little river winding its way under embowered terraces, and among orchards and flower-gardens.

Вон та узкая лощина под нами, которая расширяется в проёме гор, – это долина Дарро; извилистая река струит воды мимо лесистых уступов, среди садов и цветников.

It is a stream famous in old times for yielding gold, and its sands are still sifted occasionally, in search of the precious ore.

В былые времена этот золотоносный поток был славен, его прибрежные пески просеивают и поныне.

Some of those white pavilions, which here and there gleam from among groves and vineyards, were rustic retreats of the Moors, to enjoy the refreshment of their gardens.

Некоторые из белых строений, блистающих средь рощ и виноградников, были когда-то загородными жилищами мавров, там они наслаждались свежестью своих садов.

Well have they been compared by one of their poets to so many pearls set in a bed of emeralds.

Недаром кто-то из поэтов сравнил их с жемчужной россыпью на изумрудном ложе.

The airy palace, with its tall white towers and long arcades, which breasts yon mountain, among pompous groves and hanging gardens, is the Generalife, a summer palace of the Moorish kings, to which they resorted during the sultry months to enjoy a still more breezy region than that of the Alhambra.

Лёгкий дворец на той горе, с высокими белыми башнями и длинными аркадами, стеснённый пышными рощами и висячими садами, – это Хенералифе, летний дворец мавританских царей, куда они перебирались в жаркие месяцы, дабы насладиться прохладой, какой нет даже и в Альгамбре.

The naked summit of the height above it, where you behold some shapeless ruins, is the Silla del Moro, or seat of the Moor, so called from having been a retreat of the unfortunate Boabdil during the time of an insurrection, where he seated himself, and looked down mournfully upon his rebellious city.

А голая вершина над ними, вон там, где бесформенные развалины, – это Силья дель Моро (Сиденье Мавра), а название такое оттого, что здесь злосчастный Боабдил пережидал народные волнения, здесь он сидел и устремлял печальный взор на мятежный город.

A murmuring sound of water now and then rises from the valley.

Из долины то и дело доносится журчание воды.

It is from the aqueduct of yon Moorish mill, nearly at the foot of the hill.

Это акведук вон от той мавританской мельницы, почти у подножия горы.

The avenue of trees beyond is the Alameda, along the bank of the Darro, a favorite resort in evenings, and a rendezvous of lovers in the summer nights, when the guitar may be heard at a late hour from the benches along its walls.

Верхняя аллея – Аламеда, она идёт по склону в Дарро; вечером здесь полным-полно народу, а летними ночами встречаются влюблённые, и в поздний час со скамеек слышится гитара.

At present you see none but a few loitering monks there, and a group of water-carriers.

А сейчас там никого нет, только несколько монахов и водоносы.

The latter are burdened with water-jars of ancient Oriental construction, such as were used by the Moors.

Кувшины у них старинного восточного образца, точно такие были ещё у мавров.

They have been filled at the cold and limpid spring called the fountain of Avellanos.

Их наполняют холодной и чистой струёй родника под названием Фуэнте де Авельянос.

Yon mountain path leads to the fountain, a favorite resort of Moslems as well as Christians; for this is said to be the Adinamar (Aynu-l-adamar), the “Fountain of Tears,” mentioned by Ibn Batuta the traveller, and celebrated in the histories and romances of the Moors.

Та горная тропа ведёт к источнику, равно излюбленному мусульманами и христианами; говорят, что это и есть Адинамар (Айну-ль-адамар) – Источник Слез, упоминаемый путешественником Ибн Баттутой и прославленный в мавританских летописях и сказаниях.

You start! ’

Чу!

’tis nothing but a hawk that we have frightened from his nest.

Нет, это просто мы вспугнули ястреба.

This old tower is a complete breeding-place for vagrant birds; the swallow and martlet abound in every chink and cranny, and circle about it the whole day long; while at night, when all other birds have gone to rest, the moping owl comes out of its lurking-place, and utters its boding cry from the battlements.

Старая башня – поистине птичье пристанище: ласточки и стрижи гнездятся в каждой щели и застрёхе и кружат у башни весь день напролёт, а ночами, когда все прочие птицы спят, угрюмая сова выбирается из укрытия и оглашает укрепленья своим зловещим криком.

See how the hawk we have dislodged sweeps away below us, skimming over the tops of the trees, and sailing up to the ruins above the Generalife!

Смотрите-ка, ястреб, которого мы потревожили, проносится в низине над самыми верхушками деревьев и парит над развалинами возле Хенералифе!

I see you raise your eyes to the snowy summit of yon pile of mountains, shining like a white summer cloud in the blue sky.

Я вижу, вы поднимаете глаза к снежным вершинам той горной гряды, сверкающей, как светлые летние облака в синих небесах.

It is the Sierra Nevada, the pride and delight of Granada; the source of her cooling breezes and perpetual verdure, of her gushing fountains and perennial streams.

Это Сьерра-Невада, гордость и отрада Гранады: оттуда веют прохладные зефиры и струятся неиссякаемые потоки.

It is this glorious pile of mountains which gives to Granada that combination of delights so rare in a southern city,—the fresh vegetation and temperate airs of a northern climate, with the vivifying ardor of a tropical sun, and the cloudless azure of a southern sky.

Этому изумительному горному кряжу Гранада и обязана всеми своими прелестями в сочетании редкостном для южного города: мягкая зелень и свежий воздух севера – и живительный зной тропического солнца, незамутнённая лазурь южного неба.

It is this aërial treasury of snow, which, melting in proportion to the increase of the summer heat, sends down rivulets and streams through every glen and gorge of the Alpuxarras, diffusing emerald verdure and fertility throughout a chain of happy and sequestered valleys.

В летнюю пору это заоблачное хранилище снега подтаивает и разливает ручьи и речки по всем лощинам и ущельям Альпухарры.

Those mountains may be well called the glory of Granada.

Горы эти с полным правом можно назвать сокровищем Гранады.

They dominate the whole extent of Andalusia, and may be seen from its most distant parts.

Они главенствуют над Андалузией и видны отовсюду.

The muleteer hails them, as he views their frosty peaks from the sultry level of the plain; and the Spanish mariner on the deck of his bark, far, far off on the bosom of the blue Mediterranean, watches them with a pensive eye, thinks of delightful Granada, and chants, in low voice, some old romance about the Moors.

Погонщик мулов приветствует их издалека, завидев обледенелые пики со знойной равнины; испанский моряк с палубы своего парусника, бороздящего дальнюю голубую гладь Средиземноморья, глядит на них и думает о волшебной Гранаде – и вполголоса напевает какую-нибудь старинную мавританскую балладу.

See to the south at the foot of those mountains a line of arid hills, down which a long train of mules is slowly moving.

А там, к югу, у подошвы гор, – гряда выжженных холмов, откуда медленно спускается длинный караван мулов.

Here was the closing scene of Moslem domination.

Здесь разыгралась последняя сцена многовековой истории мавританского владычества.

From the summit of one of those hills the unfortunate Boabdil cast back his last look upon Granada, and gave vent to the agony of his soul.

С вершины одного из этих холмов злосчастный Боабдил окинул взором оставленную Гранаду и дал волю рыданьям.

It is the spot famous in song and story, “The last sigh of the Moor.”

Это место известно1 по рассказам и песням, имя ему – Прощальный Вздох Мавра.

Further this way these arid hills slope down into the luxurious Vega, from which he had just emerged:

За склонами этих холмов – снова пышная Вега:

a blooming wilderness of grove and garden, and teeming orchard, with the Xenil winding through it in silver links, and feeding innumerable rills; which, conducted through ancient Moorish channels, maintain the landscape in perpetual verdure.

цветущее приволье рощ и палисадников, и изобильные сады, и серебристые изгибы Хениля, питающего бесчисленные ручьи; а ручьи, струясь по древним мавританским каналам, орошают весенние всходы.

Here were the beloved bowers and gardens, and rural pavilions, for which the unfortunate Moors fought with such desperate valor.

Вот они где, любимые сады, и беседки, и навесные павильоны, за которые несчастные мавры бились с такой отчаянной доблестью.

The very hovels and rude granges; now inhabited by boors, show, by the remains of arabesques and other tasteful decoration, that they were elegant residences in the days of the Moslems.

И даже нынешние хижины и амбары, простейшие их постройки, заселённые последними простолюдинами, все же свидетельствуют остатками арабесок и прочей изысканной отделки, что во дни мусульман здесь пребывали аристократы.

Behold, in the very centre of this eventful plain, a place which in a manner links the history of the Old World with that of the New.

Вот поглядите, в самой середине этой многострадальной равнины высится дворец, объединяющий прежнюю и новую историю здешнего мира.

Yon line of walls and towers gleaming in the morning sun, is the city of Santa Fe, built by the Catholic sovereigns during the siege of Granada, after a conflagration had destroyed their camp.

Видите стены и башни, сверкающие под утренним солнцем? Это город Санта Фе, воздвигнутый католическими государями во время осады Гранады, когда их лагерь истребил пожар.

It was to these walls Columbus was called back by the heroic queen, and within them the treaty was concluded which led to the discovery of the Western World.

К этим самым стенам воротила Колумба королева-воительница, и здесь был подписан договор, приведший к открытию Западного полушария.

Behind yon promontory to the west is the bridge of Pinos, renowned for many a bloody fight between Moors and Christians.

Вон к западу за выступом – мост Пинос, знаменитый кровавыми битвами между маврами и христианами.

At this bridge the messenger overtook Columbus when, despairing of success with the Spanish sovereigns, he was departing to carry his project of discovery to the court of France.

На этом мосту посыльный догнал Колумба, когда он отчаялся в испанцах и вёз свой проект ко французскому двору.

Above the bridge a range of mountains bounds the Vega to the west,—the ancient barrier between Granada and the Christian territories.

А за мостом – горная цепь, западный предел Беги: древняя преграда между Гранадой и христианскими землями.

Among their heights you may still discern warrior towns; their gray walls and battlements seeming of a piece with the rocks on which they are built.

Там, на высотах, до сих пор стоят крепости: их серые стены и укрепления сливаются воедино со скалой, в которой они вырублены.

Here and there a solitary atalaya, or watchtower, perched on a mountain peak, looks down as it were from the sky into the valley on either side.

На горных откосах стоят atalayas – одинокие дозорные башни, и глядят они с высоты, словно видят долину с той и с другой стороны.

How often have these atalayas given notice, by fire at night or smoke by day, of an approaching foe!

Как часто эти atalayas давали знак, ночным огнём или дневным дымом, – знак приближения врагов!

It was down a cragged defile of these mountains, called the Pass of Lope, that the Christian armies descended into the Vega.

По скалистым уступам, перевалом Лопе, спускалось христианское войско.

Round the base of yon gray and naked mountain (the mountain of Elvira), stretching its bold rocky promontory into the bosom of the plain, the invading squadrons would come bursting into view, with flaunting banners and clangor of drum and trumpet.

Из-за подошвы той серой безлесной Эльвириной горы, простёршей в дол каменистые отроги, выносились во весь опор с развёрнутыми знамёнами конные неприятельские отряды под пенье труб и барабанный рокот.

Five hundred years have elapsed since Ismael ben Ferrag, a Moorish king of Granada, beheld from this very tower an invasion of the kind, and an insulting ravage of the Vega; on which occasion he displayed an instance of chivalrous magnanimity, often witnessed in the Moslem princes; “whose history,” says an Arabian writer, “abounds in generous actions and noble deeds that will last through all succeeding ages, and live forever in the memory of man.”—

Пятьсот лет минуло с тех пор, как Исмаил бен Ферраг, мавританский властитель Гранады, с этой самой башни глядел на подобное вторжение, на поругание и разграбление Беги, и все же выказал затем рыцарственное великодушие, столь свойственное мусульманским государям, «история которых, – по слову арабского летописца, – изобилует благородными примерами и доблестными поступками, и память о них не сотрётся временем и будет жить в веках».

.”—But let us sit down on this parapet, and I will relate the anecdote.

Но присядем на парапет, и я расскажу подробнее.

It was in the year of grace 1319, that Ismael ben Ferrag beheld from this tower a Christian camp whitening the skirts of yon mountain of Elvira.

Итак, в лето от Рождества Христова одна тысяча триста девятнадцатое Исмаил бен Ферраг смотрел с этой башни на шатры христиан, белевшие вон там, у подножия Эльвириной горы.

The royal princes, Don Juan and Don Pedro, regents of Castile during the minority of Alfonso XI., had already laid waste the country from Alcaudete to Alcalá la Real, capturing the castle of Illora and setting fire to its suburbs, and they now carried their insulting ravages to the very gates of Granada, defying the king to sally forth and give them battle.

Принцы крови Дон Хуан и Дон Педро, регенты кастильские во время малолетства Альфонса XI, уже опустошали край от Алькаудете до Алькала ла Реаль, взяли крепость Ильора и предали огню её окрестности и теперь сеяли смерть и разорение у врат Гранады, вызывая на бой самого царя с его войском.

Ismael, though a young and intrepid prince, hesitated to accept the challenge.

Исмаил был молод и бесстрашен, однако принять вызов не спешил.

He had not sufficient force at hand, and awaited the arrival of troops summoned from the neighboring towns.

Войска у него было недостаточно, и он ожидал подкреплений из соседних городов.

The Christian princes, mistaking his motives, gave up all hope of drawing him forth, and having glutted themselves with ravage, struck their tents and began their homeward march.

Христианские принцы сочли его трусом, потеряли всякую надежду сразиться с ним в открытую и, насытившись бесчинствами, сняли шатры и отправились восвояси.

Don Pedro led the van, and Don Juan brought up the rear, but their march was confused and irregular, the army being greatly encumbered by the spoils and captives they had taken.

Дон Педро вёл авангард, Дон Хуан прикрывал отход, но двигались они без порядка и строя, ибо войско их было отягощено добычей и пленниками.

By this time King Ismael had received his expected resources, and putting them under the command of Osmyn, one of the bravest of his generals, sent them forth in hot pursuit of the enemy.

Тем временем к Исмаилу подошли долгожданные подкрепления, он отдал их под начало Осмина, храбрейшего из своих полководцев, и отправил по горячим следам неприятеля.

The Christians were overtaken in the defiles of the mountains.

Христиане были застигнуты на горном перевале.

A panic seized them; they were completely routed, and driven with great slaughter across the borders.

Их охватила паника; они были разбиты наголову и остатки войска отброшены за рубежи.

Both of the princes lost their lives.

Погибли оба принца.

The body of Don Pedro was carried off by his soldiers, but that of Don Juan was lost in the darkness of the night.

Тело Дона Педро вынесли из боя, но убитого Дона Хуана в темноте не нашли.

His son wrote to the Moorish king, entreating that the body of his father might be sought and honorably treated.

Сын его обратился к мавританскому государю с посланием, умоляя отыскать тело отца, дабы предать его достойному погребению.

Ismael forgot in a moment that Don Juan was an enemy, who had carried ravage and insult to the very gate of his capital; he only thought of him as a gallant cavalier and a royal prince.

Исмаил вмиг забыл, что Дон Хуан был его недругом, предавшим страну огню и мечу до самых стен столицы; он увидел в нем лишь доблестного рыцаря и принца крови.

By his command diligent search was made for the body. It was found in a barranco and brought to Granada.

По его приказанию стали усердно искать тело, и оно было найдено и доставлено в Гранаду.

There Ismael caused it to be laid out in state on a lofty bier, surrounded by torches and tapers, in one of these halls of the Alhambra.

Исмаил повелел возложить его на возвышенном одре, обставленном свечами, в чертоге Альгамбры.

Osmyn and other of the noblest cavaliers were appointed as a guard of honor, and the Christian captives were assembled to pray around it.

Осмин и один из знатнейших витязей несли почётный караул, а пленники-христиане были допущены в чертог для молитвы.

In the mean time, Ismael wrote to the son of Prince Juan to send a convoy for the body, assuring him it should be faithfully delivered up.

Исмаил написал сыну принца Хуана, чтобы тот выслал конвой за телом, поручившись, что никакого обмана не будет.

In due time, a band of Christian cavaliers arrived for the purpose.

В условленное время прибыл отряд христианских рыцарей.

They were honorably received and entertained by Ismael, and, on their departure with the body, the guard of honor of Moslem cavaliers escorted the funeral train to the frontier.

Исмаил принял их пышно; когда же они отбыли с телом, почётный эскорт витязей-мусульман сопровождал его до границы.

But enough;—the sun is high above the mountains, and pours his full fervor on our heads.

Но будет: солнце уже высоко над вершинами и обдаёт нас нестерпимым зноем.

Already the terraced roof is hot beneath our feet; let us abandon it, and refresh ourselves under the Arcades by the Fountain of the Lions.

Камни под нашими ногами раскалились; оставим эту террасу и освежимся под аркадами возле Львиного Фонтана.

THE TRUANT

Беглец

We have had a scene of a petty tribulation in the Alhambra, which has thrown a cloud over the sunny countenance of Dolores.

У нас в Альгамбре случилась маленькая неприятность, затуманившая ясное личико Долорес.

This little damsel has a female passion for pets of all kinds; and from the superabundant kindness of her disposition, one of the ruined courts of the Alhambra is thronged with her favorites.

У крошки подлинно женское пристрастие к животным, и благодаря её неиссякаемым щедротам один из разрушенных двориков Альгамбры заполонен её любимцами.

A stately peacock and his hen seem to hold regal sway here, over pompous turkeys, querulous guinea-fowls, and a rabble rout of common cocks and hens.

Величавый павлин со своею павой царствует там над чванными индюками, вздорными цесарками и базарной толчеёю петухов и кур.

The great delight of Dolores, however, has for some time past been centred in a youthful pair of pigeons, who have lately entered into the holy state of wedlock, and even supplanted a tortoise-shell cat and kittens in her affections.

Впрочем, сама Долорес с некоторых пор прикипела душою к юной паре голубков, недавно соединивших свои судьбы и возобладавших в сердце хозяйки даже над пёстрой кошкой с котятами.

As a tenement for them wherein to commence house-keeping, she had fitted up a small chamber adjacent to the kitchen, the window of which looked into one of the quiet Moorish courts.

Для семейного благоустройства им была отведена комнатушка рядом с кухней, окном в тихий мавританский дворик.

Here they lived in happy ignorance of any world beyond the court and its sunny roofs.

Здесь они жили в сладком неведенье о мире за пределами дворика и его солнечных сводов.

Never had they aspired to soar above the battlements, or to mount to the summit of the towers.

Они никогда не взлетали над зубцами укреплений к верхушкам башен.

Their virtuous union was at length crowned by two spotless and milk-white eggs, to the great joy of their cherishing little mistress.

Их супружеская добродетель была наконец вознаграждена двумя молочно-белыми яйцами без единого пятнышка – к великой радости заботливой хозяюшки.

Nothing could be more praiseworthy than the conduct of the young married folks on this interesting occasion.

И молодая чета повела себя как нельзя более похвально.

They took turns to sit upon the nest until the eggs were hatched, and while their callow progeny required warmth and shelter;—while one thus stayed at home, the other foraged abroad for food, and brought home abundant supplies.

Они по очереди сидели в гнезде, пока не вылупились их беспомощные птенцы, тут же потребовавшие тепла и корма: тогда один родитель стал оставаться дома, а другой летал за пищей и приносил её в изобилии.

This scene of conjugal felicity has suddenly met with a reverse.

Однако их супружескому счастью нежданно настал конец.

Early this morning, as Dolores was feeding the male pigeon, she took a fancy to give him a peep at the great world.

Нынче рано утром Долорес кормила голубка, и ей взбрело в голову хоть чуточку показать ему большой мир.

Opening a window, therefore, which looks down upon the valley of the Darro, she launched him at once beyond the walls of the Alhambra.

Она распахнула окно над долиной Дарро – и любимец её внезапно оказался за стенами Альгамбры.

For the first time in his life the astonished bird had to try the full vigor of his wings.

Впервые в жизни изумлённой птичке довелось испытать силу своих крыльев.

He swept down into the valley, and then rising upwards with a surge, soared almost to the clouds.

Голубь нырнул глубоко в долину, потом взмыл под самые облака.

Never before had he risen to such a height, or experienced such delight in flying; and, like a young spendthrift just come to his estate, he seemed giddy with excess of liberty, and with the boundless field of action suddenly opened to him.

Никогда раньше он не летал так высоко, никогда так не радовался полёту: и у него, как у юного повесы, вступившего вдруг в права наследства, закружилась голова от избытка свободы и от раскрытого перед ним простора.

For the whole day he has been circling about in capricious flights, from tower to tower, and tree to tree.

Весь день он своевольно кружил над башнями и деревьями.

Every attempt has been vain to lure him back by scattering grain upon the roofs; he seems to have lost all thought of home, of his tender helpmate, and his callow young.

Напрасно его пытались залучить обратно, напрасно рассыпали зерно по крыше – он словно и думать забыл о доме, о нежной подруге и беззащитных детёнышах.

To add to the anxiety of Dolores, he has been joined by two palomas ladrones , or robber pigeons, whose instinct it is to entice wandering pigeons to their own dove-cotes.

К пущему огорчению Долорес, его взяли в оборот два голубка-разбойника (palomas ladrones), занятие которых было сманивать бездомных собратий в свои голубятни.

The fugitive, like many other thoughtless youths on their first launching upon the world, seems quite fascinated with these knowing but graceless companions, who have undertaken to show him life, and introduce him to society.

Беглец, подобно несмышлёным юнцам, окунувшимся в светскую жизнь, был в восторге от этих опытных, хоть и бесцеремонных спутников, которые взялись учить его жизни и ввести в общество.

He has been soaring with them over all the roofs and steeples of Granada.

Он носился с ними над всеми крышами и шпилями Гранады.

A thunder-storm has passed over the city, but he has not sought his home; night has closed in, and still he comes not.

Разразилась гроза, но домой он все равно не полетел; спустилась ночь, а его все не было.

To deepen the pathos of the affair, the female pigeon, after remaining several hours on the nest without being relieved, at length went forth to seek her recreant mate; but stayed away so long that the young ones perished for want of the warmth and shelter of the parent bosom.

В довершение печалей голубка, просидев в гнезде бессменно несколько часов, отправилась искать своего сбежавшего супруга и отлучилась так надолго, что птенцы, лишенные родительского тепла и защиты, погибли.

At a late hour in the evening, word was brought to Dolores that the truant bird had been seen upon the towers of the Generalife.

Вечером, в поздний час, Долорес донесли, что беглец был замечен на башнях Хенералифе.

Now it happens that the Administrador of that ancient palace has likewise a dove-cote, among the inmates of which are said to be two or three of these inveigling birds, the terror of all neighboring pigeon-fanciers.

А дело в том, что управитель этого древнего дворца – тоже владелец голубятни, в которой как раз и живут две или три бессовестные птицы, гроза окрестных голубятников.

Dolores immediately concluded that the two feathered sharpers who had been seen with her fugitive were these bloods of the Generalife.

Долорес тут же заключила, что два пернатых негодяя, которые обхаживали её беглого голубка, – наверняка из Хенералифе.

A council of war was forthwith held in the chamber of Tia Antonia.

Военный совет держали в комнате тетушки Антонии.

The Generalife is a distinct jurisdiction from the Alhambra, and of course some punctilio, if not jealousy, exists between their custodians.

В Хенералифе своё начальство, и с начальством Альгамбры оно, конечно, слегка не ладит, чтоб не сказать соперничает.

It was determined, therefore, to send Pèpe, the stuttering lad of the gardens, as ambassador to the Administrador, requesting that if such fugitive should be found in his dominions, he might be given up as a subject of the Alhambra.

Поэтому решено было направить заику-садовника Пепе послом к тамошнему коменданту и затребовать беглеца, буде он там объявится, как подданного Альгамбры.

Pèpe departed accordingly, on his diplomatic expedition, through the moonlit groves and avenues, but returned in an hour with the afflicting intelligence that no such bird was to be found in the dove-cote of the Generalife.

Пепе отбыл с дипломатической миссией и, прошествовав по лунным аллеям и рощицам, вернулся через час со скорбной вестью, что в голубятне Хенералифе подобной птицы не обнаружено.

The Administrador, however, pledged his sovereign word that if such vagrant should appear there, even at midnight, he should instantly be arrested and sent back prisoner to his little black-eyed mistress.

Впрочем, комендант поручился своим словом, что в случае появления бродяги, хоть бы и в полночь, он будет тут же арестован и отправлен под стражей к своей черноглазой хозяюшке.

Thus stands the melancholy affair, which has occasioned much distress throughout the palace, and has sent the inconsolable Dolores to a sleepless pillow.

Такая вот приключилась грустная история, наделавшая немало шуму во дворце; и безутешная Долорес отправилась на своё бессонное ложе.

—— “Sorrow endureth for a night,” says the proverb, “but joy cometh in the morning.”

Утро вечера мудрёнее, гласит -пословица.

The first object that met my eyes, on leaving my room this morning, was Dolores, with the truant pigeon in her hands, and her eyes sparkling with joy.

Едва я вышел наутро из своих покоев, как натолкнулся на Долорес с беглым голубем в руках, и глазки её искрились радостью.

He had appeared at an early hour on the battlements, hovering shyly about from roof to roof, but at length entered the window, and surrendered himself prisoner.

Он появился в ранний час, робко перелетая с крыши на крышу, наконец впорхнул в окно и сдался в плен.

He gained but little credit, however, by his return; for the ravenous manner in which he devoured the food set before him showed that, like the prodigal son, he had been driven home by sheer famine.

Правда, раскаяния в нем было незаметно: он жадно принялся клевать рассыпанный перед ним корм, и, конечно же, его, как и блудного сына, пригнал домой голод.

Dolores upbraided him for his faithless conduct, calling him all manners of vagrant names, though, womanlike, she fondled him at the same time to her bosom, and covered him with kisses.

Долорес распекла голубя за бессовестное поведение, назвала на тысячу ладов бродяжкой, в то же время по-женски прижимая его к груди и покрывая поцелуями.

I observed, however, that she had taken care to clip his wings to prevent all future soarings;—a precaution which I mention for the benefit of all those who have truant lovers or wandering husbands.

Я заметил, однако ж, что на будущее она позаботилась подрезать ему крылья; эту предосторожность я упоминаю к сведению всех тех, у кого беспокойные любовники или гулящие мужья.

More than one valuable moral might be drawn from the story of Dolores and her pigeon.

Вообще история Долорес и её голубка весьма и весьма поучительна.

THE BALCONY

Балкон

I have spoken of a balcony of the central window of the Hall of Ambassadors.

Я уже говорил о балконе за средним окном Посольского Чертога.

It served as a kind of observatory, where I used often to take my seat, and consider not merely the heaven above but the earth beneath.

Он служил мне обсерваторией, и я частенько сиживал там, наблюдая не только небесные, но и земные явления.

Besides the magnificent prospect which it commanded of mountain, valley, and vega, there was a little busy scene of human life laid open to inspection immediately below.

Оттуда открывался прекрасный вид на горы, долы и веси, а внизу развёртывались повседневные житейские сценки.

At the foot of the hill was an alameda, or public walk, which, though not so fashionable as the more modern and splendid paseo of the Xenil, still boasted a varied and picturesque concourse.

У подножия горы была аламеда, место прогулок, не такое фешенебельное, как нынешний великолепный бульвар-пасо возле Хениля, но и здесь публика подобралась пёстрая и живописная.

Hither resorted the small gentry of the suburbs, together with priests and friars, who walked for appetite and digestion; majos and majas, the beaux and belles of the lower classes, in their Andalusian dresses; swaggering contrabandistas, and sometimes half-muffled and mysterious loungers of the higher ranks, on some secret assignation.

Тут были дворянчики из пригородов, священники и монахи, гулявшие для аппетита и пищеварения, щёголи и щеголихи, majos и majas из простых, в андалузских нарядах, разодетые контрабандисты, а иногда прогуливались, полузакрыв лицо плащом, и лица высшего сословия – видимо, с некою тайной целью.

It was a moving picture of Spanish life and character, which I delighted to study; and as the astronomer has his grand telescope with which to sweep the skies, and, as it were, bring the stars nearer for his inspection, so I had a smaller one, of pocket size, for the use of my observatory, with which I could sweep the regions below, and bring the countenances of the motley groups so close as almost, at times, to make me think I could divine their conversation by the play and expression of their features.

Я восхищенно созерцал эти живые картины испанского быта и нравов; и, подобно астроному, который обозревает небеса в громадный телескоп, как бы поднося звезды к глазам, я глядел со своих высот в карманную подзорную трубу, и участники пёстрых сборищ были видны столь отчётливо, что порою мне казалось, будто я могу судить об их разговорах по Жестам и выражению лиц.

I was thus, in a manner, an invisible observer, and, without quitting my solitude, could throw myself in an instant into the midst of society,—a rare advantage to one of somewhat shy and quiet habits, and fond, like myself, of observing the drama of life without becoming an actor in the scene.

Я был как бы наблюдателем-невидимкой и, не поступаясь уединением, мог вмиг оказаться в гуще толпы – редкое преимущество, особенно ценное для человека моего склада, довольно застенчивого и необщительного, любителя наблюдать жизненную драму со стороны, не участвуя в сценическом действе.

There was a considerable suburb lying below the Alhambra, filling the narrow gorge of the valley, and extending up the opposite hill of the Albaycin.

Пригород в низине под Альгамброй занимал узкую ложбину и распространялся на противоположную гору Альбайсин.

Many of the houses were built in the Moorish style, round patios, or courts, cooled by fountains and open to the sky; and as the inhabitants passed much of their time in these courts, and on the terraced roofs during the summer season, it follows that many a glance at their domestic life might be obtained by an aërial spectator like myself, who could look down on them from the clouds.

Многие дома здесь были в мавританском стиле, с круглыми фонтанными двориками-патио под открытым небом; в этих двориках и на крышах жители проводят летом большую часть времени, так что сверху, из-под облаков, можно было вдоволь насмотреться на их житье-бытье.

I enjoyed in some degree the advantages of the student in the famous old Spanish story, who beheld all Madrid unroofed for his inspection; and my gossiping squire, Mateo Ximenes, officiated occasionally as my Asmodeus, to give me anecdotes of the different mansions and their inhabitants.

Я был вроде того студента из знаменитой и старинной испанской повести, который проникал взглядом под мадридские крыши; а мой словоохотливый оруженосец Матео Хименес иногда служил мне Асмодеем, рассказывая разные истории о домах и их обитателях.

I preferred, however, to form conjectural histories for myself, and thus would sit for hours, weaving, from casual incidents and indications passing under my eye, a whole tissue of schemes, intrigues, and occupations of the busy mortals below.

Я, однако ж, предпочитал строить собственные догадки и просиживал часами, сплетая из случайных происшествий и замет умыслы, козни и заботы вечно занятых смертных там, внизу.

There was scarce a pretty face or a striking figure that I daily saw, about which I had not thus gradually framed a dramatic story, though some of my characters would occasionally act in direct opposition to the part assigned them, and disconcert the whole drama.

Обо всяком миловидном личике, о всякой изящной фигурке у меня постепенно сочинялись драматические истории, хотя порою некоторые мои персонажи совершенно выбивались из роли и ломали весь сюжет.

Reconnoitring one day with my glass the streets of the Albaycin, I beheld the procession of a novice about to take the veil; and remarked several circumstances which excited the strongest sympathy in the fate of the youthful being thus about to be consigned to a living tomb.

Как-то, обводя своим стеклянным оком улочки по склону Альбайсина, я увидел процессию: вели на постриг будущую монахиню. И то, что мне бросилось в глаза, пробудило живейшее участие к судьбе этой юной девицы, которую хоронили заживо.

I ascertained to my satisfaction that she was beautiful, and, from the paleness of her cheek, that she was a victim rather than a votary.

Я с удовлетворением отметил, что она красива: бледность щек выдавала в ней невольную жертву.

She was arrayed in bridal garments, and decked with a chaplet of white flowers, but her heart evidently revolted at this mockery of a spiritual union, and yearned after its earthly loves.

Она была облачена в свадебный наряд, на голове белый веночек, но сердце её явно противилось этой пародии на духовный союз и тосковало по земной любви.

A tall stern-looking man walked near her in the procession: it was, of course, the tyrannical father, who, from some bigoted or sordid motive, had compelled this sacrifice.

Рядом с нею шёл высокий и суровый мужчина – разумеется, тиран-отец, который вынудил её к этому из ханжества или корысти.

Amid the crowd was a dark handsome youth, in Andalusian garb, who seemed to fix on her an eye of agony. It was doubtless the secret lover from whom she was forever to be separated.

В толпе был красивый темноволосый юноша, одетый по-андалузски; он не сводил с неё мучительного взора – конечно же, её тайный избранник, с которым она навеки расставалась.

My indignation rose as I noted the malignant expression painted on the countenances of the attendant monks and friars.

Я различал злорадство на лицах монахов и послушников, и возмущение моё росло.

The procession arrived at the chapel of the convent; the sun gleamed for the last time upon the chaplet of the poor novice, as she crossed the fatal threshold and disappeared within the building.

Процессия приблизилась к монастырской часовне; солнце напоследок ярко озарило венок бедной девушки, и вот она переступила роковой порог и скрылась за дверями храма.

The throng poured in with cowl, and cross, and minstrelsy; the lover paused for a moment at the door.

Толпа влилась за нею, монахи, певчие, миряне; возлюбленный помедлил перед входом.

I could divine the tumult of his feelings; but he mastered them, and entered.

Мне было так понятно смятение его чувств! Но он совладал с собою и вошёл.

There was a long interval.

Последовал долгий промежуток.

I pictured to myself the scene passing within:

Я представлял себе, что происходит там, внутри:

the poor novice despoiled of her transient finery, and clothed in the conventual garb; the bridal chaplet taken from her brow, and her beautiful head shorn of its long silken tresses.

с несчастной девушки совлекают мишурный наряд и облачают её в монастырское платье; хорошенькую головку, лишенную белого венка, лишают длинных шелковистых прядей.

I heard her murmur the irrevocable vow.

Я слышал, как она лепечет невозвратимые слова обета.

I saw her extended on a bier; the death-pall spread over her; the funeral service performed that proclaimed her dead to the world; her sighs were drowned in the deep tones of the organ, and the plaintive requiem of the nuns; the father looked on, unmoved, without a tear; the lover — no — my imagination refused to portray the anguish of the lover — there the picture remained a blank.

Я видел её простёртой на одре и укрытой погребальным покровом: свершалась похоронная служба, возвещавшая её смерть для мира; вздохи её заглушало гудение органа и жалобный реквием монахинь; бесчувственный отец глядел на все это, не пролив ни слезы; возлюбленный – нет, скорби возлюбленного я не мог даже вообразить, и картина оставалась недорисованной.

After a time the throng again poured forth, and dispersed various ways, to enjoy the light of the sun and mingle with the stirring scenes of life; but the victim, with her bridal chaplet, was no longer there.

Наконец толпа повалила обратно и стала рассеиваться; они шли радоваться солнечному свету и погрязать в житейских заботах, но жертвы в свадебном венке с ними уж не было.

The door of the convent closed that severed her from the world forever.

Монастырская дверь затворилась и навсегда отгородила её от мира.

I saw the father and the lover issue forth; they were in earnest conversation.

Я увидел, как вышли её отец и возлюбленный: они были погружены в беседу.

The latter was vehement in his gesticulations; I expected some violent termination to my drama; but an angle of a building interfered and closed the scene.

Несчастный яростно жестикулировал, и я ожидал было кровавой развязки драмы, но они свернули за угол и скрылись с моих глаз.

My eye afterwards was frequently turned to that convent with painful interest.

Впоследствии я часто обращал взгляд на монастырь с печальным любопытством.

I remarked late at night a solitary light twinkling from a remote lattice of one of its towers.

Поздно ночью я заметил одинокий огонёк, мерцавший из-за ставен дальнего башенного окошка.

“There,” said I, “the unhappy nun sits weeping in her cell, while perhaps her lover paces the street below in unavailing anguish.”

«Вот, – сказал я себе, – несчастная монахиня сидит и плачет в своей келье, а возлюбленный её, быть может, мечется внизу по улице в безысходной скорби».

—The officious Mateo interrupted my meditations and destroyed in an instant the cobweb tissue of my fancy.

Услужливый Матео пресёк мои размышления и в один миг смел паутину вымысла.

With his usual zeal he had gathered facts concerning the scene, which put my fictions all to flight.

С обычным своим рвением он разузнал все касательно виденной мною сцены, и оказалось, что воображал я понапрасну.

The heroine of my romance was neither young nor handsome; she had no lover; she had entered the convent of her own free will, as a respectable asylum, and was one of the most cheerful residents within its walls.

Героиня моей трогательной истории была вовсе не молода и не красива; возлюбленного у неё не было; в монастырь она пошла по доброй воле и нынче славится там своим весёлым нравом.

It was some little while before I could forgive the wrong done me by the nun in being thus happy in her cell, in contradiction to all the rules of romance; I diverted my spleen, however, by watching, for a day or two, the pretty coquetries of a dark-eyed brunette, who, from the covert of a balcony shrouded with flowering shrubs and a silken awning, was carrying on a mysterious correspondence with a handsome, dark, well-whiskered cavalier, who lurked frequently in the street beneath her window.

Я не сразу простил эту монахиню, счастливую в своей келье вопреки всем романтическим уставам, и кое-как утешился, наблюдая день-другой очаровательное кокетство черноглазой красотки, которая тайком перемигивалась со своего балкона, из-за цветущих роз и шёлкового навеса, с видным брюнетом в пышных бакенбардах, часто появлявшимся на улице под её окнами.

Sometimes I saw him at an early hour, stealing forth wrapped to the eyes in a mantle.

Мне случалось видеть, как в ранний час он крался прочь, до самых глаз укутавшись в плащ.

Sometimes he loitered at a corner, in various disguises, apparently waiting for a private signal to slip into the house. Then there was the tinkling of a guitar at night and a lantern shifted from place to place in the balcony.

Иногда он стоял на углу, переодетый, видимо дожидаясь тайного знака, чтобы пробраться в дом Ночью оттуда слышен был звон гитары, и фонарь на балконе переставляли с места на место.

I imagined another intrigue like that of Almaviva, but was again disconcerted in all my suppositions.

Я вообразил было интригу в духе Альмавивы, но опять попал впросак.

The supposed lover turned out to be the husband of the lady, and a noted contrabandista; and all his mysterious signs and movements had doubtless some smuggling scheme in view.

Любовник оказался мужем, известным контрабандистом: ловчил и прятался он неспроста.

—I occasionally amused myself with noting from this balcony the gradual changes of the scenes below, according to the different stages of the day.

Порою я развлекался тем, что следил со своего балкона, как по времени дня сцена внизу постепенно меняется.

Scarce has the gray dawn streaked the sky, and the earliest cock crowed from the cottages of the hill-side, when the suburbs give sign of reviving animation; for the fresh hours of dawning are precious in the summer season in a sultry climate. All are anxious to get the start of the sun, in the business of the day.

Едва серая полоса прорезала предрассветное небо и из какого-нибудь дворика на горном склоне доносился крик раннего петуха, как предместье подавало первые признаки оживления, ибо свежие утренние часы драгоценны летом в знойном климате Все спешат с делами, чтоб опередить солнце:

The muleteer drives forth his loaded train for the journey; the traveller slings his carbine behind his saddle, and mounts his steed at the gate of the hostel; the brown peasant from the country urges forward his loitering beasts, laden with panniers of sunny fruit and fresh dewy vegetables, for already the thrifty housewives are hastening to the market.

погонщики выводят в путь свой гружёный караван, путник торочит ружье за седлом и садится на коня у ворот корчмы, смуглый крестьянин погоняет медлительных мулов, навьюченных корзинами фруктов и свежих, обрызганных росой овощей, – ведь хлопотливые хозяйки уже спешат на рынок.

The sun is up and sparkles along the valley, tipping the transparent foliage of the groves.

Солнце встаёт и осыпает блеском долину, золотит кружевную листву рощ.

The matin bells resound melodiously through the pure bright air, announcing the hour of devotion.

В чистом и ясном воздухе разносится мелодичный колокольный звон, зовущий к заутрене.

The muleteer halts his burdened animals before the chapel, thrusts his staff through his belt behind, and enters with hat in hand, smoothing his coal-black hair, to hear a mass, and to put up a prayer for a prosperous wayfaring across the sierra.

Погонщик останавливает мулов с поклажей у часовни, затыкает сзади за пояс свою палку и переступает порог со шляпой в руке, приглаживая угольно-чёрные волосы, чтоб отстоять мессу и помолиться за благополучный переход через сьерру.

And now steals forth on fairy foot the gentle Señora, in trim basquiña, with restless fan in hand, and dark eye flashing from beneath the gracefully folded mantilla; she seeks some well-frequented church to offer up her morning orisons; but the nicely adjusted dress, the dainty shoe and cobweb stocking, the raven tresses exquisitely braided, the fresh-plucked rose, gleaming among them like a gem, show that earth divides with Heaven the empire of her thoughts.

А вот лёгкою стопой выходит изящная сеньора в щегольской бас-кинье, с трепетным веером в руке, и тёмные глаза её поблёскивают из-под искусных складок мантильи. Она направляется в какую-нибудь многолюдную церковь, дабы вознести там свои утренние моления; но платье по фигуре, дивный башмачок и чулочек-паутинка, изысканно уложенные смоляные пряди и свежесорванная роза, блистающая среди них, как драгоценность, – конечно же, мысли её прочно прикованы к земле Смотрите за нею, заботливая мать, незамужняя тетка или бдительная дуэнья. –

Keep an eye upon her, careful mother, or virgin aunt, or vigilant duenna, whichever you may be, that walk behind!

кто уж там из вас идёт следом!

As the morning advances, the din of labor augments on every side; the streets are thronged with man, and steed, and beast of burden, and there is a hum and murmur, like the surges of the ocean.

Утро в разгаре, и шум будничных трудов все громче слышен отовсюду; по улицам сплошным потоком движутся люди, кони и вьючный скот; доносится как бы океанское гудение и ропот.

As the sun ascends to his meridian, the hum and bustle gradually decline; at the height of noon there is a pause.

Когда солнце достигает зенита, гул и гомон понемногу молкнут; в полдень наступает затишье.

The panting city sinks into lassitude, and for several hours there is a general repose.

Беспокойный город охватывает вялость, и несколько часов все отдыхают.

The windows are closed, the curtains drawn, the inhabitants retired into the coolest recesses of their mansions; the full-fed monk snores in his dormitory; the brawny porter lies stretched on the pavement beside his burden; the peasant and the laborer sleep beneath the trees of the Alameda, lulled by the sultry chirping of the locust.

Окна затворены, занавеси опущены, горожане укрылись в самых прохладных уголках своих жилищ, откормленный монах храпит в дормитории; мускулистый носильщик распростерся на мостовой возле своей поклажи; крестьянин и работник спят под деревами аламеды, убаюканные томным верещанием цикад.

The streets are deserted, except by the water-carrier, who refreshes the ear by proclaiming the merits of his sparkling beverage, “colder than the mountain snow ( mas friaque la nieve ).”

На улицах никого, кроме водоносов, освежающих слух похвалами своему искристому товару – «холоднее горного снега» (mas fria qua la nieve).

As the sun declines, there is again a gradual reviving, and when the vesper bell rings out his sinking knell, all nature seems to rejoice that the tyrant of the day has fallen.

Солнце клонится к западу, все понемногу снова оживает, и, когда колокол негромко звонит к вечерне, вся природа словно ликует, что владыка дня пал.

Now begins the bustle of enjoyment, when the citizens pour forth to breathe the evening air, and revel away the brief twilight in the walks and gardens of the Darro and Xenil.

Горожане высыпают на улицы подышать вечерней прохладой и проводят краткие сумерки у Дарро, возле Хениля.

As night closes, the capricious scene assumes new features.

Надвигается ночь, и прихотливая сцена опять обновляется.

Light after light gradually twinkles forth; here a taper from a balconied window; there a votive lamp before the image of a Saint.

Один за другим зажигаются огни: вот косяк света от балконного окна, вот лампадка перед статуей святого.

Thus, by degrees, the city emerges from the pervading gloom, and sparkles with scattered lights, like the starry firmament.

Так мало-помалу город выступает из мглы и сыплет огнями, словно звёздный небосвод.

Now break forth from court and garden, and street and lane, the tinkling of innumerable guitars, and the clicking of castanets; blending, at this lofty height, in a faint but general concert.

Из дворов и садов, с улиц и переулков слышатся переборы бесчисленных гитар и щелканье кастаньет; на высоте эти звуки сливаются в общий отдаленный концерт.

“Enjoy the moment” is the creed of the gay and amorous Andalusian, and at no time does he practise it more zealously than on the balmy nights of summer, wooing his mistress with the dance, the love-ditty, and the passionate serenade.

«Лови миг!» – таков жизненный девиз весёлых и влюбчивых андалузцев, и особенно рьяно они следуют ему благоуханными летними ночами, пленяя своих избранниц танцами, куплетами и страстными серенадами.

I was one evening seated in the balcony, enjoying the light breeze that came rustling along the side of the hill, among the tree-tops, when my humble historiographer Mateo, who was at my elbow, pointed out a spacious house, in an obscure street of the Albaycin, about which he related, as nearly as I can recollect, the following anecdote.

Однажды вечером я сидел на балконе, наслаждаясь лёгким ветерком, овевавшим гору и шелестевшим в листве деревьев, и мой скромный историограф Матео, который торчал у меня под боком, указал на обширную усадьбу в одной из улочек на Альбайсине и поведал о ней примерно нижеследующую историю.

THE ADVENTURE OF THE MASON

Случай с каменщиком

There was once upon a time a poor mason, or bricklayer, in Granada, who kept all the saints’ days and holidays, and Saint Monday into the bargain, and yet, with all his devotion, he grew poorer and poorer, and could scarcely earn bread for his numerous family.

Жил да был когда-то в Гранаде бедный каменщик, который никогда не работал – ни во дни святых, ни в праздники, ни в воскресенья, ни даже в понедельники – и, несмотря на такое благочестие, все беднел да беднел и еле-еле ухитрялся прокормить своё многочисленное семейство.

One night he was roused from his first sleep by a knocking at his door.

Однажды ночью едва он заснул, как раздался стук в дверь.

He opened it, and beheld before him a tall, meagre, cadaverous-looking priest.

Он отворил и увидел перед собой высокого, тощего и мертвенно-бледного священника.

“‘Hark ye, honest friend!’

– Послушай-ка, друг любезный! –

said the stranger; ‘I have observed that you are a good Christian, and one to be trusted; will you undertake a job this very night?’

сказал незнакомец. – Я приметил, что ты добрый христианин и верный человек: не хочешь ли поработать нынче ночью?

“‘With all my heart, Señor Padre, on condition that I am paid accordingly.’

– С радостью, сеньор падре, особенно за сходную плату.

“‘That you shall be; but you must suffer yourself to be blindfolded.’

– Это уж как водится, только надо будет тебе завязать глаза.

“To this the mason made no objection. So, being hoodwinked, he was led by the priest through various rough lanes and winding passages, until they stopped before the portal of a house.

Каменщик спорить не стал; священник повёл его с повязкой на глазах вверх-вниз по разным проулкам и переходам и привёл к воротам какого-то дома.

The priest then applied a key, turned a creaking lock, and opened what sounded like a ponderous door.

Там он достал ключ, со скрежетом отомкнул замок и отворил дверь – как слышно было, очень тяжёлую.

They entered, the door was closed and bolted, and the mason was conducted through an echoing corridor and a spacious hall to an interior part of the building.

Они вошли, дверь была заперта, засовы задвинуты, и каменщик прошагал за своим поводырём по гулкому коридору и просторному залу.

Here the bandage was removed from his eyes, and he found himself in a patio, or court, dimly lighted by a single lamp.

Священник снял с его глаз повязку, и он увидел, что стоит во дворике-патио, тускло освещённом единственным фонарём.

In the centre was the dry basin of an old Moorish fountain, under which the priest requested him to form a small vault, bricks and mortar being at hand for the purpose.

Посредине дворика был пересохший бассейн древнего мавританского фонтана; под ним-то священник и велел устроить тайник – кирпичи и извёстка были уже заготовлены.

He accordingly worked all night, but without finishing the job.

Каменщик работал всю ночь, но дело не закончил.

Just before daybreak the priest put a piece of gold into his hand, and having again blindfolded him, conducted him back to his dwelling.

Перед самым рассветом священник вручил ему золотой, завязал глаза и отвёл домой.

“‘Are you willing,’ said he, ‘to return and complete your work?’

– Ты согласен прийти ещё раз, – спросил он, – и закончить работу?

“‘Gladly, Señor Padre, provided I am so well paid.’

– Ещё бы, сеньор падре, если за такие же деньги.

“‘Well, then, to-morrow at midnight I will call again.’

– Хорошо, тогда завтра в полночь я снова зайду за тобой.

“He did so, and the vault was completed.

Так и случилось, и тайник был доделан.

“‘Now,’ said the priest, ‘you must help me to bring forth the bodies that are to be buried in this vault.’

– А теперь, – сказал священник, – ты мне поможешь перенести то, что будет здесь схоронено.

“The poor mason’s hair rose on his head at these words: he followed the priest, with trembling steps, into a retired chamber of the mansion, expecting to behold some ghastly spectacle of death, but was relieved on perceiving three or four portly jars standing in one corner.

У бедного каменщика при этих словах волосы встали дыбом; он неверным шагом побрёл за священником, готовясь увидеть ужасные трупы, но, к облегченью своему, увидел лишь три или четыре высоких кувшина в углу комнаты.

They were evidently full of money, and it was with great labor that he and the priest carried them forth and consigned them to their tomb.

Они, по всему судя, были полны монет, и немалых трудов стоило ему на пару со священником перенести их в тайник.

The vault was then closed, the pavement replaced, and all traces of the work were obliterated. The mason was again hoodwinked and led forth by a route different from that by which he had come.

Затем тайник был замурован, бассейн облицован по-прежнему, все тщательно прибрано, а каменщик с повязкой на глазах выведен совсем не тою дорогой, какою был приведён.

After they had wandered for a long time through a perplexed maze of lanes and alleys, they halted.

После долгих блужданий по улочкам и аллеям они остановились.

The priest then put two pieces of gold into his hand: ‘

Священник вложил ему в руку два золотых.

‘Wait here,’ said he, ‘until you hear the cathedral bell toll for matins.

– Жди здесь, – сказал он, – пока не услышишь из собора звона к заутрене.

If you presume to uncover your eyes before that time, evil will befall you’:

Если вздумаешь снять повязку до того, тебя постигнет несчастье.

so saying, he departed.

С этими словами он удалился.

The mason waited faithfully, amusing himself by weighing the gold pieces in his hand, and clinking them against each other.

Каменщик честно ждал, от нечего делать взвешивая золотые на ладони и позвякивая ими.

The moment the cathedral bell rang its matin peal, he uncovered his eyes, and found himself on the banks of the Xenil; whence he made the best of his way home, and revelled with his family for a whole fortnight on the profits of his two nights’ work; after which he was as poor as ever.

Как только прозвонил утренний колокол, он сорвал повязку и обнаружил, что стоит на берегу Хениля; явившись прямёхонько домой, он вместе с семьёй пропировал на двухдневный заработок две недели и зажил в прежней нищете.

“He continued to work a little, and pray a good deal, and keep saints’ days and holidays, from year to year, while his family grew up as gaunt and ragged as a crew of gypsies.

Как и раньше, он немного работал, неустанно молился, соблюдал все дни святых и праздники, и так из года в год, пока жена его и дети вконец не отощали, как сущие цыгане.

As he was seated one evening at the door of his hovel, he was accosted by a rich old curmudgeon, who was noted for owning many houses, and being a griping landlord.

Однажды вечером он сидел у дверей своей лачуги, и к нему приблизился старый прижимистый богатей, владелец многих домов, которые сдавал внаём и драл с жильцов три шкуры.

The man of money eyed him for a moment from beneath a pair of anxious shagged eyebrows.

Богач пристально поглядел на него из-под насупленных косматых бровей.

“‘I am told, friend, that you are very poor.’

– Я слышал, друг мой, ты очень беден.

“‘There is no denying the fact, Señor,—it speaks for itself.’

– Что правда, то правда, сеньор, – с этим не поспоришь.

“‘I presume, then, that you will be glad of a job, and will work cheap.’

– Стало быть, от работы не откажешься и возьмёшь недорого.

“‘As cheap, my master, as any mason in Granada.’

– Дешевле вам в Гранаде никто не сделает, хозяин.

“‘That’s what I want.

– Это мне подходит.

I have an old house fallen into decay, which costs me more money than it is worth to keep it in repair, for nobody will live in it; so I must contrive to patch it up and keep it together at as small expense as possible.’

Есть у меня старый, завалившийся дом, и содержать его в порядке толку нет, жить в нем все равно никто не хочет; так вот, надо бы кой-как его подлатать и подпереть, да подешевле.

“The mason was accordingly conducted to a large deserted house that seemed going to ruin.

Каменщик согласился, и тот привёл его в большой заброшенный дом, который и вправду грозил вот-вот обрушиться.

Passing through several empty halls and chambers, he entered an inner court, where his eye was caught by an old Moorish fountain.

Они прошли по залам и покоям, вышли во дворик, и каменщик сразу заметил старинный мавританский фонтан.

He paused for a moment, for a dreaming recollection of the place came over him.

Он на миг замер и смутно припомнил это место.

“‘Pray,’ said he, ‘who occupied this house formerly?’

– Простите, – сказал он, – а кто раньше жил в этом доме?

“‘A pest upon him!’

– Чума его задери! –

cried the landlord; ‘it was an old miserly priest, who cared for nobody but himself.

воскликнул хозяин. – Жил тут старый скряга священник, один-одинёшенек.

He was said to be immensely rich, and, having no relations, it was thought he would leave all his treasures to the Church.

По слухам, богач богачом, а родни никакой, и думали, что все свои сокровища он оставит церкви.

He died suddenly, and the priests and friars thronged to take possession of his wealth; but nothing could they find but a few ducats in a leathern purse.

Скончался он внезапно; священники с монахами кинулись сюда толпой, чтоб не упустить своего, и нашли они пяток дукатов в его кожаной мошне.

The worst luck has fallen on me, for, since his death, the old fellow continues to occupy my house without paying rent, and there is no taking the law of a dead man.

А я и вовсе в дураках: ведь старик хоть и умер, а все-таки остался в моем доме бесплатно – на мёртвых какая управа!

The people pretend to hear the clinking of gold all night in the chamber where the old priest slept, as if he were counting over his money, and sometimes a groaning and moaning about the court.

Говорят, будто каждую ночь слышно, как звенят золотые в той самой комнате, где спал старик священник, словно он пересчитывает свои деньги; а то ещё будто стонет и охает во дворике.

Whether true or false, these stories have brought a bad name on my house, and not a tenant will remain in it.’

Может, это правда, а может, выдумки, только о доме моем пошла худая слава, и никто его у меня не снимает.

“‘Enough,’ said the mason sturdily: ‘

– Понятно, – сказал храбрый каменщик. –

‘let me live in your house rent-free until some better tenant present, and I will engage to put it in repair, and to quiet the troubled spirit that disturbs it.

Давайте-ка, я бесплатно поживу в вашем доме, пока не подвернётся съёмщик почище, и тем временем подправлю что можно и разберусь с этим беспокойным мертвецом.

I am a good Christian and a poor man, and am not to be daunted by the Devil himself, even though he should come in the shape of a big bag of money!’

Я добрый христианин, взять с меня нечего, и я не побоюсь самого дьявола, даже если он явится под видом большого мешка с деньгами.

“The offer of the honest mason was gladly accepted; he moved with his family into the house, and fulfilled all his engagements.

Такое предложение честного каменщика было с радостью принято:

By little and little he restored it to its former state; the clinking of gold was no more heard at night in the chamber of the defunct priest, but began to be heard by day in the pocket of the living mason.

он перевёз семью в новое жилище и что сказал, то сделал. Мало-помалу он починил дом; золотые перестали звенеть по ночам в спальне покойника и звенели днём в кармане живого каменщика.

In a word, he increased rapidly in wealth, to the admiration of all his neighbors, and became one of the richest men in Granada:

Словом, дела его, на удивленье всем соседям, вдруг пошли на поправку, и он скоро стал чуть ли не первым богачом в Гранаде.

he gave large sums to the Church, by way, no doubt, of satisfying his conscience, and never revealed the secret of the vault until on his death-bed to his son and heir.”

Он щедро жертвовал на храм – разумеется, для успокоения совести – и рассказал о тайнике только на смертном одре своему сыну и наследнику.

THE COURT OF LIONS

Львиный дворик

The peculiar charm of this old dreamy palace is its power of calling up vague reveries and picturings of the past, and thus clothing naked realities with the illusions of the memory and the imagination.

Особая прелесть этого древнего дремотного дворца – в его способности вызывать смутные видения и картины прошлого, облекая нагую действительность чарами памяти и воображения.

As I delight to walk in these “vain shadows,” I am prone to seek those parts of the Alhambra which are most favorable to this phantasmagoria of the mind; and none are more so than the Court of Lions, and its surrounding halls.

Мне в радость эти «тщетные тени», и я люблю блуждать по тем уголкам Альгамбры, которые особенно благоприятны для таких фантасмагорий, – по Львиному Дворику и прилегающим чертогам.

Here the hand of time has fallen the lightest, and the traces of Moorish elegance and splendor exist in almost their original brilliancy.

Здесь рука времени была милостива, и мавританская пышность и изящество сохраняют едва ли не первозданную прелесть.

Earthquakes have shaken the foundations of this pile, and rent its rudest towers; yet see!

Землетрясения надломили основания дворца и расшатали самые мощные башни, а вот поди ж ты!

not one of those slender columns has been displaced, not an arch of that light and fragile colonnade given way, and all the fairy fretwork of these domes, apparently as unsubstantial as the crystal fabrics of a morning’s frost, exist after the lapse of centuries, almost as fresh as if from the hand of the Moslem artist.

Все стройные колонны на своих местах, ни один свод лёгкой и хрупкой аркады не сместился, и вся волшебная отделка, по видимости такая же ненадёжная, как утренние морозные разводы на стекле, уцелела сквозь века и свежа так, словно её только что завершил мавританский строитель.

I write in the midst of these mementos of the past, in the fresh hour of early morning, in the fated Hall of the Abencerrages.

Я пишу это, окружённый свидетельствами прошлого, овеянный утренней прохладой, в роковом Чертоге Абенсеррахов.

The blood-stained fountain, the legendary monument of their massacre, is before me; the lofty jet almost casts its dew upon my paper.

Фонтан на крови, легендарный памятник их убийства, передо мною, брызги его струй чуть-чуть не долетают до листа бумаги.

How difficult to reconcile the ancient tale of violence and blood with the gentle and peaceful scene around!

Как трудно согласить древнее кровавое сказание с этой тихою и мирною сценой!

Everything here appears calculated to inspire kind and happy feelings, for everything is delicate and beautiful.

Здесь все будто призвано внушать нежные и добрые чувства, ибо все здесь утончённо и прекрасно.

The very light falls tenderly from above, through the lantern of a dome tinted and wrought as if by fairy hands.

Даже и самый свет мягко проникает сверху, сквозь ажурный купол, расцвеченный и изукрашенный как бы руками чародея.

Through the ample and fretted arch of the portal I behold the Court of Lions, with brilliant sunshine gleaming along its colonnades and sparkling in its fountains.

Сквозь широкую узорчатую арку портала я гляжу на Львиный Дворик, на его блистающие в ярком солнечном свете колоннады и переливчатые фонтаны.

The lively swallow dives into the court, and, rising with a surge, darts away twittering over the roofs; the busy bee toils humming among the flower-beds; and painted butterflies hover from plant to plant, and flutter up and sport with each other in the sunny air.

Юркая ласточка залетела во двор, взмыла и помчалась прочь, щебеча над крышами; деловитая пчела гудит в лепестках; цветастые бабочки перепархивают с цветка на цветок и резвятся стайками в напоённом солнцем воздухе.

It needs but a slight exertion of the fancy to picture some pensive beauty of the harem, loitering in these secluded haunts of Oriental luxury.

Лёгкое усилие воображения – и появится грустная гаремная прелестница, блуждающая средь затворнической роскоши Востока.

He, however, who would behold this scene under an aspect more in unison with its fortunes, let him come when the shadows of evening temper the brightness of the court, and throw a gloom into the surrounding halls.

Впрочем, тот, кто захочет увидеть всю эту роскошь под знаком её судеб, пусть приходит, когда вечерние тени скрадывают яркость двора и застилают мглой соседние чертоги.

Then nothing can be more serenely melancholy, or more in harmony with the tale of departed grandeur.

Тогда здесь воцаряется ясная печаль, как нельзя более подходящая к сказаниям об отошедшем величии.

At such times I am apt to seek the Hall of Justice, whose deep shadowy arcades extend across the upper end of the court.

В такое время дня меня тянет под глубокие тенистые аркады Чертога Правосудия, по ту сторону дворика.

Here was performed, in presence of Ferdinand and Isabella and their triumphant court, the pompous ceremonial of high mass, on taking possession of the Alhambra.

Здесь, в присутствии Фердинанда и Изабеллы и их ликующего двора, совершалась пышная месса в честь взятия Альгамбры.

The very cross is still to be seen upon the wall, where the altar was erected, and where officiated the Grand Cardinal of Spain, and others of the highest religious dignitaries of the land.

Даже и крест ещё виден на стене, за воздвигнутым алтарём, на котором совершал жертвоприношение великий кардинал испанский и другие высокопоставленные прелаты.

I picture to myself the scene when this place was filled with the conquering host, that mixture of mitred prelate and shaven monk, and steel-clad knight and silken [Illustration: FOUNTAIN OF LIONS.] courtier; when crosses and crosiers and religious standards were mingled with proud armorial ensigns and the banners of the haughty chiefs of Spain, and flaunted in triumph through these Moslem halls.

Я представляю, как все здесь было полно победоносным войском, смешение епископов в митрах и бритых монахов, закованных в латы рыцарей и разодетых придворных, кресты, посохи и статуи святых вперемешку с гордыми воинскими знаками и знамёнами надменных военачальников, триумфальное шествие по мусульманским чертогам.

I picture to myself Columbus, the future discoverer of a world, taking his modest stand in a remote corner, the humble and neglected spectator of the pageant.

Я представляю себе Колумба, будущего открывателя мира, как он скромно стоит в дальнем углу, смиренный и незаметный наблюдатель этого хоровода.

I see in imagination the Catholic sovereigns prostrating themselves before the altar, and pouring forth thanks for their victory; while the vaults resound with sacred minstrelsy, and the deep-toned Te Deum.

Воображение моё рисует католических государей, простирающихся пред алтарём и возносящих благодарения за свою победу; а своды гудят от церковного пения, от басовитого Те Deum.

The transient illusion is over,—the pageant melts from the fancy,—monarch, priest, and warrior return into oblivion with the poor Moslems over whom they exulted.

Представление закончено, воображаемая картина расплывается, монарх, священник и воин возвращаются в область забвения вместе с бедными мусульманами, над которыми восторжествовали.

The hall of their triumph is waste and desolate.

Триумфальный чертог пуст и заброшен.

The bat flits about its twilight vault, and the owl hoots from the neighboring Tower of Comares.

Летучая мышь мечется под его сумеречным куполом, и сова кричит в соседней башне Комарес.

Entering the Court of the Lions a few evenings since, I was almost startled at beholding a turbaned Moor quietly seated near the fountain.

Минуло несколько вечеров, я зашёл в Львиный Дворик и был прямо-таки потрясен, увидев мавра в тюрбане, спокойно сидевшего возле фонтана.

For a moment one of the fictions of the place seemed realized:

На мгновение показалось, что какие-то сказания ожили:

an enchanted Moor had broken the spell of centuries, and become visible.

зачарованный мавр пробился сквозь завесу веков и стал видим.

He proved, however, to be a mere ordinary mortal:

Он оказался, впрочем, обыкновенным смертным:

a native of Tetuan in Barbary, who had a shop in the Zacatin of Granada, where he sold rhubarb, trinkets, and perfumes.

уроженцем Тетуана в Берберии, владельцем лавки в гранадском Закатине, где он торгует ревенём, а также разными побрякушками и духами.

As he spoke Spanish fluently, I was enabled to hold conversation with him, and found him shrewd and intelligent.

По-испански он говорил бегло, и мне удалось завязать с ним беседу, причём он выказал ум и сметливость.

He told me that he came up the hill occasionally in the summer, to pass a part of the day in the Alhambra, which reminded him of the old palaces in Barbary, being built and adorned in similar style, though with more magnificence.

Он сказал мне, что летом иной раз взбирается на гору, чтобы побыть в Альгамбре, напоминающей ему старинные берберские дворцы: сходно построены и отделаны, но этот великолепнее.

As we walked about the palace, he pointed out several of the Arabic inscriptions, as possessing much poetic beauty.

Мы прогулялись по дворцу, и он указал мне на арабские надписи, весьма поэтичные.

“Ah, Señor,” said he, “when the Moors held Granada, they were a gayer people than they are nowadays.

– Ах, сеньор, – сказал он, – когда Гранада была мавританской, здесь было куда веселее, чем нынче.

They thought only of love, music, and poetry.

Тогда все думы были о любви, музыке и поэзии.

They made stanzas upon every occasion, and set them all to music.

По любому случаю сочинялись стихи, и их клали на музыку.

He who could make the best verses, and she who had the most tuneful voice, might be sure of favor and preferment.

Тот, кто лучше всех сочинял, и та, которая нежнее всех пела, – им были милости и щедроты.

In those days, if any one asked for bread, the reply was, make me a couplet; and the poorest beggar, if he begged in rhyme, would often be rewarded with a piece of gold.”

В те дни, если кто просил хлеба, ему отвечали: сочини стих – и последнего нищего, если он просил в рифму, нередко награждали золотом.

– И что ж народная любовь к стихам, – спросил я, – она у вас совсем угасла?

“By no means, Señor; the people of Barbary, even those of the lower classes, still make couplets, and good ones too, as in old times; but talent is not rewarded as it was then; the rich prefer the jingle of their gold to the sound of poetry or music.”

– Отнюдь нет, сеньор: берберы, даже из самых простых, все ещё сочиняют стихи, и неплохие стихи, как в старину; только талант нынче остаётся без награды – богатым приятнее звон золота, нежели звуки стиха или музыки.

As he was talking, his eye caught one of the inscriptions which foretold perpetuity to the power and glory of the Moslem monarchs, the masters of this pile.

Так говорил он, и тем временем взгляд его набрёл на одну из надписей, возвещавших силу и славу мусульманских государей во веки веков.

He shook his head, and shrugged his shoulders, as he interpreted it.

Переведя надпись, он покачал головой и пожал плечами.

“Such might have been the case,” said he; “the Moslems might still have been reigning in the Alhambra, had not Boabdil been a traitor, and given up his capital to the Christians.

– Так бы все оно и было, – сказал он, – мусульмане и поныне владели бы Альгамброй, если бы предатель Боабдил не сдал свою столицу христианам.

The Spanish monarchs would never have been able to conquer it by open force.”

Приступом испанские государи никогда бы её не взяли.

I endeavored to vindicate the memory of the unlucky Boabdil from this aspersion, and to show that the dissensions which led to the downfall of the Moorish throne originated in the cruelty of his tiger-hearted father; but the Moor would admit of no palliation.

Я попытался защитить память злополучного Боабдила от поношения и возразил, что раздоры, сокрушившие мавританский трон, порождены были жестокостью бессердечного отца Боабдила, но мавр твердо стоял на своём.

“Muley Abul Hassan,” said he, “might have been cruel; but he was brave, vigilant, and patriotic.

– Мулей Абуль Гассан, – сказал он, – может, и был жесток, зато он был отважен, бдителен и любил родную землю.

Had he been properly seconded, Granada would still have been ours; but his son Boabdil thwarted his plans, crippled his power, sowed treason in his palace, and dissension in his camp.

Будь у него настоящий преемник, Гранада осталась бы нашей, но сын его Боабдил спутал его планы, расточил его силы, посеял измену в его дворце и раздоры в его лагере.

May the curse of God light upon him for his treachery!”

Да проклянёт Аллах предателя!

With these words the Moor left the Alhambra.

С этими словами мавр покинул Альгамбру.

The indignation of my turbaned companion agrees with an anecdote related by a friend, who, in the course of a tour in Barbary, had an interview with the Pacha of Tetuan.

Негодование моего чалмоносного собеседника вполне согласуется с рассказами одного из моих друзей, который путешествовал по Берберии и беседовал с тетуанским пашою.

The Moorish governor was particular in his inquiries about Spain, and especially concerning the favored region of Andalusia, the delights of Granada, and the remains of its royal palace.

Этот мавританский государь весьма выспрашивал его об Испании, и в особенности об Андалузии, о прелестях Гранады и руинах царского дворца.

The replies awakened all those fond recollections, so deeply cherished by the Moors, of the power and splendor of their ancient empire in Spain.

Ответы пробудили в нем дорогие воспоминания, столь близкие сердцу каждого мавра, – о могуществе и пышности их древнего царства в Испании.

Turning to his Moslem attendants, the Pacha stroked his beard, and broke forth in passionate lamentations, that such a sceptre should have fallen from the sway of true believers.

Обернувшись к мусульманам-придворным, паша разгладил бороду и разразился горькими сетованиями на то, что правоверные утратили столь прекрасные владения.

He consoled himself, however, with the persuasion, that the power and prosperity of the Spanish nation were on the decline; that a time would come when the Moors would conquer their rightful domains; and that the day was perhaps not far distant when Mohammedan worship would again be offered up in the Mosque of Cordova, and a Mohammedan prince sit on his throne in the Alhambra.

Он, однако ж, утешился тем соображением, что силе и успехам испанской нации приходит конец, что настанет время, когда мавры отвоюют свои исконные владения, и, может статься, уж недалёк тот день, когда в Кордове снова закричит муэдзин, а на трон в Альгамбре воссядет магометанин.

Such is the general aspiration and belief among the Moors of Barbary; who consider Spain, or Andaluz, as it was anciently called, their rightful heritage, of which they have been despoiled by treachery and violence.

Этого ждут и в это верят все берберы: они считают Испанию, или Андалуз, как она издревле называлась, своей законной вотчиной, отторгнутой насильственно и предательски.

These ideas are fostered and perpetuated by the descendants of the exiled Moors of Granada, scattered among the cities of Barbary.

Такие мечты век за веком лелеют потомки гранадских изгнанников, рассеянные по весям Берберии.

Several of these reside in Tetuan, preserving their ancient names, such as Paez and Medina, and refraining from inter-marriage with any families who cannot claim the same high origin.

Некоторые из них живут и в Тетуане, по-прежнему зовутся Паэсами и Мединами и не вступают в брачные союзы с семьями, которые не могут похвастать подобной родовитостью.

Their vaunted lineage is regarded with a degree of popular deference rarely shown in Mohammedan communities to any hereditary distinction, excepting in the royal line.

Их высокородство весьма чтут в народе, а это среди магометан редкость: они безразличны к происхождению, исключая разве царское.

These families, it is said, continue to sigh after the terrestrial paradise of their ancestors, and to put up prayers in their mosques on Fridays, imploring Allah to hasten the time when Granada shall be restored to the faithful: an event to which they look forward as fondly and confidently as did the Christian crusaders to the recovery of the Holy Sepulchre.

Рассказывают, что в этих семьях все так же томятся по земному раю их предков и по пятницам в мечетях молят Аллаха приблизить срок возвращения Гранады правоверным; на это они уповают столь же пламенно и твердо, как уповали крестоносцы отвоевать гроб господень.

Nay, it is added, that some of them retain the ancient maps and deeds of the estates and gardens of their ancestors at Granada, and even the keys of the houses; holding them as evidences of their hereditary claims, to be produced at the anticipated day of restoration.

Говорят ещё, что многие из них хранят древние карты и крепостные записи на именья и сады своих гранадских предков, хранят даже ключи от домов как свидетельства наследственных прав, чтобы предъявить их в чаемый и блаженный день.

My conversation with the Moors set me to musing on the fate of Boabdil.

Разговор с мавром навёл меня на размышления о судьбе Боабдила.

Never was surname more applicable than that bestowed upon him by his subjects of el Zogoybi, or the Unlucky.

Ему на диво подходит прозвище, которым наделили его подданные: Эль Зогойби, Неудачник.

His misfortunes began almost in his cradle, and ceased not even with his death.

Несчастья его начались чуть не с колыбели и не кончились смертью.

If ever he cherished the desire of leaving an honorable name on the historic page, how cruelly has he been defrauded of his hopes!

Если он когда-либо мечтал оставить по себе достойную память в анналах истории, то как жестоко был он обманут в своих надеждах!

Who is there that has turned the least attention to the romantic history of the Moorish domination in Spain, without kindling with indignation at the alleged atrocities of Boabdil?

Кто из тех, кого хоть немного заинтересовала романтическая история мавританского владычества в Испании, не возгорался негодованием, проведав о злодеяниях Боабдила?

Who has not been touched with the woes of his lovely and gentle queen, subjected by him to a trial of life and death, on a false charge of infidelity?

Кто не был тронут горем прелестной и кроткой царицы, которую он поставил между жизнью и смертью по ложному обвинению в измене?

Who has not been shocked by his alleged murder of his sister and her two children, in a transport of passion?

Кого не ужаснуло приписанное ему убийство сестры с двумя детьми в ослеплении неистовства?

Who has not felt his blood boil at the inhuman massacre of the gallant Abencerrages, thirty-six of whom, it is affirmed, he ordered to be beheaded in the Court of Lions?

У кого не вскипала кровь от рассказа о бесчеловечном избиении доблестных Абенсеррахов, тридцать шесть из которых, как утверждают, были по его велению обезглавлены здесь, в Львином Дворике?

All these charges have been reiterated in various forms; they have passed into ballads, dramas, and romances, until they have taken too thorough possession of the public mind to be eradicated.

Все эти обвинения повторялись на разные лады – в балладах, драмах, романсах, – пока они не укоренились в народном сознании.

There is not a foreigner of education that visits the Alhambra, but asks for the fountain where the Abencerrages were beheaded; and gazes with horror at the grated gallery where the queen is said to have been confined; not a peasant of the Vega or the Sierra, but sings the story in rude couplets, to the accompaniment of his guitar, while his hearers learn to execrate the very name of Boabdil.

И нет такого образованного чужестранца, чтоб посетил Альгамбру и не спросил, где тот фонтан на месте казни Абенсеррахов, и не посмотрел бы с трепетом на ту зарешечённую галерею, которая была узилищем царицы; и всякий уроженец Беги или Сьерры поёт под свою гитару незатейливые куплеты о страданиях узницы, а слушатели привыкают проклинать самое имя Боабдила.

Never, however, was name more foully and unjustly slandered.

Между тем никогда и никто ещё не был так безвинно и грубо оболган.

I have examined all the authentic chronicles and letters written by Spanish authors, contemporary with Boabdil; some of whom were in the confidence of the Catholic sovereigns, and actually present in the camp throughout the war.

Я изучил все подлинные летописи и записки испанских авторов, современников Боабдила; некоторые из них пользовались доверенностью испанских государей и сами были при войске всю кампанию.

I have examined all the Arabian authorities I could get access to, through the medium of translation, and have found nothing to justify these dark and hateful accusations.

Изучил я и арабских летописцев – тех, которые были мне доступны в переводе, – и не обнаружил ничего подтверждающего эти тяжкие и злобные обвинения.

The most of these tales may be traced to a work commonly called “The Civil Wars of Granada,” containing a pretended history of the feuds of the Zegries and Abencerrages, during the last struggle of the Moorish empire.

Большей частью россказни эти восходят к книге, обычно называемой «Гражданские войны Гранады» и будто бы содержащей историю раздоров Зегрисов и Абенсеррахов во время агонии мавританского царства.

The work appeared originally in Spanish, and professed to be translated from the Arabic by one Gines Perez de Hita, an inhabitant of Murcia.

Книга появилась на испанском языке, будто бы переведённая с арабского неким Хинесом Пересом де Ита, жителем Мурсии.

It has since passed into various languages, and Florian has taken from it much of the fable of his Gonsalvo of Cordova:

С тех пор её перевели на несколько языков, и Флориан многое заимствовал оттуда для своей повести о Гонсальво из Кордовы; таким-то образом она приобрела, к немалому ущербу для истины, весомость подлинной истории:

it has thus, in a great measure, usurped the authority of real history, and is currently believed by the people, and especially the peasantry of Granada.

нынче её принимают за чистую монету, особенно гранадские крестьяне.

The whole of it, however, is a mass of fiction, mingled with a few disfigured truths, which give it an air of veracity.

Она, однако ж, сплошь состоит из выдумок, с малой примесью искажённой истины для придания некоторого правдоподобия.

It bears internal evidence of its falsity; the manners and customs of the Moors being extravagantly misrepresented in it, and scenes depicted totally incompatible with their habits and their faith, and which never could have been recorded by a Mahometan writer.

Лживость её самоочевидна: быт и нравы мавров представлены в ней до смешного неверно, и сочинённые сцены столь не согласны с их верой и обычаями, что ни один магометанин не мог написать ничего подобного.

I confess there seems to me something almost criminal in the wilful perversions of this work; great latitude is undoubtedly to be allowed to romantic fiction, but there are limits which it must not pass; and the names of the distinguished dead, which belong to history, are no more to be calumniated than those of the illustrious living.

Признаюсь: в этих бесстыдных извращениях истины мне чудится некое злоумышление; романтическим писателям, конечно, дозволено многое, но есть пределы и ля них – знаменитых покойников, чьи имена принадлежат истории, порочить нельзя, так же как и прославленных живущих.

One would have thought, too, that the unfortunate Boabdil had suffered enough for his justifiable hostility to the Spaniards, by being stripped of his kingdom, without having his name thus wantonly traduced, and rendered a by-word and a theme of infamy in his native land, and in the very mansion of his fathers!

Добавим, кстати, что несчастный Боабдил достаточно претерпел за свою столь понятную враждебность к испанцам, лишившись своего царства, и нет нужды превращать его имя в позорную кличку у его на родине, на земле отцов его!

If the reader is sufficiently interested in these questions to tolerate a little historical detail, the following facts, gleaned from what appear to be authentic sources, and tracing the fortunes of the Abencerrages, may serve to exculpate the unfortunate Boabdil from the perfidious massacre of that illustrious line so shamelessly charged to him.

Если читатель достаточно заинтересовался этими делами и готов вытерпеть кое-какие исторические подробности, то нижеприведённые факты о судьбе Абенсеррахов, почерпнутые из подлинных, насколько я могу судить, источников, послужат, может статься, к тому, чтобы снять со злосчастного Боабдила обвинение в предательском изничтожении знаменитого рода, облыжно приписанном ему.

It will also serve to throw a proper light upon the alleged accusation and imprisonment of his queen.

Заодно прояснится и путаная история с обвинением и заточением царицы.

THE ABENCERRAGES

Абенсеррахи

A grand line of distinction existed among the Moslems of Spain, between those of Oriental origin and those from Western Africa.

Среди испанских мусульман существовало строгое разделение на пришельцев с Востока и из Западной Африки.

Among the former the Arabs considered themselves the purest race, as being descended from the countrymen of the Prophet, who first raised the standard of Islam; among the latter, the most warlike and powerful were the Berber tribes from Mount Atlas and the deserts of Sahara, commonly known as Moors, who subdued the tribes of the seacoast, founded the city of Morocco, and for a long time disputed with the Oriental races the control of Moslem Spain.

Первые почитали себя чистейшей расой, родоначальники которой явились с родины пророка, подняв знамя ислама; среди прочих наиболее воинственными и могучими были берберы, уроженцы горы Атлас и пустыни Сахары, известные под именем мавров; они покорили прибрежные племена, основали город Марокко и долгое время оспаривали у восточных родов первенство в мусульманской Испании.

Among the Oriental races the Abencerrages held a distinguished rank, priding themselves on a pure Arab descent from the Beni Seraj, one of the tribes who were Ansares or Companions of the Prophet.

Абенсеррахи были восточноарабской знатью и гордились тем, что они – прямые потомки Бени Сераев, одного из колен ансаров, или сподвижников пророка.

The Abencerrages flourished for a time at Cordova; but probably repaired to Granada after the downfall of the Western Caliphat; it was there they attained their historical and romantic celebrity, being foremost among the splendid chivalry which graced the court of the Alhambra.

Какое-то время род их процветал в Кордове; вероятно, перебравшись в Гранаду после падения Западного халифата, здесь-то они и прославились в летописях и песнях как доблестнейшие рыцари великолепного двора Альгамбры.

Their highest and most dangerous prosperity was during the precarious reign of Muhamed Nasar, surnamed El Hayzari, or the Left-handed.

Опасных вершин придворного почёта они достигли во время бурного правления Мухаммеда Насара, прозванного Эль Хайзари, то есть Левша.

That ill-starred monarch, when he ascended the throne in 1423, lavished his favors upon this gallant line, making the head of the tribe, Jusef Aben Zeragh, his vizier, or prime minister, and advancing his relatives and friends to the most distinguished posts about the court.

Этот злосчастный монарх, взойдя на трон в 1423 году, осыпал милостями доблестный род и сделал главу его, Юсуфа Абен Зерага, своим визирем, то есть премьер-министром, а его родственникам и друзьям раздал высшие придворные должности.

This gave great offence to other tribes, and caused intrigues among their chiefs.

Другие роды были тяжко обижены, и старейшины их принялись строить козни.

В народе Мухаммеда тоже невзлюбили – за его нрав.

He was vain, inconsiderate, and haughty; disdained to mingle among his subjects; forbade those jousts and tournaments, the delight of high and low, and passed his time in the luxurious retirement of the Alhambra. The consequence was a popular insurrection:

Он был тщеславен, неосмотрителен и высокомерен, выказывал пренебрежение к подданным, запретил состязания и турниры, утеху знати и простонародья, и надменно роскошествовал у себя в Альгамбре.

the palace was stormed; the king escaped through the gardens, fled to the sea-coast, crossed in disguise to Africa, and took refuge with his kinsman, the sovereign of Tunis.

Наконец народ восстал; дворец осадили, Мухаммед бежал садами, добрался до морского берега, доплыл до Африки в чужой одежде и нашёл приют у своего родственника, владыки Туниса.

Muhamed el Zaguer, cousin of the fugitive monarch, took possession of the vacant throne.

Опустевшим троном завладел Мухаммед эль Загер, двоюродный брат бежавшего государя.

He pursued a different course from his predecessor.

Он повёл себя иначе, нежели его предшественник.

He not only gave fêtes and tourneys, but entered the lists himself, in grand and sumptuous array; he distinguished himself in managing his horse, in tilting, riding at the ring, and other chivalrous exercises; feasted with his cavaliers, and made them magnificent presents.

Он не только беспрестанно задавал празднества и турниры, но и сам в них участвовал в пышном царском облачении; он прекрасно владел конём и копьем и отличался в рыцарских потехах, пировал со своими придворными и делал им богатые подарки.

Those who had been in favor with his predecessor, now experienced a reverse; he manifested such hostility to them that more than five hundred of the principal cavaliers left the city.

Те, кто был в милости у его предшественника, ныне очутились в опале; он выказывал к ним такую враждебность, что более пятисот славнейших витязей удалились из города.

Jusef Aben Zeragh, with forty of the Abencerrages, abandoned Granada in the night, and sought the court of Juan the king of Castile.

Юсуф Абен Зераг с сорока Абенсерра-хами покинул Гранаду ночью и явился ко двору короля Хуана Кастильского.

Moved by their representations, that young and generous monarch wrote letters to the sovereign of Tunis, inviting him to assist in punishing the usurper and restoring the exiled king to his throne.

Тронутый их повестью, этот юный и великодушный монарх написал государю тунисскому, призывая его помочь покарать самозванца и вернуть престол царю-изгнаннику.

The faithful and indefatigable vizier accompanied the bearer of these letters to Tunis, where he rejoined his exiled sovereign.

Верный и неустанный визирь поехал с послом Хуана в Тунис, к своему изгнанному повелителю.

The letters were successful.

Посланье возымело действие.

Muhamed el Hayzari landed in Andalusia with five hundred African horse, and was joined by the Abencerrages and others of his adherents and by his Christian allies; wherever he appeared the people submitted to him; troops sent against him deserted to his standard; Granada was recovered without a blow; the usurper retreated to the Alhambra, but was beheaded by his own soldiers ), after reigning between two and three years.

Мухаммед эль Хайзари высадился в Андалузии с пятью сотнями африканских всадников; к нему присоединились Абенсеррахи и другие его приверженцы, а также союзники-христиане; при появленье его города сдавались один за другим, высланные против него войска переходили на его сторону: Гранада была отвоёвана без единой жертвы. Самозванец укрылся в Альгамбре, но был обезглавлен собственными воинами ), провластвовав два с лишним года.

El Hayzari, once more on the throne, heaped honors on the loyal vizier, through whose faithful services he had been restored, and once more the line of the Abencerrages basked in the sunshine of royal favor.

Воцарившись заново, Эль Хайзари осыпал почестями достойного визиря, чья исправность вернула ему трон, у подножия которого снова встал род Абенсеррахов.

El Hayzari sent ambassadors to King Juan, thanking him for his aid, and proposing a perpetual league of amity.

Эль Хайзари отправил посольство к королю Хуану – поблагодарить за помощь и предложить прочный дружеский союз.

The king of Castile required homage and yearly tribute.

Король кастильский потребовал признать его сюзереном и платить ежегодную дань.

These the left-handed monarch refused, supposing the youthful king too much engaged in civil war to enforce his claims.

Незадачливый властелин Альгамбры отказался, полагая, что его юный сосед слишком занят внутренними крамолами, чтобы утвердить свою волю силою.

Again the kingdom of Granada was harassed by invasions, and its Vega laid waste.

И опять земля Гранады застонала от нашествия, и Вега была разорена.

Various battles took place with various success. But El Hayzari’s greatest danger was near at home.

Сражались много и без толку, но главная опасность поджидала Эль Хайзари в тылу.

There was at that time in Granada a cavalier, Don Pedro Venegas by name, a Moslem by faith, but Christian by descent, whose early history borders on romance.

Жил тогда в Гранаде знатный рыцарь по имени Дон Педро Венегас, веры мусульманской, а по рождению христианин; история его ранних лет – истый роман.

He was of the noble house of Luque, but captured when a child, eight years of age, by Cid Yahia Alnayar, prince of Almeria, who adopted him as his son, educated him in the Moslem faith, and brought him up among his children, the Celtimerian princes, a proud family, descended in direct line from Aben Hud, one of the early Granadian kings.

Он был отпрыском знатного рода Луке и восьмилетним мальчиком попал в плен. Сид Яхья Альнаяр, властелин Альмерии, усыновил его и воспитал вместе со своими детьми, царевичами сетимерийскими: их гордый род вёл начало от Абен Гуда, одного из первых повелителей Гранады.

A mutual attachment sprang up between Don Pedro and the princess Cetimerien, a daughter of Cid Yahia, famous for her beauty, and whose name is perpetuated by the ruins of her palace in Granada — still bearing traces of Moorish elegance and luxury.

Дон Педро и принцесса Сетиме-риен, славная своею красотой дочь Сида Яхьи (имя её хранят руины дворца в Гранаде, где все ещё видны следы изящества и роскоши), полюбили друг друга.

In process of time they were married; and thus a scion of the Spanish house of Luque became engrafted on the royal stock of Aben Hud.

Со временем они стали супругами: так испанский дичок Луке был привит к царственному древу потомков Абен Гуда.

Such is the early story of Don Pedro Venegas, who at the time of which we treat was a man mature in years, and of an active, ambitious spirit.

Таково начало истории Дона Педро Венегаса, а ко времени, о котором идёт речь, он был уже зрелым мужем, деятельным и честолюбивым.

He appears to have been the soul of a conspiracy set on foot about this time, to topple Muhamed the Left-handed from his unsteady throne, and elevate in his place Yusef Aben Alhamar, the eldest of the Celtimerian princes.

Кажется, он и стал душою тогдашнего заговора, имевшего целью свергнуть Мухаммеда Левшу с его ненадёжного трона и посадить на его место Юсуфа Абен Альгамара, старшего сетимерийского принца.

The aid of the king of Castile was to be secured, and Don Pedro proceeded on a secret embassy to Cordova for the purpose.

Нужно было заручиться помощью короля Кастилии, и Дон Педро отправился тайным послом в Кордову.

He informed King Juan of the extent of the conspiracy; that Yusef Aben Alhamar could bring a large force to his standard as soon as he should appear in the Vega, and would acknowledge himself his vassal, if with his aid he should attain the crown.

Он поведал королю Хуану, что заговор нешуточный, что под знамена Юсуфа Абен Альгамара встанут многие, стоит ему только появиться в долине Веги, и что он признает себя испанским вассалом, если помощь короля обеспечит ему корону.

The aid was promised and Don Pedro hastened back to Granada with the tidings.

Помощь была обещана, и Дон Педро поспешил назад в Гранаду с радостными известиями.

The conspirators now left the city, a few at a time, under various pretexts; and when King Juan passed the frontier, Yusef Aben Alhamar brought eight thousand men to his standard, and kissed his hand in token of allegiance.

Заговорщики выбирались из города порознь, под разными предлогами; и когда король Хуан перешёл границу, Юсуф Абен Альгамар привёл под его знамя восемь тысяч человек и целовал ему руку в знак покорности.

It is needless to recount the various battles by which the kingdom was desolated, and the various intrigues by which one half of it was roused to rebellion.

Не стоит и рассказывать о битвах, опустошивших край, и о бесконечных интригах, которые побудили царство разделиться надвое.

The Abencerrages stood by the failing fortunes of Muhamed throughout the struggle; their last stand was at Loxa, where their chief, the vizier Yusef Aben Zeragh, fell bravely fighting, and many of their noblest cavaliers were slain: in fact, in that disastrous war the fortunes of the family were nearly wrecked.

Абенсеррахи во все время раздоров были верны несчастной звезде Мухаммеда; напоследок они стояли насмерть под Лохой, где визирь Юсуф Абен Зераг пал в битве и погибли многие доблестнейшие рыцари; вообще эта братоубийственная война была крушением судеб рода.

Again the ill-starred Muhamed was driven from his throne, and took refuge in Malaga, the alcayde of which still remained true to him.

И снова злополучный Мухаммед был согнан с трона и нашёл приют в Малаге, правитель которой хранил ему верность.

Yusef Aben Alhamar, commonly known as Yusef II., entered Granada in triumph on the first of January, 1432, but he found it a melancholy city, where half of the inhabitants were in mourning.

Юсуф Абен Альгамар, известный под именем Юсуфа II, с победой вступил в Гранаду первого января 1432 года; но город был печален, половина обитателей в трауре.

Not a noble family but had lost some member; and in the slaughter of the Abencerrages at Loxa had fallen some of the brightest of the chivalry.

Не было знатной семьи, которая не оплакивала бы павшего; и разгром Абенсеррахов под Лохой стоил жизни многим доблестным витязям.

The royal pageant passed through silent streets, and the barren homage of a court in the halls of the Alhambra ill supplied the want of sincere and popular devotion.

Царская свита промчалась по пустым улицам, и скудные приношенья в чертогах Альгамбры не утолили потребности в простодушном народном ликованье.

Yusef Aben Alhamar felt the insecurity of his position.

Юсуф Абен Альгамар почувствовал, что он ненадёжен.

The deposed monarch was at hand in Malaga; the sovereign of Tunis espoused his cause, and pleaded with the Christian monarchs in his favor; above all, Yusef felt his own unpopularity in Granada; previous fatigues had impaired his health, a profound melancholy settled upon him, and in the course of six months he sank into the grave.

Низвергнутый монарх был неподалёку, в Малаге, за него стоял правитель Туниса, призывавший на подмогу христианских государей; помимо всего прочего Юсуф знал, что он не полюбился народу Гранады. Ратные труды подорвали его здоровье, тяжкая печаль обуяла его, и за неполных шесть месяцев он сошёл в могилу.

At the news of his death, Muhamed the Left-handed hastened from Malaga, and again was placed on the throne.

Узнав о его смерти, Мухаммед Левша поторопился прибыть из Малаги и снова был посажен на трон.

From the wrecks of the Abencerrages he chose as vizier Abdelbar, one of the worthiest of that magnanimous line.

Из уцелевших Абенсеррахов он избрал визирем Абдельбара, одного из достойнейших в этом славном роде.

Through his advice he restrained his vindictive feelings and adopted a conciliatory policy.

По его совету он умерил мстительные порывы и постарался установить мир.

He pardoned most of his enemies.

Он простил почти всех своих врагов.

Yusef, the defunct usurper, had left three children. His estates were apportioned among them.

После Юсуфа, покойного самозванца, осталось трое детей, и владения его были поделены между ними.

Aben Celim, the eldest son, was confirmed in the title of Prince of Almeria and Lord of Marchena in the Alpuxarras.

Старший его сын, Абен Селим, сохранил титул правителя Альмерии и унаследовал к тому же Марчену в Альпухарре.

Ahmed, the youngest, was made Señor of Luchar; and Equivila, the daughter, received rich patrimonial lands in the fertile Vega, and various houses and shops in the Zacatin of Granada.

Младшему, Ахмеду, был пожалован Лу-кар, а дочь Экивила получила в приданое родовые земли плодородной Веги, а также дома и лавки в гранадском Закатине.

The vizier Abdelbar counselled the king, moreover, to secure the adherence of the family by matrimonial connections.

Визирь Абдельбар присоветовал ещё и породниться с этой семьёй.

An aunt of Muhamed was accordingly given in marriage to Aben Celim, while the prince Nasar, younger brother of the deceased usurper, received the hand of the beautiful Lindaraxa, daughter of Muhamed’s faithful adherent, the alcayde of Malaga.

И тетку Мухаммеда выдали за Абен Селима, а царевич Насар, младший брат покойного самозванца, получил руку прекрасной Линдарахи, дочери надёжного приверженца Мухаммеда, правителя Малаги.

This was the Lindaraxa whose name still designates one of the gardens of the Alhambra.

Той самой Линдарахи, имя которой и поныне носит один из садов Альгамбры.

Don Pedro de Venegas alone, the husband of the princess Cetimerien, received no favor.

Один лишь Дон Педро Венегас, муж царевны Сетимериен, не получил ничего.

He was considered as having produced the late troubles by his intrigues.

Считалось, что его происки были первопричиной раздоров.

The Abencerrages charged him with the reverses of their family and the deaths of so many of their bravest cavaliers.

Абенсеррахи винили его в несчастьях своего рода и гибели многих храбрейших рыцарей.

The king never spoke of him but by the opprobrious appellation of the Tornadizo, or Renegade.

Царь именовал его не иначе, как Эль Торнадисо, Изменник.

Finding himself in danger of arrest and punishment, he took leave of his wife, the princess, his two sons, Abul Cacim and Reduan, and his daughter, Cetimerien, and fled to Jaen.

Ему грозили арест и заточение, и он покинул свою жену-царевну, двух сыновей, Абуль Касима и Редуана, дочь Сетимериен и бежал в Хаэн.

There, like his brother-in-law, the usurper, he expiated his intrigues and irregular ambition by profound humiliation and melancholy, and died in 1434 a penitent, because a disappointed man.

Там, подобно шурину-самозванцу, он искупил свои происки и неимоверное честолюбие униженной скорбью и умер в 1434 году, предавшись покаянию, ибо разочаровался во всех и вся.

Muhamed el Hayzari was doomed to further reverses.

А Мухаммеда Эль Хайзари ожидали новые превратности.

He had two nephews, Aben Osmyn, surnamed el Anaf, or the Lame, and Aben Ismael.

У него было два племянника: Абен Осмин, по прозвищу Эль Анаф, что значит Хромой, и Абен Исмаил.

The former, who was of an ambitious spirit, resided in Almeria; the latter in Granada, where he had many friends.

Первый их них, большой честолюбец, обитал в Альмерии, другой – в Гранаде, где имел много друзей.

He was on the point of espousing a beautiful girl, when his royal uncle interfered and gave her to one of his favorites.

У него была красивая невеста, но царственный дядя расстроил брак, выдав её замуж за одного из своих приближенных.

Enraged at this despotic act, the prince Aben Ismael took horse and weapons and sallied from Granada for the frontier, followed by numerous cavaliers.

Возмущённый таким произволом, Абен Исмаил облачился в доспехи, сел на коня и уехал за рубежи Гранады, и с ним немало знатных рыцарей.

The affair gave general disgust, especially to the Abencerrages who were attached to the prince.

История эта вызвала общее негодование, особенно среди Абенсеррахов – приближенных принца.

No sooner did tidings reach Aben Osmyn of the public discontent than his ambition was aroused.

Как только слухи о народном недовольстве достигли ушей Абен Осмина, честолюбие его взыграло.

Throwing himself suddenly into Granada, he raised a popular tumult, surprised his uncle in the Alhambra, compelled him to abdicate, and proclaimed himself king.

Он внезапно явился в Гранаду, поднял мятеж, захватил своего дядю в Альгамбре, заставил его отречься и объявил себя царём.

This occurred in September, 1445.

Это случилось в сентябре 1445 года.

The Abencerrages now gave up the fortunes of the left-handed king as hopeless, and himself as incompetent to rule.

Абенсеррахи решили, что дело их низложенного и незадачливого царя безнадёжно, а сам он не способен к правлению.

Led by their kinsman, the vizier Abdelbar, and accompanied by many other cavaliers, they abandoned the court and took post in Montefrio.

Под водительством своего старшего родича, визиря Абдельбара, и в сопровождении многих витязей они оставили двор и разбили лагерь под Монтефрио.

Thence Abdelbar wrote to Prince Aben Ismael, who had taken refuge in Castile, inviting him to the camp, offering to support his pretensions to the throne, and advising him to leave Castile secretly, lest his departure should be opposed by King Juan II.

Оттуда Абдельбар написал царевичу Абен Исмаилу, нашедшему прибежище в Кастилии, призывая его к стану, обещая свою поддержку в притязаниях на трон и советуя покинуть Кастилию тайно, дабы король Хуан II не воспрепятствовал его отъезду.

The prince, however, confiding in the generosity of the Castilian monarch, told frankly the whole matter.

Однако царевич, положившись на великодушие кастильского государя, изъяснил ему дело.

He was not mistaken.

И не обманулся.

King Juan not merely gave him permission to depart, but promised him aid, and gave him letters to that effect to his commanders on the frontiers.

Король Хуан не только позволил ему ехать, но вдобавок снабдил соответствующими письмами к своим военачальникам на границе.

Aben Ismael departed with a brilliant escort, arrived in safety at Montefrio, and was proclaimed king of Granada by Abdelbar and his partisans, the most important of whom were the Abencerrages.

Абен Исмаил отбыл с блестящей свитой и благополучно добрался до Монтефрио; Абдельбар со своими сторонниками, большею частью Абенсеррахами, провозгласил его владыкою Гранады.

A long course of civil wars ensued between the two cousins, rivals for the throne.

Между двоюродными братьями, соперниками из-за трона, разгорелась долгая междоусобица.

Aben Osmyn was aided by the kings of Navarre and Aragon, while Juan II., at war with his rebellious subjects, could give little assistance to Aben Ismael.

Абен Осмину помогали короли Наварры и Арагона; Хуан II, занятый войной со своими мятежными подданными, не мог по-настоящему поддержать Абен Исмаила.

Thus for several years the country was torn by internal strife and desolated by foreign inroads, so that scarce a field but was stained with blood.

Несколько лет край истощали внутренние раздоры и опустошали чужеземные нашествия, редкое поле не было орошено кровью.

Aben Osmyn was brave, and often signalized himself in arms; but he was cruel and despotic, and ruled with an iron hand.

Абен Осмин был храбр и отличился во многих боях, но был он вдобавок жесток и своевластен и правил железною рукой.

He offended the nobles by his caprices, and the populace by his tyranny, while his rival cousin conciliated all hearts of his benignity.

Знати не по нраву были его капризы, а народу – его тирания; между тем его двоюродный брат склонял к себе сердца своею ласковостью.

Hence there were continual desertions from Granada to the fortified camp at Montefrio, and the party of Aben Ismael was constantly gaining strength.

Поэтому из Гранады все время перебегали в укреплённый стан под Монтефрио, и число сторонников Абен Исмаила что ни день возрастало.

At length the king of Castile, having made peace with the kings of Aragon and Navarre, was enabled to send a choice body of troops to the assistance of Aben Ismael.

Наконец король Кастильский, помирившись с королями Арагонским и Наваррским, выслал на помощь Абен Исмаилу отряд отборного войска.

The latter now left his trenches in Montefrio, and took the field. The combined forces marched upon Granada.

Тот покинул укрепленья Монтефрио и повёл объединённые силы на Гранаду.

Aben Osmyn sallied forth to the encounter.

Абен Осмин поспешил ему навстречу.

A bloody battle ensued, in which both of the rival cousins fought with heroic valor.

Разразилась жестокая битва, в которой Абенсеррахи явили чудеса доблести.

Aben Osmyn was defeated and driven back to his gates.

Абен Осмин был разгромлен и отброшен к городским воротам.

He summoned the inhabitants to arms, but few answered to his call; his cruelty had alienated all hearts.

Он призвал было горожан к оружию, но те не откликнулись: жестокость его отвратила все сердца.

Seeing his fortunes at an end, he determined to close his career by a signal act of vengeance.

Видя, что дело его проиграно, он решил на прощанье свести счёты.

Shutting himself up in the Alhambra, he summoned thither a number of the principal cavaliers whom he suspected of disloyalty.

Удалившись в Альгамбру, он вызвал к себе знатнейших рыцарей из тех, кого подозревал в измене.

As they entered, they were one by one put to death.

Один за другим они являлись – и попадали в руки палача.

This is supposed by some to be the massacre which gave its fatal name to the Hall of the Abencerrages.

Предполагают, что это и есть избиение, давшее имя Чертогу Абенсерра-хов.

Having perpetrated this atrocious act of vengeance, and hearing by the shouts of the populace that Aben Ismael was already proclaimed king in the city, he escaped with his satellites by the Cerro del Sol and the valley of the Darro to the Alpuxarra Mountains; where he and his followers led a kind of robber life, laying villages and roads under contribution.

Довершив жестокую месть и поняв по народным кликам, что Абен Исмаила провозглашают царём на городских стогнах, он умчался с горсткой приспешников через Cerro del Sol (Солнечную Гору) и долину Дарро в горы Альпухарры. Там они стали грабить деревни и разбойничать на дорогах.

Aben Ismael II., who thus attained the throne in 1454, secured the friendship of King Juan II. by acts of homage and magnificent presents.

Таким вот образом в 1454 году трон занял Абен Исмаил II; он заручился дружбой короля Хуана II, изъявив ему вассальскую преданность и поднёсши ему великолепные подарки.

He gave liberal rewards to those who had been faithful to him, and consoled the families of those who had fallen in his cause.

Он щедро вознаградил своих приверженцев и позаботился о семьях погибших.

During his reign, the Abencerrages were again among the most favored of the brilliant chivalry that graced his court.

Во время его царствования Абенсеррахи снова оказались во главе блестящего рыцарства гранадского двора.

Aben Ismael, however, was not of a warlike spirit; his reign was distinguished rather by works of public utility, the ruins of some of which are still to be seen on the Cerro del Sol.

Впрочем, Абен Исмаил был мирным государем и оставил по себе общеполезные сооружения, развалины которых и поныне можно видеть на Серро дель Соль.

In the same year of 1454 Juan II. died, and was succeeded by Henry IV. of Castile, surnamed the Impotent.

В том же, 1454 году Хуан II умер, и ему наследовал Энрике IV Кастильский, по прозванию Слабосильный.

Aben Ismael neglected to renew the league of amity with him which had existed with his predecessor, as he found it to be unpopular with the people of Granada.

Абен Исмаил не позаботился возобновить с ним дружественный союз, какой существовал с его предшественником, ибо знал, что народ Гранады относится к этому союзу неприязненно.

King Henry resented the omissions, and, under pretext of arrears of tribute, made repeated forays into the kingdom of Granada.

Королю Энрике такое пренебрежение не понравилось, и под предлогом взысканья дани он несколько раз вторгался в пределы Гранады.

He gave countenance also to Aben Osmyn and his robber hordes, and took some of them into pay; but his proud cavaliers refused to associate with infidel outlaws, and determined to seize Aben Osmyn; who, however, made his escape, first to Seville, and thence to Castile.

Он также покровительствовал Абен Осмину и его разбойным шайкам, пытаясь превратить их в свои наёмные войска, но его гордые рыцари отказались якшаться с грабителями-басурманами и даже вознамерились захватить Абен Осмина; тот, однако, бежал, сначала в Севилью, а оттуда в Кастилию.

In the year 1456, on the occasion of a great foray into the Vega by the Christians, Aben Ismael, to secure a peace, agreed to pay the king of Castile a certain tribute annually, and at the same time to liberate six hundred Christian captives; or, should the number of captives fall short, to make it up in Moorish hostages.

В 1456 году, когда христиане вторглись крупными силами, Абен Исмаил замиренья ради согласился платить королю Кастилии ежегодную условленную дань и к тому же освободить шестьсот христианских пленников, а если их столько не наберётся, то восполнить число мавританскими заложниками.

Aben Ismael fulfilled the rigorous terms of the treaty, and reigned for a number of years with more tranquillity than usually fell to the lot of the monarchs of that belligerent kingdom.

Абен Исмаил выполнил суровые условия договора и в последние годы своего царствования вкушал покой, каковой редко выпадал на долю властителей этого буйного края.

Granada enjoyed a great state of prosperity during his reign, and was the seat of festivity and splendor.

Гранада благоденствовала и славилась празднествами и роскошью.

His sultana was a daughter of Cid Hiaya Abraham Alnayar, prince of Almeria; and he had by her two sons, Abul Hassan, and Abi Abdallah, surnamed El Zagal, the father and uncle of Boabdil.

Султан был женат на дочери Сида Яхья Абрагама Альнаяра, правителя Альмерии; она родила ему двух сыновей, Абуль Гассана и Аби Абдаллу, по прозвищу Эль Загаль, – будущего отца и дядю Боабдила.

We approach now the eventful period signalized by the conquest of Granada.

Итак, мы вплотную приблизились к бурным временам, ознаменованным покорением Гранады.

Muley Abul Hassan succeeded to the throne on the death of his father in 1465. One of his first acts was to refuse payment of the degrading tribute exacted by the Castilian monarch.

Мулей Абуль Гассан взошёл на трон своего отца после его смерти в 1465 году. Первым делом он отказался платить унизительную дань кастильскому государю.

His refusal was one of the causes of the subsequent disastrous war.

Отказ его был одной из причин последовавшей гибельной войны.

I confine myself, however, to facts connected with the fortunes of the Abencerrages and the charges advanced against Boabdil.

Я, впрочем, ограничусь фактами, связанными с судьбой Абенсеррахов и с обвинениями против Боабдила.

The reader will recollect that Don Pedro Venegas, surnamed El Tornadizo, when he fled from Granada in 1433, left behind him two sons, Abul Cacim and Reduan, and a daughter, Cetimerien.

Читатель припомнит, что Дон Педро Венегас, прозванный Эль Торнадисо, бежав из Гранады в 1433 году, оставил здесь двух сыновей, Абуль Касима и Редуана, и дочь Сетимериен.

They always enjoyed a distinguished rank in Granada, from their royal descent by the mother’s side, and from being connected, through the princes of Almeria, with the last and the present king.

Они занимали достойное место среди гранадской знати, будучи с материнской стороны царского происхождения и через альмерских правителей сродни как покойному, так и новому государю.

The sons had distinguished themselves by their talents and bravery, and the daughter Cetimerien was married to Cid Hiaya, grandson of King Yusef and brother-in-law of El Zagal.

Сыновья отличались даровитостью и отвагой, дочь Сетимериен была замужем за Сидом Яхья, внуком царя Юсуфа и шурином Эль Загаля.

Thus powerfully connected, it is not surprising to find Abul Cacim Venegas advanced to the post of vizier of Muley Abul Hassan, and Reduan Venegas one of his most favored generals.

Не удивительно, что Абуль Касим Венегас стал визирем Мулей Абуль Гассана, а Редуан Венегас – одним из его главных военачальников.

Their rise was regarded with an evil eye by the Abencerrages, who remembered the disasters brought upon their family, and the deaths of so many of their line, in the war fomented by the intrigues of Don Pedro, in the days of Yusef Aben Alhamar.

Их выдвижение было отнюдь не по нраву Абенсеррахам, которые помнили, сколько несчастий претерпел их род и сколько их сородичей пало во время войны, вызванной происками Дона Педро, во дни Юсуфа Абен Альгамара.

A feud had existed ever since between the Abencerrages and the house of Venegas.

С тех самых пор Абенсеррахи были во вражде с домом Венегасов.

It was soon to be aggravated by a formidable schism which took place in the royal harem.

Эту вражду вскоре усугубили нешуточные раздоры в царском гареме.

Muley Abul Hassan, in his youthful days, had married his cousin, the Princess Ayxa la Horra, daughter of his uncle, the ill-starred sultan, Muhamed the Left-handed; by her he had two sons, the eldest of whom was Boabdil, heir presumptive to the throne.

Ещё в юности Мулей Абуль Гассан женился на своей двоюродной сестре, царевне Айше ла Горра, дочери своего дяди, злосчастного султана Мухаммеда Левши; от неё у него было два сына: старший из них – Боабдил, предполагаемый наследник трона.

Unfortunately at an advanced age he took another wife, Isabella de Solis, a young and beautiful Christian captive, better known by her Moorish appellation of Zoraya; by her he had also two sons.

К несчастью, на склоне лет он взял себе вторую жену, Изабеллу де Солис, юную и прекрасную пленницу-христианку, более известную под своим мавританским именем Зорайя; от неё у него тоже было два сына.

Two factions were produced in the palace by the rivalry of the sultanas, who were each anxious to secure for their children the succession to the throne.

Раздоры во дворце породило соперничество двух цариц, каждая из которых прочила в наследники своих сыновей.

Zoraya was supported by the vizier Abul Cacim Venegas, his brother Reduan Venegas, and their numerous connections, partly through sympathy with her as being, like themselves, of Christian lineage, and partly because they saw she was the favorite of the doting monarch.

Зорайю поддерживали визирь Абуль Касим Венегас, его брат Редуан Венегас и их многочисленная и влиятельная родня: отчасти потому, что она, подобно им, была из христиан, отчасти же, видя, что стареющий монарх в ней души не чает.

The Abencerrages, on the contrary, rallied round the sultana Ayxa; partly through hereditary opposition to the family of Venegas, but chiefly, no doubt, through a strong feeling of loyalty to her as daughter of Muhamed Alhayzari, the ancient benefactor of their line.

Абенсеррахи, напротив, стояли за царицу Айшу, отчасти по наследственной неприязни к роду Венегасов, но главным образом, конечно, потому, что она была дочерью Мухаммеда Эль Хайзари, давнего благодетеля их рода.

The dissensions of the palace went on increasing.

Дворцовые раздоры все углублялись.

Intrigues of all kinds took place, as is usual in royal palaces.

Как это обычно бывает при царском дворе, в ход пошли всевозможные интриги.

Suspicions were artfully instilled in the mind of Muley Abul Hassan that Ayxa was engaged in a plot to depose him and put her son Boabdil on the throne.

Мулей Абуль Гассана искусно навели на подозрение, что Айша устроила заговор, желая свергнуть его и посадить на трон своего сына Боабдила.

In his first transports of rage he confined them both in the Tower of Comares, threatening the life of Boabdil.

В первом приступе гнева он заточил обоих в башню Комарес, угрожая Боабдилу казнью.

At dead of night the anxious mother lowered her son from a window of the tower by the scarfs of herself and her female attendants; and some of her adherents, who were in waiting with swift horses, bore him away to the Alpuxarras.

Глухой ночью встревоженная мать с помощью служанок спустила своего сына из окна на связанных шалях; внизу его приняли верные люди и умчали на быстрых конях в горы Альпухарры.

It is this imprisonment of the sultana Ayxa which possibly gave rise to the fable of the queen of Boabdil being confined by him in a tower to be tried for her life.

Вероятно, это заточение султанши и породило легенду о том, как Боабдил держал свою супругу в башне, намереваясь казнить её.

No other shadow of a ground exists for it, and here we find the tyrant jailer was his father, and the captive sultana his mother.

Ничего иного в подобном роде не было, в этом же случае, как видим, деспотом-тюремщиком оказывается отец Боабдила, а узницей-султаншей – его мать.

The massacre of the Abencerrages in the halls of the Alhambra is placed by some about this time, and attributed also to Muley Abul Hassan, on suspicion of their being concerned in the conspiracy.

Некоторые историки относят к этому времени избиение Абенсеррахов и приписывают его тому же Мулей Абуль Гассану, подозревавшему их в причастности к заговору.

The sacrifice of a number of the cavaliers of that line is said to have been suggested by the vizier Abul Cacim Venegas, as a means of striking terror into the rest.

Говорят, будто визирь Абуль Касим Венегас предложил истребить побольше рыцарей этого рода, дабы вселить страх в остальных.

If such were really the case, the barbarous measure proved abortive.

Если дело и вправду было так, то это злодеяние цели не достигло.

The Abencerrages continued intrepid, as they were loyal, in their adherence to the cause of Ayxa and her son Boabdil, throughout the war which ensued, while the Venegas were ever foremost in the ranks of Muley Abul Hassan and El Zagal.

Абенсеррахи не дрогнули и, оставшись верны Айше и сыну её Боабдилу, сражались на их стороне в новой войне за престолонаследие; Венегасы же были в первых рядах сторонников Мулей Абуль Гассана и Эль Загаля.

The ultimate fortunes of these rival families is worthy of note.

Стоит упомянуть о том, как сложилась дальнейшая судьба этих двух соперничавших родов.

The Venegas, in the last struggle of Granada, were among those who submitted to the conquerors, renounced the Moslem creed, returned to the faith from which their ancestor had apostatized, were rewarded with offices and estates, intermarried with Spanish families, and have left posterity among the nobles of the land.

Когда разразились последние битвы за Гранаду, Венегасы были среди тех, кто покорился завоевателям: они отреклись от мусульманства, вернувшись к религии, которой когда-то изменил их предок, получили в награду имения и должности, переженились на испанках, и потомков их можно найти среди нынешней испанской знати.

The Abencerrages remained true to their faith, true to their king, true to their desperate cause, and went down with the foundering wreck of Moslem domination, leaving nothing behind them but a gallant and romantic name in history.

Абенсеррахи избрали верность своей религии, своему государю, своему обреченному знамени – и погибли при крушении последнего мусульманского царства в Испании, оставив по себе лишь гордое, овеянное преданиями имя.

In this historical outline, I trust I have shown enough to put the fable concerning Boabdil and the Abencerrages in a true light.

Надеюсь, в этом историческом очерке сказано достаточно, чтобы нелепая басня о Боабдиле и Абенсеррахах предстала в истинном свете.

The story of the accusation of his queen, and his cruelty to his sister, are equally void of foundation.

Столь же безосновательны и россказни о его заточённой супруге и жестоко униженной сестре.

In his domestic relations he appears to have been kind and affectionate.

Он, по-видимому, был добр и заботлив к своим домашним.

History gives him but one wife, Morayma, the daughter of the veteran alcayde of Loxa, old Aliatar, famous in song and story for his exploits in border warfare; and who fell in that disastrous foray into the Christian lands in which Boabdil was taken prisoner. Morayma was true to Boabdil throughout all his vicissitudes.

История свидетельствует, что у него была всего одна жена, Морайма, дочь сурового правителя Лохи, старого Алиатара, прославленного в песнях и сказаниях своими пограничными подвигами; он пал в той злосчастной вылазке на христианские земли, когда был взят в плен и сам Боабдил.

When he was dethroned by the Castilian monarchs, she retired with him to the petty domain allotted him in the valleys of the Alpuxarras.

Морайма вынесла с Боабдилом все превратности его судьбы. Когда кастильские государи лишили его трона, она безропотно последовала за ним в крохотный удел, оставленный ему в Альпухаррской долине.

It was only when (dispossessed of this by the jealous precautions and subtle chicanery of Ferdinand, and elbowed, as it were, out of his native land) he was preparing to embark for Africa, that her health and spirits, exhausted by anxiety and long suffering, gave way, and she fell into a lingering illness aggravated by corroding melancholy.

Ревнивые придирки и тонкие ухищрения Фердинанда лишили его и этого последнего клочка родной земли, с которой его словно вытолкали. И только когда Боабдил готовился отплыть в Африку, телесные и духовные силы его супруги, подорванные тревогами и горестями, истощились: она тяжко занемогла, и болезнь её усугублялась безутешной скорбью.

Boabdil was constant and affectionate to her to the last; the sailing of the ships was delayed for several weeks, to the great annoyance of the suspicious Ferdinand.

Боабдил нежно ухаживал за нею до её последнего часа; отплытие кораблей отложили на несколько недель, к великому раздражению подозрительного Фердинанда.

At length Morayma sank into the grave, evidently the victim of a broken heart, and the event was reported to Ferdinand by his agent as one propitious to his purposes, removing the only obstacle to the embarkation of Boabdil.

Наконец Морайма умерла – по-видимому, от разрыва сердца, и соглядатаи Фердинанда тут же сообщили ему об этом: устранилось последнее препятствие к отплытию Боабдила.

MEMENTOS OF BOABDIL

Памятники царствования Боабдила

While my mind was still warm with the subject of the unfortunate Boabdil, I set forth to trace the mementos of him still existing in this scene of his sovereignty and misfortunes.

Ещё не остыв к изысканиям о судьбе несчастного Боабдила, я принялся выяснять, что напоминает о нем здесь, где он был царём и где утратил царство.

In the Tower of Comares, immediately under the Hall of Ambassadors, are two vaulted rooms, separated by a narrow passage; these are said to have been the prisons of himself and his mother, the virtuous Ayxa la Horra; indeed, no other part of the tower would have served for the purpose.

В башне Комарес под Посольским Чертогом есть два сводчатых покоя, разделённых узким коридором: говорят, они и служили узилищем Боабдила и его матери, благородной Айши ла Горра; в самом деле, другого пригодного для такой цели места в башне нет.

The external walls of these chambers are of prodigious thickness, pierced with small windows secured by iron bars.

Наружные стены этих покоев неимоверной толщины, их пронизывают крохотные зарешечённые оконца.

A narrow stone gallery, with a low parapet, extends along three sides of the tower just below the windows, but at a considerable height from the ground.

С трёх сторон башни, прямо под окнами, но от земли довольно высоко, проходит узенькая каменная галерея с низким парапетом.

From this gallery, it is presumed, the queen lowered her son with the scarfs of herself and her female attendants during the darkness of the night to the hillside, where some of his faithful adherents waited with fleet steeds to bear him to the mountains.

Должно быть, с этой галереи царица и опускала своего сына на связанных шалях в ночную тьму, где его приняли верные слуги на быстрых скакунах и увезли в горы.

Between three and four hundred years have elapsed, yet this scene of the drama remains almost unchanged.

С тех пор минуло больше трехсот лет, но сцена этой драмы осталась почти неизменной.

As I paced the gallery, my imagination pictured the anxious queen leaning over the parapet, listening, with the throbbings of a mother’s heart, to the last echoes of the horses’ hoofs as her son scoured along the narrow valley of the Darro.

Я прошёлся по галерее, и воображение рисовало мне взволнованную царицу, как она склонилась над парапетом и с трепетом материнского сердца прислушивается к замирающему стуку копыт лошадей, уносящих её сына узкой долиною Дарро.

I next sought the gate by which Boabdil made his last exit from the Alhambra, when about to surrender his capital and kingdom.

Я стал искать ворота, которыми Боабдил в последний раз выехал из Альгамбры, сдавая свою столицу и царство.

With the melancholy caprice of a broken spirit, or perhaps with some superstitious feeling, he requested of the Catholic monarchs that no one afterwards might be permitted to pass through it.

То ли одержимый печальной прихотью сокрушённого духа, а может быть, из какого-то суеверного чувства он попросил у католических государей, чтобы сквозь эти ворота больше никто не прошёл.

His prayer, according to ancient chronicles, was complied with, through the sympathy of Isabella, and the gate was walled up.

Как гласит летопись, сочувственная Изабелла вняла его просьбе, и ворота были замурованы .

I inquired for some time in vain for such a portal; at length my humble attendant, Mateo Ximenes, said it must be one closed up with stones, which, according to what he had heard from his father and grandfather, was the gateway by which King Chico had left the fortress.

Какое-то время я безуспешно разузнавал, где эти ворота; наконец мой скромный помощник Матео Химе-нес догадался, что это, наверно, те, которые завалены камнями; а он слышал от своего отца и дяди, что как раз из них царь Чико выехал из крепости.

There was a mystery about it, and it had never been opened within the memory of the oldest inhabitant.

Место это странное, и, сколько помнят старожилы, прохода здесь никогда не было.

He conducted me to the spot.

Он отвёл меня к этому странному месту.

The gateway is in the centre of what was once an immense pile, called the Tower of the Seven Floors ( la Torre de los siete suelos ).

Ворота когда-то находились посреди громадного строения под названием Семиярусная Башня (la Torre de los Siete Suelos).

It is famous in the neighborhood as the scene of strange apparitions and Moorish enchantments.

Окрест идёт молва, что здесь водятся призраки и наложено мавританское заклятье.

According to Swinburne the traveller, it was originally the great gate of entrance.

Согласно путешественнику Суинберну, изначально это были главные ворота.

The antiquaries of Granada pronounce it the entrance to that quarter of the royal residence where the king’s body-guards were stationed.

Знатоки Гранады, однако, утверждают, что они вели в ту часть царского обиталища, где размещались телохранители.

It therefore might well form an immediate entrance and exit to the palace; while the grand Gate of Justice served as the entrance of state to the fortress.

Таким образом, они прямо вводили во дворец и выводили из него, а большие Врата Правосудия служили парадным входом в крепость.

When Boabdil sallied by this gate to descend to the Vega, where he was to surrender the keys of the city to the Spanish sovereigns, he left his vizier Aben Comixa to receive, at the Gate of Justice, the detachment from the Christian army and the officers to whom the fortress was to be given up.

Когда Боабдил отправился этим путём вниз, к Веге, чтобы вручить там городские ключи испанским государям, он выслал своего визиря Абен Комиху ко Вратам Правосудия навстречу отряду христианских войск и должностным лицам, которые принимали крепость во владение.

The once redoubtable Tower of the Seven Floors is now a mere wreck, having been blown up with gunpowder by the French, when they abandoned the fortress.

От былой семиярусной громады теперь осталась груда развалин: её взорвали французы, когда покидали крепость.

Great masses of the wall lie scattered about, buried in luxuriant herbage, or overshadowed by vines and fig-trees.

Каменные глыбы разбросаны кругом среди пышной травы, виноградных лоз и фиговых деревьев.

The arch of the gateway, though rent by the shock, still remains; but the last wish of poor Boabdil has again, though unintentionally, been fulfilled, for the portal has been closed up by loose stones gathered from the ruins, and remains impassable.

Арка ворот расселась от взрыва, но уцелела; однако последнее желание Боабдила было снова невольно исполнено: проход доверху засыпало камнями.

Mounting my horse, I followed up the route of the Moslem monarch from this place of his exit.

Я сел на лошадь и поехал отсюда путём мусульманского государя.

Crossing the hill of Los Martyros, and keeping along the garden-wall of a convent bearing the same name, I descended a rugged ravine beset by thickets of aloes and Indian figs, and lined with caves and hovels swarming with gypsies.

По склону горы Лос Мартирес , вдоль садовой стены монастыря, носящего то же имя, я спустился в каменистую ложбину, густо поросшую алоем и индийскими смоквами; по краям её, в лачугах и землянках, ютилась масса цыган.

The descent was so steep and broken that I was fain to alight and lead my horse.

Спуск был так крут, что мне пришлось спешиться и повести лошадь.

By this via dolorosa poor Boabdil took his sad departure to avoid passing through the city; partly, perhaps, through unwillingness that its inhabitants should behold his humiliation; but chiefly, in all probability, lest it might cause some popular agitation.

Эта via dolorosa была избрана скорбным Боабдилом в обход города: отчасти, верно, затем, чтобы горожане не стали зрителями его позора, но главным образом, по всей вероятности, во избежание народных волнений.

For the last reason, undoubtedly, the detachment sent to take possession of the fortress ascended by the same route.

Поэтому, разумеется, и отряд, посланный занять крепость, поднимался тем же путём.

Emerging from this rough ravine, so full of melancholy associations, and passing by the puerta de los molinos (the gate of the mills), I issued forth upon the public promenade called the Prado; and pursuing the course of the Xenil, arrived at a small chapel, once a mosque, now the Hermitage of San Sebastian.

Выбравшись из этой невзрачной и унылой ложбины и проследовав через Puerta de los Molinos (Мельничные Ворота), я оказался на месте гуляний, именуемом Прадо; дорога вниз по течению Хениля привела меня к маленькой часовне святого Себастьяна, бывшей мечети.

Here, according to tradition, Boabdil surrendered the keys of Granada to King Ferdinand.

По преданию, здесь Боабдил вручил королю Фердинанду ключи Гранады.

I rode slowly thence across the Vega to a village where the family and household of the unhappy king awaited him, for he had sent them forward on the preceding night from the Alhambra, that his mother and wife might not participate in his personal humiliation, or be exposed to the gaze of the conquerors.

Я медленно поехал далее – через Вегу, к деревушке, где печального царя ожидали семья и домочадцы, высланные из Альгамбры накануне ночью, чтобы его жене и матери не пришлось разделить его унижения и чтобы уберечь их от взоров завоевателей.

Following on in the route of the melancholy band of royal exiles, I arrived at the foot of a chain of barren and dreary heights, forming the skirt of the Alpuxarra Mountains.

Следуя путём скорбной кавалькады царственных изгнанников, я подъехал к цепи угрюмых и голых холмов, образующих предгорья Альпухарры.

From the summit of one of these the unfortunate Boabdil took his last look at Granada; it bears a name expressive of his sorrows, La Cuesta de las Lagrimas (the hill of tears).

С вершины одного из них злополучный Боабдил прощальным взором окинул Гранаду: он носит выразительное название la Cuesta de las Lagrimas (Слёзный Холм).

Beyond it, a sandy road winds across a rugged cheerless waste, doubly dismal to the unhappy monarch, as it led to exile.

За ним песчаная дорога вьётся по безотрадной каменистой пустыне; дорога вдвойне скорбная для безутешного государя, ибо она вела на чужбину.

I spurred my horse to the summit of a rock, where Boabdil uttered his last sorrowful exclamation, as he turned his eyes from taking their farewell gaze:

Я пришпорил лошадь и въехал на вершину скалы, где у Боабдила вырвалось последнее горькое восклицание, когда он отвёл глаза от прощального зрелища:

it is still denominated el ultimo suspiro del Moro (the last sigh of the Moor).

скала и поныне называется el Ultimo Suspiro del Мого (Прощальный Вздох Мавра).

Who can wonder at his anguish at being expelled from such a kingdom and such an abode?

Удивительно ли это горе изгнанника, лишенного такого царства и такого крова?

With the Alhambra he seemed to be yielding up all the honors of his line, and all the glories and delights of life.

С Альгамброй он словно терял и честь своего рода, и все радости и утехи жизни.

It was here, too, that his affliction was embittered by the reproach of his mother, Ayxa, who had so often assisted him in times of peril, and had vainly sought to instil into him her own resolute spirit.

И стало ему ещё горше от укоризны матери, Айши, которая так часто была ему опорой в грозные дни и тщетно пыталась сообщить сыну толику своей неукротимости.

“You do well,” said she, “to weep as a woman over what you could not defend as a man”; a speech savoring more of the pride of the princess than the tenderness of the mother.

«Стыдись, – сказала она, – ты плачешь, как женщина, над тем, что не сумел защитить, как мужчина». В словах этих слышна царственная горделивость и нет материнской нежности.

When this anecdote was related to Charles V., by Bishop Guevara, the emperor joined in the expression of scorn at the weakness of the wavering Boabdil.

Когда епископ Гевара рассказал об этом Карлу V, император тоже выразил презрение к слабости и малодушию Боабдила.

“Had I been he, or he been I,” said the haughty potentate, “I would rather have made this Alhambra my sepulchre than have lived without a kingdom in the Alpuxarra.”

«Будь я на его месте, – сказал этот высокомерный властелин, – я бы скорее сделал Альгамбру своей гробницей, чем стал бы жить, утратив царство, в горном захолустье Альпухарры».

How easy it is for those in power and prosperity to preach heroism to the vanquished!

Как легко с вершин славы и успеха проповедовать героизм побеждённым!

how little can they understand that life itself may rise in value with the unfortunate, when naught but life remains!

и как при этом невдомёк, что жизнь возрастает в цене для несчастливых, которым не оставлено ничего, кроме жизни!

Slowly descending the “Hill of Tears,” I let my horse take his own loitering gait back to Granada, while I turned the story of the unfortunate Boabdil over in my mind.

Медленно спустившись со Слёзного Холма, я предоставил лошади брести в Гранаду своим неспешным ходом, а сам тем временем на разные лады обдумывал историю злополучного Боабдила.

In summing up the particulars, I found the balance inclining in his favor.

Взвесив в уме все частности, я пришёл к выводу в его пользу.

Throughout the whole of his brief, turbulent, and disastrous reign, he gives evidence of a mild and amiable character.

Во время своего недолгого, бурного и бедственного царствования он неизменно сохранял кротость и добродушие.

He, in the first instance, won the hearts of his people by his affable and gracious manners; he was always placable, and never inflicted any severity of punishment upon those who occasionally rebelled against him.

Недаром он полюбился народу своим мягким и дружелюбным обычаем; он был незлобив и никогда не обрушивал жестоких кар на мятежных подданных.

He was personally brave; but wanted moral courage; and, in times of difficulty and perplexity, was wavering and irresolute.

Он был храбр, но ему недоставало нравственной твёрдости: в тяжкие и смутные времена он обнаруживал сомнения и колебания.

This feebleness of spirit hastened his downfall, while it deprived him of that heroic grace which would have given grandeur and dignity to his fate, and rendered him worthy of closing the splendid drama of the Moslem domination in Spain.

Это слабодушие ускорило события; из-за него Боабдил лишен того героического ореола, который придал бы судьбе его суровую величавость и сделал бы её достойным завершением пышной драмы мусульманского владычества в Испании.

PUBLIC FÊTES OF GRANADA

Гранадские празднества

My devoted squire and whilom ragged cicerone Mateo Ximenes had a poor-devil passion for fêtes and holidays, and was never so eloquent as when detailing the civil and religious festivals at Granada.

Мой бывший оборванный чичероне, а ныне преданный оруженосец Матео Хименес отличался пристрастием простолюдина к праздникам и торжествам, и, когда он расписывал гражданские и религиозные празднества в Гранаде, красноречию его не было удержу.

During the preparations for the annual Catholic fête of Corpus Christi, he was in a state of incessant transition between the Alhambra and the subjacent city, bringing me daily accounts of the magnificent arrangements that were in progress, and endeavoring, but in vain, to lure me down from my cool and airy retreat to witness them.

Перед ежегодным католическим праздником Тела Христова он беспрестанно сновал между Альгамброй и городом, каждый день принося вести о том, какие идут небывалые приготовления, и тщетно пытаясь сманить меня вниз из моей прохладной и просторной обители.

At length, on the eve of the eventful day, I yielded to his solicitations and descended from the regal halls of the Alhambra under his escort, as did of yore the adventure-seeking Haroun Alraschid under that of his Grand Vizier Giaffar.

Наконец в самый канун торжественного дня я поддался на его уговоры и, покинув царские покои Альгамбры, спустился вместе с ним в город, как некогда искатель приключений Гарун Альрашид со своим великим визирем Джафаром.

Though it was yet scarce sunset, the city gates were already thronged with the picturesque villagers of the mountains, and the brown peasantry of the Vega.

Хотя солнце только садилось, городские ворота уже запрудила толпа живописных горцев и смуглых крестьян с Беги.

Granada has ever been the rallying-place of a great mountainous region, studded with towns and villages.

Гранада всегда была местом встреч уроженцев обширного горного района, усеянного городками и селеньицами.

Hither, during the Moorish domination, the chivalry of this region repaired, to join in the splendid and semi-warlike fêtes of the Vivarrambla, and hither the élite of its population still resort to join in the pompous ceremonials of the Church.

Во времена мавров сюда стекались витязи гор, чтобы принять участие в блестящих и воинственных празднествах на площади Виваррамбла; и ньше, как встарь, съезжается оттуда цвет селений – для участия в пышных церковных церемониях.

Indeed, many of the mountaineers from the Alpuxarras and the Sierra de Ronda, who now bow to the cross as zealous Catholics, bear the stamp of their Moorish origin, and are indubitable descendants of the fickle subjects of Boabdil.

Кстати, многие горцы из Альпухарры и Сьерра де Ронды, поклоняющиеся кресту как ревностные католики, – явно мавританской крови, несомненные потомки переменчивых подданных Боабдила.

Under the guidance of Mateo, I made my way through streets already teeming with a holiday population, to the square of the Vivarrambla, that great place for tilts and tourneys so often sung in the Moorish ballads of love and chivalry.

Следом за Матео я продвигался по улицам в предпраздничной сутолоке площади Виваррамбла, излюбленному месту состязаний и турниров, воспетому в мавританских балладах о любви и рыцарских подвигах.

A gallery or arcade of wood had been erected along the sides of the square, for the grand religious procession of the following day.

Площадь была обнесена галереей, или деревянными аркадами, для завтрашней большой церковной процессии.

This was brilliantly illuminated for the evening as a promenade; and bands of music were stationed on balconies on each of the four façades of the square.

Сейчас она сверкала огнями вечернего гулянья, и на балконах со всех четырёх сторон площади играли музыканты.

All the fashion and beauty of Granada, all of its population of either sex that had good looks or fine clothes to display, thronged this arcade, promenading round and round the Vivarrambla.

Весь блеск и краса Гранады были выставлены напоказ: все её обитатели обоего пола, которые могли похвастать внешностью или нарядами, заполнили галерею, снова и снова обходя Виваррамблу.

Here, too, were the Majos and Majas , the rural beaux and belles, with fine forms, flashing eyes, and gay Andalusian costumes; some of them from Ronda itself, that stronghold of the mountains, famous for contrabandistas, bullfighters, and beautiful women.

Здесь были также majos и majas, деревенские щёголи и щеголихи, изящно сложенные, быстроглазые, в ярких андалузских костюмах – иные родом из самой Ронды, этой горной твердыни, славной своими контрабандистами, тореадорами и красавицами.

While this gay but motley throng kept up a constant circulation in the gallery, the centre of the square was occupied by the peasantry from the surrounding country; who made no pretensions to display, but came for simple, hearty enjoyment.

Нарядная и разношерстная толпа кружила по галерее, а середину площади занимали окрестные крестьяне; не собираясь красоваться, они приехали попросту от души повеселиться. На площади места свободного не оставалось; семьи и соседи сбивались вместе, словно цыганские таборы:

The whole square was covered with them; forming separate groups of families and neighborhoods, like gypsy encampments, some were listening to the traditional ballad drawled out to the tinkling of the guitar; some were engaged in gay conversation; some were dancing to the click of the castanet. As I threaded my way through this teeming region with Mateo at my heels, I passed occasionally some rustic party, seated on the ground, making a merry though frugal repast.

одни внимали заунывному напеву старинных баллад под треньканье гитары, другие шутливо беседовали, третьи танцевали под щелканье кастаньет, Матео шёл за мной по пятам, а я пробирался среди этого многолюдства, то и дело минуя какую-нибудь деревенскую компанию, рассевшуюся кружком и весело вкушающую нехитрый ужин.

If they caught my eye as I loitered by, they almost invariably invited me to partake of their simple fare.

Если я встречался с кем-нибудь глазами, меня почти всякий раз приглашали откушать что бог послал.

This hospitable usage, inherited from their Moslem invaders, and originating in the tent of the Arab, is universal throughout the land, and observed by the poorest Spaniard.

Это гостеприимство, наследие мусульман-завоевателей, царит здесь повсеместно, и закон его блюдёт самый бедный испанец.

As the night advanced, the gayety gradually died away in the arcades; the bands of music ceased to play, and the brilliant crowd dispersed to their homes.

С наступлением ночи шум гулянья на аркадах постепенно утих; музыканты перестали играть, и пёстрая толпа разбрелась по домам.

The centre of the square still remained well peopled, and Mateo assured me that the greater part of the peasantry, men, women, and children, would pass the night there, sleeping on the bare earth beneath the open canopy of heaven.

А посреди площади было по-прежнему людно, и Матео заверил меня, что большая часть крестьян, мужчины, женщины и дети, будут ночевать прямо здесь, на голой земле, под открытым небом.

Indeed, a summer night requires no shelter in this favored climate; and a bed is a superfluity which many of the hardy peasantry of Spain never enjoy, and which some of them affect to despise.

И то сказать: в здешнем благословенном климате летней ночью кров не обязателен, а такого излишества, как кровать, многие неприхотливые испанские крестьяне в жизни не знали; в иных оно даже возбуждает презренье.

The common Spaniard wraps himself in his brown cloak, stretches himself on his manta or mule-cloth, and sleeps soundly, luxuriously accommodated if he can have a saddle for a pillow.

Простой испанец заворачивается в свой бурый плащ, укладывается на манту-попону и крепко засыпает – роскошествуя сполна, если у него есть к тому же седло под голову.

In a little while the words of Mateo were made good; the peasant multitude nestled down on the ground to their night’s repose, and by midnight the scene on the Vivarrambla resembled the bivouac of an army.

Вскоре все сделалось по слову Матео – крестьяне разлеглись на земле, и к полуночи площадь Виваррамбла напоминала армейский бивуак.

The next morning, accompanied by Mateo, I revisited the square at sunrise.

На следующее утро я в сопровождении Матео явился на площадь к восходу солнца.

It was still strewed with groups of sleepers:

Там и сям ещё спали:

some were reposing from the dance and revel of the evening; others, who had left their villages after work on the preceding day, having trudged on foot the greater part of the night, were taking a sound sleep to freshen themselves for the festivities of the day.

одни отдыхали от вечернего пляса и веселья, другие, отправившиеся сюда из дальних деревень накануне после работы и прошагавшие ночь напролёт, отсыпались перед торжественным днём.

Numbers from the mountains, and the remote villages of the plain, who had set out in the night, continued to arrive with their wives and children.

Ночные путники – горцы и жители дальних деревень равнины, с жёнами и детьми, – все подходили и подходили.

All were in high spirits; greeting each other and exchanging jokes and pleasantries.

Все были радостны и приветливы: перекидывались шутками, обменивались любезностями.

The gay tumult thickened as the day advanced.

День разгорался, и весёлый гвалт нарастал.

Now came pouring in at the city gates, and parading through the streets, the deputations from the various villages, destined to swell the grand procession.

Сквозь городские ворота парадом по улице прошли депутации разных деревень, будущие участники большой процессии.

These village deputations were headed by their priests, bearing their respective crosses and banners, and images of the blessed Virgin and of patron saints; all which were matters of great rivalship and jealousy among the peasantry.

Депутации во главе со священниками несли свои кресты и хоругви, статуи Приснодевы и святых заступников, предметы соперничества и сугубой ревности.

It was like the chivalrous gatherings of ancient days, when each town and village sent its chiefs, and warriors, and standards, to defend the capital, or grace its festivities.

Это походило на стародавние времена, когда каждый город и деревня высылали своих старейшин, воинов и стяги – для защиты столицы или участия в столичном празднестве.

At length all these various detachments congregated into one grand pageant, which slowly paraded round the Vivarrambla, and through the principal streets, where every window and balcony was hung with tapestry.

Наконец все эти людские ручейки слились в едином Шествии, которое медленно обошло Виваррамблу и главные улицы, где из каждого окна и с каждого балкона свисали полотнища.

In this procession were all the religious orders, the civil and military authorities, and the chief people of the parishes and villages:

В процессии участвовали все монашеские ордена, гражданские и военные власти, старейшины приходов и деревень:

every church and convent had contributed its banners, its images, its relics, and poured forth its wealth for the occasion.

всякая церковь и всякий монастырь красовались своими хоругвями, образами, реликвиями, все выставили на обозрение свои богатства.

In the centre of the procession walked the archbishop, under a damask canopy, and surrounded by inferior dignitaries and their dependants.

В центре процессии шёл архиепископ под дамасским балдахином, окружённый младшими сановниками и их свитой.

The whole moved to the swell and cadence of numerous bands of music, and, passing through the midst of a countless yet silent multitude, proceeded onward to the cathedral.

Под раскаты музыки множества оркестров продвигалось шествие, оно прорезало бесчисленную и все же безмолвную толпу и направилось к собору.

I could not but be struck with the changes of times and customs, as I saw this monkish pageant passing through the Vivarrambla, the ancient seat of Moslem pomp and chivalry.

Я поневоле задумался о смене времени и обычаев, наблюдая, как эта католическая процессия обходила Виваррамблу, древнее мусульманское ристалище.

The contrast was indeed forced upon the mind by the decorations of the square.

Вопиющую несхожесть усугубляло убранство площади.

The whole front of the wooden gallery erected for the procession, extending several hundred feet, was faced with canvas, on which some humble though patriotic artist had painted, by contract, a series of the principal scenes and exploits of the Conquest, as recorded in chronicle and romance.

Вдоль всей деревянной галереи длиною в несколько сот футов, воздвигнутой ради процессии, был натянут холст, на котором некий безвестный, но пылкий художник изобразил, как ему было велено, главные сцены и подвиги времён Покорения согласно с летописями и песнями.

It is thus the romantic legends of Granada mingle themselves with everything, and are kept fresh in the public mind.

Таким-то образом романтические предания Гранады мешаются с жизнью и постоянно освежаются в народной памяти.

As we wended our way back to the Alhambra, Mateo was in high glee and garrulous vein.

По дороге назад, в Альгамбру, Матео непрестанно восторгался и неумолчно болтал.

“Ah, Señor,” exclaimed he, “there is no place in all the world like Granada for grand ceremonies ( funciones grandes ); a man need spend nothing on pleasure here, it is all furnished him gratis.”

«Ах, сеньор, – восклицал он, – где ещё в мире бывают такие пышные церемонии (funciones grandes), как в Гранаде? И ни гроша не нужно тратить, все удовольствия даром! Pero, el D

Pero, el dia de la Toma! Ah, Señor! el dia de la Toma!

Dпa de la Toma! Ah, senor! El D

“But the day of the Taking!

Dоa de la Toma! (Но День взятия!

ah, Señor the day of the Taking!”—

Ах, сеньор, День взятия!)»

!”—that was the great day which crowned Mateo’s notions of perfect felicity.

Уж прекраснее этого дня Матео и представить не мог. D

The Dia de la Toma, I found, was the anniversary of the capture or taking possession of Granada by the army of Ferdinand and Isabella.

Dоa de la Toma, как я выяснил, – это годовщина захвата или вступления в Гранаду войска Фердинанда и Изабеллы.

On that day, according to Mateo, the whole city is abandoned to revelry.

В этот день, если верить Матео, весь город только и делает, что ликует.

The great alarm-bell on the watch-tower of the Alhambra ( la Torre de la vela ) sends forth its clanging peals from morn till night; the sound pervades the whole Vega, and echoes along the mountains, summoning the peasantry from far and near to the festivities of the metropolis.

Большой призывный колокол на дозорной башне Альгамбры (la Torre dе la Vela) раскатисто звонит с утра до вечера; звон его разносится по всей Веге и отдается в горах, сзывая ближних и дальних крестьян на столичное празднество.

“Happy the damsel,” says Mateo, “who can get a chance to ring that bell; it is a charm to insure a husband within the year.”

«Счастье той девице, – говорит Матео, – которой достанется тогда ударить в колокол: не пройдёт и года, как она непременно выйдет замуж!»

Throughout the day the Alhambra is thrown open to the public.

Весь день Альгамбра открыта для посетителей.

Its halls and courts, where the Moorish monarchs once held sway, resound with the guitar and castanet, and gay groups, in the fanciful dresses of Andalusia, perform their traditional dances inherited from the Moors.

В её чертогах и покоях, где когда-то владычествовали мавританские государи, звучат гитары и кастаньеты, и весёлые компании в затейливых андалузских нарядах исполняют свои старинные танцы, унаследованные от мавров.

A grand procession, emblematic of the taking possession of the city, moves through the principal streets.

Пышная процессия, изображающая вступление в город, проходит по главным улицам.

The banner of Ferdinand and Isabella, that precious relic of the Conquest, is brought forth from its depository, and borne in triumph by the Alferez mayor, or grand standard-bearer.

Хоругвь Фердинанда и Изабеллы, эту драгоценную реликвию времён Покорения, изымают из хранилища; её торжественно проносит Alferez mayor, то есть главный знаменосец.

The portable camp-altar, carried about with the sovereigns in all their campaigns, is transported into the chapel royal of the cathedral, and placed before their sepulchre, where their effigies lie in monumental marble.

Походный алтарь, который возили за государями во всех их войнах, переносят в королевскую часовню собора и ставят перед гробницей, на которой высечены из мрамора их изображения.

High mass is then performed in memory of the Conquest; and at a certain part of the ceremony the Alferez mayor puts on his hat, and waves the standard above the tomb of the conquerors.

Затем в память Покорения совершается торжественная месса; посреди церемонии Alferez mayor надевает шляпу и помавает хоругвью над гробницей завоевателей.

A more whimsical memorial of the Conquest is exhibited in the evening at the theatre. A popular drama is performed, entitled AVE MARIA, turning on a famous achievement of Hernando del Pulgar, surnamed “el de las Hazañas” (he of the exploits), a madcap warrior, the favorite hero of the populace of Granada.

Более любопытным манером поминают Покорение вечером на театре, разыгрывая народную драму под названием «Аве Мария», в которой представлен знаменитый подвиг Эрнандо дель Пульгара, прозванного Доблестным (el de las Hazanas), отважного воина, любимого героя гранадского простонародья.

During the time of the siege, the young Moorish and Spanish cavaliers vied with each other in extravagant bravadoes.

Во время осады молодые мавританские и испанские рыцари щеголяли друг перед другом отчаянными выходками.

On one occasion this Hernando del Pulgar, at the head of a handful of followers, made a dash into Granada in the dead of the night, nailed the inscription of AVE MARIA with his dagger to the gate of the principal mosque, a token of having consecrated it to the Virgin, and effected his retreat in safety.

И вот как-то раз Эрнандо дель Пульгар с приятелями ворвался середь ночи в Гранаду, рукояткой кинжала прибил к воротам главной мечети дощечку с текстом молитвы Приснодеве и беспрепятственно ускакал из города.

While the Moorish cavaliers admired this daring exploit, they felt bound to resent it.

Мавританские витязи были в восторге от этого дерзновенного подвига, однако ж надлежало его превзойти.

On the following day, therefore, Tarfé, one of the stoutest among them, paraded in front of the Christian army, dragging the tablet bearing the sacred inscription AVE MARIA, at his horse’s tail.

И поэтому на следующий день славный отвагою Тарфе проскакал перед христианскими войсками, волоча дощечку со священным надписаньем «Аве Мария» на хвосте коня.

The cause of the Virgin was eagerly vindicated by Garcilaso de la Vega, who slew the Moor in single combat, and elevated the tablet in devotion and triumph at the end of his lance.

За Приснодеву радостно постоял Гарсиласо де ла Вега, который убил мавра в поединке и поднял на острие копья обретённую дощечку – в знак радости и торжества.

The drama founded on this exploit is prodigiously popular with the common people.

Драма об этом подвиге невероятно популярна среди простонародья.

Although it has been acted time out of mind, it never fails to draw crowds, who become completely lost in the delusions of the scene. When their favorite Pulgar strides about with many a mouthy speech, in the very midst of the Moorish capital, he is cheered with enthusiastic bravos; and when he nails the tablet to the door of the mosque, the theatre absolutely shakes with the thunders of applause.

Хотя её представляют с незапамятных времён, она по-прежнему привлекает толпы, самозабвенно упивающиеся зрелищем.

On the other hand, the unlucky actors who figure in the part of the Moors, have to bear the brunt of popular indignation; which at times equals that of the Hero of Lamanche, at the puppet-show of Gines de Passamonte; for, when the infidel Tarfé plucks down the tablet to tie it to his horse’s tail, some of the audience rise in fury, and are ready to jump upon the stage to revenge this insult to the Virgin.

Когда их возлюбленный Пульгар преспокойно расхаживает по мавританской столице, разражаясь нескончаемыми и напыщенными речами, его поощряют восторженными кликами; а уж когда он прибивает дощечку к дверям мечети, театр прямо-таки дрожит от громовых рукоплесканий, и, напротив, тем злополучным актёрам, которые играют мавров, приходится выносить напор народного возмущения, порою донельзя сходного с поведением ламанчского рыцаря на кукольном представлении Хинеса де Пасамонте: так, когда басурман Тарфе срывает дощечку и цепляет её к лошадиному хвосту, зрители в ярости вскакивают и готовы кинуться на сцену и отплатить за оскорбление Приснодевы.

By the way, the actual lineal descendant of Hernando del Pulgar was the Marquis de Salar.

Есть, кстати, и прямой потомок Эрнандо дель Пульгара – маркиз де Салар.

As the legitimate representative of that madcap hero, and in commemoration and reward of this hero’s exploit above mentioned, he inherited the right to enter the cathedral on certain occasions, on horseback; to sit within the choir, and to put on his hat at the elevation of the host, though these privileges were often and obstinately contested by the clergy.

Как законный представитель этого шалого героя, в память и вознагражденье его вышеупомянутого подвига, он наследовал право въезжать в храм в иных случаях на лошади, сидеть в хоре и надевать шляпу при вознесении даров, хотя эти права священство постоянно и упорно оспаривает.

I met him occasionally in society; he was young, of agreeable appearance and manners, with bright black eyes, in which appeared to lurk some of the fire of his ancestors.

Я видал его в обществе: он молод, приятной наружности и хорошо воспитан; у него яркие чёрные глаза с проблеском прародительского огня.

Among the paintings in the Vivarrambla, on the fête of Corpus Christi, were some depicting, in vivid style, the exploits of the family hero.

Во время празднества Тела Христова некоторые из картин на площади Виваррамбла в пышных красках изображали подвиги их фамильного героя.

An old gray-headed servant of the Pulgars shed tears on beholding them, and hurried home to inform the marquis.

Седовласый слуга Пульгаров прослезился, увидев их, и поспешил домой обрадовать маркиза.

The eager zeal and enthusiasm of the old domestic only provoked a light laugh from his young master; whereupon, turning to the brother of the marquis, with that freedom allowed in Spain to old family servants, “Come, Señor,” cried he, “you are more considerate than your brother; come and see your ancestor in all his glory!”

Восторг и ликованье престарелого домочадца вызвали у его молодого хозяина лёгкую усмешку; тогда тот, повернувшись к брату маркиза, со свободою в обращении с господами, какую позволяют себе в Испании старые слуги, воскликнул: «Пойдите, сеньор, вы рассудительнее брата, пойдите и взгляните на своего предка во всем блеске и славе его!»

In emulation of this great Dia de la Toma of Granada, almost every village and petty town of the mountains has its own anniversary, commemorating, with rustic pomp and uncouth ceremonial, its deliverance from the Moorish yoke.

В подражание великому гранадскому Дню взятия почти во всякой деревне и городке празднуют собственную годовщину, отмечая, по-деревенски пышно и незатейливо, избавление от мавританского ига.

On these occasions, according to Mateo, a kind of resurrection takes place of ancient armor and weapons; great two-handed swords, ponderous arquebuses with matchlocks, and other warlike relics, treasured up from generation to generation, since the time of the Conquest; and happy the community that possesses some old piece of ordnance, peradventure one of the identical lombards used by the conquerors; it is kept thundering along the mountains all day long, provided the community can afford sufficient expenditure of powder.

По такому случаю, говорит Матео, на свет божий являются старинные доспехи и оружие: тяжкие двуручные мечи, увесистые аркебузы с фитильными замками и другое воинское снаряжение, сберегавшееся из рода в род со времён покорения Гранады; и благо тем, которые сберегли какое-нибудь старое оружие, положим, пушку-ломбарду вроде той, из какой стреляли завоеватели; она день-деньской бухает где-нибудь в горах, хватило бы только пороху.

In the course of the day a kind of warlike drama is enacted.

На протяжении дня разыгрывается воинственное действо.

Some of the populace parade the streets, fitted out with the old armor, as champions of the faith. Others appear dressed up as Moorish warriors.

Одни прохаживаются по улицам в древних доспехах, как заступники веры, другие одеваются мавританскими витязями.

A tent is pitched in the public square, inclosing an altar with an image of the Virgin.

Посреди площади ставят шатер, внутри которого – алтарь с изображением богоматери.

The Christian warriors approach to perform their devotions; the infidels surround the tent to prevent their entrance; a mock fight ensues; the combatants sometimes forget that they are merely playing a part, and dry blows of grievous weight are apt to be exchanged.

Христианские воины приближаются, дабы поклониться алтарю; басурманы окружают шатер, дабы им помешать: происходит шуточная битва, в которой бойцы порою забывают, что дело не всерьёз, и норовят обменяться хоть несмертельными, но сокрушительными ударами.

The contest, however, invariably terminates in favor of the good cause.

Впрочем, в битве этой добро неизменно побеждает.

The Moors are defeated and taken prisoners.

Мавров одолевают и забирают в плен.

The image of the Virgin, rescued from thraldom, is elevated in triumph; a grand procession succeeds, in which the conquerors figure with great applause and vainglory; while their captives are led in chains, to the evident delight and edification of the spectators.

Торжественно воздевают вырученный из неволи образ Приснодевы, устраивается шествие, и победители выступают под приветственные клики, а пленников ведут в цепях, на радость и в поучение зрителям.

These celebrations are heavy drains on the treasuries of these petty communities, and have sometimes to be suspended for want of funds; but, when times grow better, or sufficient money has been hoarded for the purpose, they are resumed with new zeal and prodigality.

Куда как недешево обходятся эти празднества городишкам и деревушкам: иной раз их приходится и отменять за недостатком средств; но в лучшие времена или хотя бы поднакопив денег, их возобновляют с новым рвением и прежней расточительностью.

Mateo informed me that he had occasionally assisted at these fêtes and taken a part in the combats; but always on the side of the true faith; porque Señor , added the ragged descendant of the Cardinal Ximenes, tapping his breast with something of an air,—“ porque Señor, soy Christiano viejo..”

Матео сообщил мне, что не однажды бывал участником этих торжеств и сражался в подобных битвах, но всегда на стороне истинной веры; porque Senor, прибавил этот оборванный потомок кардинала Хименеса, не без заносчивости ударив себя в грудь, porque Senor, soy Cristiano viejo .

LOCAL TRADITIONS

Здешние предания

The common people of Spain have an Oriental passion for story-telling, and are fond of the marvellous.

У испанских простолюдинов – восточное пристрастие к небылицам и особый вкус ко всему чудесному:

They will gather round the doors of their cottages in summer evenings, or in the great cavernous chimney-corners of the ventas in the winter, and listen with insatiable delight to miraculous legends of saints, perilous adventures of travellers, and daring exploits of robbers and contrabandistas.

чудеса у них в большом почёте. Летними вечерами они собираются у дверей своих лачуг, а зимой – в просторных, как пещеры, очажных углах харчевен и ненасытным ухом внимают удивительным рассказам о жизни святых, об опасных приключениях странников и дерзких проделках разбойников и контрабандистов.

The wild and solitary character of the country, the imperfect diffusion of knowledge, the scarceness of general topics of conversation, and the romantic adventurous life that every one leads in a land where travelling is yet in its primitive state, all contribute to cherish this love of oral narration, and to produce a strong infusion of the extravagant and incredible.

Особность и дикость края, затруднённое распространение познаний, нехватка общих тем для разговора и романтическая, полная риска жизнь, которую всякий ведёт в стране, где путешествуют первобытным способом, – все это питает любовь к изустным преданиям и наделяет их причудливостью и невероятностью.

There is no theme, however, more prevalent and popular than that of treasures buried by the Moors; it pervades the whole country.

Самые частые и самые излюбленные – легенды о мавританских кладах; их рассказывают повсеместно.

In traversing the wild sierras, the scenes of ancient foray and exploit, you cannot see a Moorish atalaya, or watch-tower, perched among the cliffs, or beetling above its rock-built village, but your muleteer, on being closely questioned, will suspend the smoking of his cigarillo to tell some tale of Moslem gold buried beneath its foundations; nor is there a ruined alcazar in a city but has its golden tradition, handed down from generation to generation among the poor people of the neighborhood.

На пути через дикие сьерры, по местам давних набегов и стычек, стоит лишь завидеть мавританскую аталайю, дозорную башню, торчащую среди скал или нависшую над деревушкой на каменном взлобье, и обратиться с вопросом к погонщику – он вынет изо рта сигарильо и поведает вам историю о мусульманском золоте, зарытом под башенным основаньем: ни одна разрушенная городская крепость – алькасар не обделена золотым ореолом, и таковые предания из рода в род хранят окрестные бедняки. Как большинство народных вымыслов, этот тоже явился не на пустом месте.

These, like most popular fictions, have sprung from some scanty groundwork of fact. During the wars between Moor and Christian, which distracted this country for centuries, towns and castles were liable frequently and suddenly to change owners, and the inhabitants, during sieges and assaults, were fain to bury their money and jewels in the earth, or hide them in vaults and wells, as is often done at the present day in the despotic and belligerent countries of the East.

В здешних краях много веков бушевали войны между маврами и христианами; города и замки переходили из рук в руки, и во времена осад и нашествий обитатели обыкновенно зарывали свои деньги и драгоценности в землю или прятали их в погребах и колодцах, как и поныне делается в деспотических и воинственных государствах Востока.

At the time of the expulsion of the Moors, also, many of them concealed their most precious effects, hoping that their exile would be but temporary, and that they would be enabled to return and retrieve their treasures at some future day.

Когда изгоняли мавров, многие из них схоронили самое дорогое в надежде, что изгнание их временное, что однажды они вернутся и отроют свои сокровища.

It is certain that from time to time hoards of gold and silver coin have been accidentally digged up, after a lapse of centuries, from among the ruins of Moorish fortresses and habitations; and it requires but a few facts of the kind to give birth to a thousand fictions.

И, конечно, время от времени открывались через столетия клады золотых и серебряных монет – среди руин мавританских крепостей и жилищ; а много ли надо, чтобы породить тьму россказней такого рода?

The stories thus originating have generally something of an Oriental tinge, and are marked with that mixture of the Arabic and the Gothic which seems to me to characterize everything in Spain, and especially in its southern provinces.

В подобных историях обычно есть восточный оттенок, некое смешение арабского с готским, которое, по-моему, отличает все, что ни есть в Испании, особенно в её южных областях.

The hidden wealth is always laid under magic spell, and secured by charm and talisman.

Зарытое сокровище всегда под заклятьем – и добывается посредством волшебства и талисмана.

Sometimes it is guarded by uncouth monsters or fiery dragons, sometimes by enchanted Moors, who sit by it in armor, with drawn swords, but motionless as statues, maintaining a sleepless watch for ages.

Иногда его стерегут глупые чудовища или огнедышащие драконы, иногда зачарованные мавры, в доспехах, с обнажёнными мечами, недвижные, подобно изваяньям, сидящие в бессонном бдении век за веком.

The Alhambra of course, from the peculiar circumstances of its history, is a stronghold for popular fictions of the kind; and various relics, digged up from time to time, have contributed to strengthen them.

Конечно, Альгамбра с её историей – сущий рассадник таких народных вымыслов: то и дело что-нибудь выкапывают, а уж это их подтверждает как нельзя лучше.

At one time an earthen vessel was found containing Moorish coins and the skeleton of a cock, which, according to the opinion of certain shrewd inspectors, must have been buried alive.

Однажды нашли глиняный сосуд с мавританскими монетами и скелетом петуха, который, по мнению некоторых опытных зевак, был схоронён заживо.

At another time a vessel was dug up containing a great scarabæus or beetle of baked clay, covered with Arabic inscriptions, which was pronounced a prodigious amulet of occult virtues.

В другой раз вырыли посудину с большим жуком-скарабеем из обожжённой глины, покрытым арабскими письменами: его, конечно, сочли необычайным амулетом таинственного свойства.

In this way the wits of the ragged brood who inhabit the Alhambra have been set wool-gathering, until there is not a hall, nor tower, nor vault, of the old fortress, that has not been made the scene of some marvellous tradition.

Таким вот образом пёстрое и обтрепанное население Альгамбры и стало выдумывать, пока все чертоги, башни и подвалы старой крепости не облеклись какой-нибудь причудливой легендой.

Having, I trust, in the preceding papers made the reader in some degree familiar with the localities of the Alhambra, I shall now launch out more largely into the wonderful legends connected with it, and which I have diligently wrought into shape and form, from various legendary scraps and hints picked up in the course of my perambulations,—in the same manner that an antiquary works out a regular historical document from a few scattered letters of an almost defaced inscription.

Я полагаю, что мой читатель как-то уже освоился в Альгамбре, и теперь спокойно пущусь в пересказ удивительных преданий, связанных с этим местом, которые я прилежно скроил из лохмотьев и лоскутьев, подобранных мимоходом, – подобно тому как антикварий восстанавливает подлинный исторический документ по неверным и полустёртым письменам.

If anything in these legends should shock the faith of the over-scrupulous reader, he must remember the nature of the place, and make due allowances.

Если что-нибудь в этих легендах оскорбит доверие читателя чересчур придирчивого, пусть он подумает, о каком странном месте идёт речь, и простит мне некоторые излишества.

He must not expect here the same laws of probability that govern commonplace scenes and every-day life; he must remember that he treads the halls of an enchanted palace and that all is “haunted ground.”

Не должно ему ожидать, что все будет правдоподобно, как в обычной жизни; надо помнить, что ты блуждаешь по залам волшебного дворца и что всякое место здесь – заколдованное.

THE HOUSE OF THE WEATHERCOCK

Замок с флюгером

On the brow of the lofty hill of the Albaycin, the highest part of Granada, and which rises from the narrow valley of the Darro, directly opposite to the Alhambra, stands all that is left of what was once a royal palace of the Moors.

На возвышенном уступе Альбайсина, самой высокой горы в Гранаде, на склоне её, обращенном в узкую долину Дарро, прямо напротив Альгамбры находятся руины былого царского дворца.

It has, in fact, fallen into such obscurity, that it cost me much trouble to find it, though aided in my researches by the sagacious and all-knowing Mateo Ximenes.

Все о них позабыли, и мудрено было отыскать их даже при помощи понятливого и всеведущего Матео Хименеса.

This edifice has borne for centuries the name of “The House of the Weathercock” (La casa del Gallo de Viento), from a bronze figure on one of its turrets, in ancient times, of a warrior on horseback, and turning with every breeze.

Строение это носит имя «Замок с флюгером» (La casa del gallo del viento) оттого, что одну из его башен в давние времена венчала бронзовая фигура всадника, чуткая к малейшему ветерку.

This weathercock was considered by the Moslems of Granada a portentous talisman.

Этот флюгер гранадские мусульмане считали могучим талисманом.

According to some traditions, it bore the following Arabic inscription:

Говорят, что на нем было начертано по-арабски:

Calet el Bedici Aben Habuz, Quidat ehahet Lindabuz. Which has been rendered into Spanish:

Вот это двустишие по-испански:

Dice el sabio Aben Habuz, Que asi se defiende el Anduluz.

Que asi sе defiende el Andaluz.

And into English:

И в переводе:

In this way, says Aben Habuz the Wise, Andaluz guards against surprise.

Мудрец Абен Габуз промолвил: Вот

This Aben Habuz, according to some of the old Moorish chronicles, was a captain in the invading army of Taric, one of the conquerors of Spain, who left him as Alcayde of Granada.

Тот, кто нам Андалузию спасёт. Согласно древним мавританским летописям, этот Абен Габуз был военачальником у Тарика, одного из завоевателей Испании, который сделал его наместником Гранады.

He is supposed to have intended this effigy as a perpetual warning to the Moslems of Andaluz, that, surrounded by foes, their safety depended upon their being always on their guard and ready for the field.

Предполагают, что изображение всадника должно было постоянно напоминать андалузским мусульманам о том, что они окружены врагами и что надёжнейшая их охрана – всегдашняя бдительность и готовность к бою.

Others, among whom is the Christian historian Marmol, affirms “Badis Aben Habus” to have been a Moorish sultan of Granada, and that the weathercock was intended as a perpetual admonition of the instability of Moslem power, bearing the following words in Arabic:

Другие, и среди них христианский историк Марк-моль, утверждают, что «Бадис Абен Габуз» был эмиром гранадским и что флюгер служил постоянным напоминанием о непрочности мусульманского владычества, а написано на нем было по-арабски:

“Thus Ibn Habus al badise predicts Andalus shall one day vanish and pass away.”

«Ибн Габуз аль Бадиси предрекает, что однажды Андалузия будет повергнута в прах и канет в вечность».

Another version of this portentous inscription is given by a Moslem historian, on the authority of Sidi Hasan, a faquir who flourished about the time of Ferdinand and Isabella, and who was present at the taking down of the weathercock, when the old Kassaba was undergoing repairs.

Другую версию этой зловещей надписи даёт мусульманский историк, ссылаясь на авторитет Сиди Гассана, знаменитого факира времён Фердинанда и Изабеллы, который присутствовал, когда флюгер снимали во время ремонта старой Кассабы.

“I saw it,” says the venerable faquir, “with my own eyes; it was of a heptagonal shape, and had the following inscription in verse:

«Я видел его, – говорит почтенный факир, – своими глазами: он был о семи углах и надписан стихами:

“The palace at fair Granada presents a talisman.”

«Дворец в прекрасной Гранаде увенчан талисманом».

“The horseman, though a solid body, turns with every wind.”

«Литой из одного куска всадник отзывается на любое дуновение».

“This to a wise man reveals a mystery.

«Что тайно, открыто мудрому.

In a little while comes a calamity to ruin both the palace and its owner.”

Вскорости нагрянет бедствие и повергнет дворец и его владыку».

In effect it was not long after this meddling with the portentous weathercock that the following event occurred.

И в самом деле, вскоре после снятия зловещего флюгера случилось нижеописанное.

As old Muley Abul Hassan, the king of Granada, was seated under a sumptuous pavilion, reviewing his troops, who paraded before him in armor of polished steel and gorgeous silken robes, mounted on fleet steeds, and equipped with swords, spears, and shields embossed with gold and silver,—suddenly a tempest was seen hurrying from the southwest.

Старый Мулей Абуль Гассан, властелин гранадский, восседал в роскошной беседке, а перед ним парадом проходило закованное в ясную сталь и овеянное шёлковыми плащами войско на быстрых скакунах, с мечами, копьями и щитами в золотых и серебряных насечках – и вдруг с юго-запада нагрянул ураган.

In a little while black clouds overshadowed the heavens and burst forth with a deluge of rain.

Чёрные облака собрались в небе и обрушили на землю яростный ливень.

Torrents came roaring down from the mountains, bringing with them rocks and trees; the Darro overflowed its banks; mills were swept away, bridges destroyed, gardens laid waste; the inundation rushed into the city, undermining houses, drowning their inhabitants, and overflowing even the square of the Great Mosque.

Потоки низверглись с гор, с камнями и брёвнами; Дарро вышла из берегов; мельницы снесло, мосты обрушило, сады опустошило; наводнение захватило город, подточило дома, затопило обитателей и захлестнуло даже Площадь Большой Мечети.

The people rushed in affright to the mosques to implore the mercy of Allah, regarding this uproar of the elements as the harbinger of dreadful calamities; and, indeed, according to the Arabian historian Al Makkari, it was but a type and prelude of the direful war which ended in the downfall of the Moslem kingdom of Granada.

Народ в ужасе кинулся к мечети молить Аллаха о милости, увидев в сем возмущении предвестие всеобщих бедствий; и правда, согласно арабскому историку Аль Маккари, это было скорбное предсказание жестокой войны, которой закончилось мавританское царство в Гранаде.

I have thus given historic authorities sufficient to show the portentous mysteries connected with the House of the Weathercock, and its talismanic horseman.

Я сослался на эти летописные авторитеты, дабы засвидетельствовать удивительные загадки, связанные с Флюгерным Замком и его всадником-талисманом.

I now proceed to relate still more surprising things about Aben Habuz and his palace; for the truth of which, should any doubt be entertained, I refer the dubious reader to Mateo Ximenes and his fellow-historiographers of the Alhambra.

А теперь расскажу об Абен Габузе и его дворце ещё более удивительное; если же возникнут сомнения, пусть читатель разрешит их с Матео Хименесом и ему подобными историографами Альгамбры.

LEGEND OF THE ARABIAN ASTROLOGER

Легенда об арабском звездочёте

In old times, many hundred years ago, there was a Moorish king named Aben Habuz, who reigned over the kingdom of Granada.

В давние времена, много сотен лет назад, в Гранаде правил мавританский царь по имени Абен Габуз.

He was a retired conqueror, that is to say, one who, having in his more youthful days led a life of constant foray and depredation, now that he was grown feeble and superannuated, “languished for repose,” and desired nothing more than to live at peace with all the world, to husband his laurels, and to enjoy in quiet the possessions he had wrested from his neighbors.

Он был, так сказать, воитель на покое: смолоду он только и делал, что разорял и грабил соседей, а состарившись и одряхлев, «возжаждал отдохновенья» и решил зажить со всеми в мире, почивать на лаврах и безмятежно услаждать душу награбленным добром.

It so happened, however, that this most reasonable and pacific old monarch had young rivals to deal with; princes full of his early passion for fame and fighting, and who were disposed to call him to account for the scores he had run up with their fathers.

Однако ж у этого благоразумнейшего и миролюбивейшего престарелого самодержца, откуда ни возьмись, появились юные соперники, желавшие в свой черед стяжать бранную славу и расквитаться по отцовским счетам.

Certain distant districts of his own territories, also, which during the days of his vigor he had treated with a high hand, were prone, now that he languished for repose, to rise in rebellion and threaten to invest him in his capital.

Да и некоторые дальние области его собственных владений, утесненные и усмиренные в дни его молодости, норовили теперь, когда он жаждал лишь отдохновенья, поднять мятеж и чуть ли не осадить столицу.

Thus he had foes on every side; and as Granada is surrounded by wild and craggy mountains, which hide the approach of an enemy, the unfortunate Aben Habuz was kept in a constant state of vigilance and alarm, not knowing in what quarter hostilities might break out.

Враги наседали отовсюду, приступая под укрытием скалистых крутогорий, окружающих Гранаду, и несчастный Абен Габуз вечно был в тревоге и смятенье, ибо не ведал даже, с какой стороны нагрянет неприятель.

It was in vain that he built watch-towers on the mountains, and stationed guards at every pass with orders to make fires by night and smoke by day, on the approach of an enemy.

Тщетно строил он в горах дозорные башни, тщетно преграждал заставами все перевалы с наказом при виде врага немедля подавать о том знак: ночью – огнём, а днём – дымом. Проворные супостаты все время обводили его вокруг пальца:

His alert foes, baffling every precaution, would break out of some unthought-of defile, ravage his lands beneath his very nose, and then make off with prisoners and booty to the mountains.

они вдруг выбирались из какой-нибудь тайной теснины, учиняли грабёж под самым его носом и преспокойно скрывались в горах с пленниками и добычею.

Was ever peaceable and retired conqueror in a more uncomfortable predicament?

Слыхано ли, чтоб воителя-миролюбца на покое постигло такое злополучие?

While Aben Habuz was harassed by these perplexities and molestations, an ancient Arabian physician arrived at his court.

Тем временем ко двору вконец растерянного и расстроенного Абен Габуза явился некий арабский старец-знахарь.

His gray beard descended to his girdle, and he had every mark of extreme age, yet he had travelled almost the whole way from Egypt on foot, with no other aid than a staff, marked with hieroglyphics.

Седая борода достигала ему до пояса, и был он самого древнего вида, однако пришёл из Египта пешком, подпираясь посохом, покрытым письменами.

His fame had preceded him.

Молва опережала путника.

His name was Ibrahim Ebn Abu Ayub; he was said to have lived ever since the days of Mahomet, and to be son of Abu Ayub; the last of the companions of the Prophet.

Имя его было Ибрагим ибн Абу Аюб; говорили, что он родился ещё во дни Магомета и что отец его – тот самый Абу Аюб, последний сподвижник пророка.

He had, when a child, followed the conquering army of Amru into Egypt, where he had remained many years studying the dark sciences, and particularly magic, among the Egyptian priests.

В Египет он попал ребёнком, при победном войске Амру, и несчётное множество лет научался чернокнижию и паче всего чародейству у сведущих в нем египетских жрецов.

It was, moreover, said that he had found out the secret of prolonging life, by means of which he had arrived to the great age of upwards of two centuries, though, as he did not discover the secret until well stricken in years, he could only perpetuate his gray hairs and wrinkles.

Говорили ещё, что он открыл способ продлевать жизнь, и недаром ему уже больше двухсот лет; но открылось ему это лишь в старости, оттого-то он сед и морщинист.

This wonderful old man was honorably entertained by the king; who, like most superannuated monarchs, began to take physicians into great favor.

Царь с почётом принял этого удивительного старца: как почти всякий престарелый владыка, он стал очень милостив к лекарям.

He would have assigned him an apartment in his palace, but the astrologer preferred a cave in the side of the hill which rises above the city of Granada, being the same on which the Alhambra has since been built.

Он бы и поселил его у себя во дворце, но звездочёту более по душе оказалась пещера над Гранадой, в той самой горе, на которой потом воздвиглась Альгамбра.

He caused the cave to be enlarged so as to form a spacious and lofty hall, with a circular hole at the top, through which, as through a well, he could see the heavens and behold the stars even at mid-day.

Он велел расширить пещеру, превратив её в просторный и высокий чертог с круглым отверстием в своде, так что оттуда, словно из колодца, даже средь бела дня видны были звезды небесные.

The walls of this hall were covered with Egyptian hieroglyphics with cabalistic symbols, and with the figures of the stars in their signs.

Стены чертога украсили египетские письмена, колдовские изображения и знаки Зодиака.

This hall he furnished with many implements, fabricated under his directions by cunning artificers of Granada, but the occult properties of which were known only to himself.

И много там было разных устройств, которые смастерили по указке звездочёта гранадские искусники, но что это были за устройства, ведал лишь он сам.

In a little while the sage Ibrahim became the bosom counsellor of the king, who applied to him for advice in every emergency.

Немного времени спустя премудрый Ибрагим стал царским наперсником: что ни случись, к нему прибегали за советом.

Aben Habuz was once inveighing against the injustice of his neighbors, and bewailing the restless vigilance he had to observe to guard himself against their invasions; when he had finished, the astrologer remained silent for a moment, and then replied, “Know, O king, that, when I was in Egypt, I beheld a great marvel devised by a pagan priestess of old.

Однажды Абен Габуз сетовал на обиды от соседей и сокрушался о том неусыпном бдении, которое надобно было, чтоб уберечься от их набегов; и, когда он иссяк, звездочёт несколько помолчал и ответствовал: – Узнай, о царь, что в Египте видел я некое диво, Древнее изображение, созданное одной языческой жрицей.

On a mountain, above the city of Borsa and overlooking the great valley of the Nile, was a figure of a ram, and above it a figure of a cock, both of molten brass, and turning upon a pivot.

Есть город Борса, а над ним гора, и с той горы открывается долина великого Нила, а на горе стоит баран, на нем петух, скрепленные осью.

Whenever the country was threatened with invasion, the ram would turn in the direction of the enemy, and the cock would crow; upon this the inhabitants of the city knew of the danger, and of the quarter from which it was approaching, and could take timely means to guard against it.”

И как стране грозит вторжение, так баран обращается мордой к неприятелю, а петух кричит; и жители города узнают об угрозе, и откуда она, и успевают от неё оборониться.

“God is great!”

– Велик Аллах! –

exclaimed the pacific Aben Habuz, “what a treasure would be such a ram to keep an eye upon these mountains around me; and then such a cock, to crow in time of danger!

возгласил миролюбец Абен Габуз, – о, сколь нужен мне такой баран, который надзирал бы за окрестными горами! и такой петух, который упреждал бы о нашествии!

Allah Akbar!

Аллах акбар!

how securely I might sleep in my palace with such sentinels on the top!”

Как мирно я спал бы во дворце с такими часовыми на крыше!

The astrologer waited until the ecstasies of the king had subsided, and then proceeded.

Звездочёт подождал, пока восторги царя утихнут, и продолжал:

“After the victorious Amru (may he rest in peace!)

– Когда победоносный Амру (упокой его Аллах!)

had finished his conquest of Egypt, I remained among the priests of the land, studying the rites and ceremonies of their idolatrous faith, and seeking to make myself master of the hidden knowledge for which they are renowned.

завоевал Египет, я остался жить среди жрецов этой страны, вникая в обряды и церемонии их идолопоклонничества и стараясь овладеть тайнами их прославленного ведовства.

I was one day seated on the banks of the Nile, conversing with an ancient priest, when he pointed to the mighty pyramids which rose like mountains out of the neighboring desert. ‘

Однажды я сидел на берегу Нила и беседовал со старым жрецом; он указал мне на мощные пирамиды, подобные горам в пустыне.

‘All that we can teach thee,’ said he, ‘is nothing to the knowledge locked up in those mighty piles.

«Вся наша наука, – сказал он, – ничего не стоит в сравненье с тем знанием, которое хранят вон те могучие строенья.

In the centre of the central pyramid is a sepulchral chamber, in which is enclosed the mummy of the high-priest who aided in rearing that stupendous pile; and with him is buried a wondrous book of knowledge, containing all the secrets of magic and art.

В средине главной пирамиды есть склеп, где покоится мумия верховного жреца, помощника в сем великом строительстве; и с ним погребена волшебная книга знаний, хранилище тайн волшебства и искусства.

This book was given to Adam after his fall, and was handed down from generation to generation to King Solomon the Wise, and by its aid he built the Temple of Jerusalem.

Эта книга вручена была Адаму после грехопадения, из рук в руки передавали её, и она дошла до мудрейшего царя Соломона, который не без её помощи построил иерусалимский храм.

How it came into the possession of the builder of the pyramids is known to Him alone who knows all things.’

А как она попала к строителю пирамид, известно лишь Тому, для Кого нет никаких тайн».

“When I heard these words of the Egyptian priest, my heart burned to get possession of that book. I could command the services of many of the soldiers of our conquering army, and of a number of the native Egyptians:

Услышал я слова египетского жреца, и сердце моё разгорелось жаждой добыть эту книгу.

with these I set to work, and pierced the solid mass of the pyramid, until, after great toil, I came upon one of its interior and hidden passages. Following this up, and threading a fearful labyrinth, I penetrated into the very heart of the pyramids, even to the sepulchral chamber, where the mummy of the high-priest had lain for ages.

Мне подчинены были многие из наших солдат и немало египтян; я повелел начать работы и пробился сквозь строенье пирамиды, до самого склепа, где много веков пролежала мумия верховного жреца.

I broke through the outer cases of the mummy, unfolded its many wrappers and bandages, and at length found the precious volume on its bosom.

Я разломал саркофаг, размотал бесчисленные повязки и обмотки и наконец добрался до бесценного фолианта, схоронённого на груди мертвеца.

I seized it with a trembling hand, and groped my way out of the pyramid, leaving the mummy in its dark and silent sepulchre, there to await the final day of resurrection and judgment.”

Дрожащей рукою я схватил книгу и кое-как выбрался из пирамиды, оставив мумию в чёрном и безмолвном склепе ждать воскресения и Страшного суда.

“Son of Abu Ayub,” exclaimed Aben Habuz, “thou hast been a great traveller, and seen marvellous things; but of what avail to me is the secret of the pyramid, and the volume of knowledge of the wise Solomon?”

– Сын Абу Аюба! – воскликнул Абен Габуз, – ты великий путешественник и повидал много чудес; но какое мне дело до пирамид и до книги тайн мудрого Соломона?

“This it is, O king!

– Есть тебе дело, о царь!

By the study of that book I am instructed in all magic arts, and can command the assistance of genii to accomplish my plans.

Я изучил эту книгу, всякое волшебство мне подвластно, и джинны поД рукой у меня.

The mystery of the Talisman of Borsa is therefore familiar to me, and such a talisman can I make, nay, one of greater virtues.”

Таинство талисмана Борсы мне ведомо, и я могу сотворить подобное и куда больше.

“O wise son of Abu Ayub,” cried Aben Habuz, “better were such a talisman than all the watch-towers on the hills, and sentinels upon the borders.

– О мудрый сын Абу Аюба, – возрадовался Абен Габуз, – таковое волшебное средство вернее дозорных башен в горах и пограничных застав.

Give me such a safeguard, and the riches of my treasury are at thy command.”

Сделай мне такого стража, а за расходами я не постою, черпай из моей казны сколько потребно.

The astrologer immediately set to work to gratify the wishes of the monarch.

Звездочёт тут же принялся за работу, дабы удоволить государя.

He caused a great tower to be erected upon the top of the royal palace, which stood on the brow of the hill of the Albaycin.

Он повелел воздвигнуть башню превыше всех башен царского дворца на уступе Альбайсина.

The tower was built of stones brought from Egypt, and taken, it is said, from one of the pyramids.

Её составили камни, привезённые из Египта, по слухам взятые от пирамиды.

In the upper part of the tower was a circular hall, with windows looking towards every point of the compass, and before each window was a table, on which was arranged, as on a chess-board, a mimic army of horse and foot, with the effigy of the potentate that ruled in that direction, all carved of wood.

Вверху башни был круглый зал с окнами на все стороны света и у каждого окна столик, подобный шахматному, с кукольной ратью, конной и пешей, во главе с владыкою той стороны, и все деревянной резьбы.

To each of these tables there was a small lance, no bigger than a bodkin, on which were engraved certain Chaldaic characters.

У каждого столика лежало небольшое копье вроде шила, и на нем были начертаны халдейские письмена.

This hall was kept constantly closed, by a gate of brass, with a great lock of steel, the key of which was in possession of the king.

В зал этот вели медные двери с большим стальным замком, ключ от которого хранился у царя.

On the top of the tower was a bronze figure of a Moorish horseman, fixed on a pivot, with a shield on one arm, and his lance elevated perpendicularly.

Башню венчал шпиль, а на нем бронзовое изваяние: всадник-мавр со щитом на одной руке и копьем в другой, остриём кверху.

The face of this horseman was towards the city, as if keeping guard over it; but if any foe were at hand, the figure would turn in that direction, and would level the lance as if for action.

Лицом всадник был обращен к городу и как бы надзирал за ним; но если откуда-нибудь грозил враг, всадник обращался в ту сторону с копьем наперевес.

When this talisman was finished, Aben Habuz was all impatient to try its virtues, and longed as ardently for an invasion as he had ever sighed after repose.

Когда закончилось сооружение этого волшебного устройства, Абен Габуз сгорал от нетерпения его испробовать и мечтал теперь о вторжении так же пламенно, как раньше жаждал отдохновенья.

His desire was soon gratified.

Скоро случилось по желанию его.

Tidings were brought, early one morning, by the sentinel appointed to watch the tower, that the face of the bronze horseman was turned towards the mountains of Elvira, and that his lance pointed directly against the Pass of Lope.

Рано утром донёс ему часовой, поставленный следить за башней, что бронзовый всадник обратился лицом к горам Эльвиры и копье его направлено прямо на перевал Лопе.

“Let the drums and trumpets sound to arms, and all Granada be put on the alert,” said Aben Habuz.

– Бить в барабаны, трубить в трубы и всю Гранаду призвать к оружию, – обрадовался Абен Габуз.

“O king,” said the astrologer, “let not your city be disquieted, nor your warriors called to arms; we need no aid of force to deliver you from your enemies.

– О царь, – молвил звездочёт, – да пребудет город твой в покое, и не тревожь своих воинов; ты разделаешься с врагом без их помощи.

Dismiss your attendants, and let us proceed alone to the secret hall of the tower.”

Отпусти слуг своих, и взойдём на башню, в тайный чертог.

The ancient Aben Habuz mounted the staircase of the tower, leaning on the arm of the still more ancient Ibrahim Ebn Abu Ayub.

Престарелый Абен Габуз кое-как осилил башенную лестницу, опираясь на плечо куда более старшего годами Ибрагима ибн Абу Аюба.

They unlocked the brazen door and entered.

Они отпёрли медные двери и вошли в чертог.

The window that looked towards the Pass of Lope was open.

Окно в сторону перевала Лопе было растворено.

“In this direction,” said the astrologer, “lies the danger; approach, O king, and behold the mystery of the table.”

– Оттуда, – сказал звездочёт, – надвигается опасность; приблизься, о царь, и узришь таинство.

King Aben Habuz approached the seeming chess-board, on which were arranged the small wooden effigies, when, to his surprise, he perceived that they were all in motion.

Царь Абен Габуз приблизился к столику вроде шахматного, на котором были расставлены деревянные фигурки, и, к изумлению своему, увидел, что все они движутся.

The horses pranced and curveted, the warriors brandished their weapons, and there was a faint sound of drums and trumpets, and the clang of arms, and neighing of steeds; but all no louder, nor more distinct, than the hum of the bee, or the summer-fly, in the drowsy ear of him who lies at noontide in the shade.

Кони дыбились и гарцевали, воины бряцали оружием, и доносился слабый рокот барабанов и труб, бренчала сбруя и ржали скакуны; но все это было не громче и не внятнее, нежели жужжание пчелы или летней мухи, тревожащей дремотный слух лентяя, прикорнувшего в полуденной тени.

“Behold, O king,” said the astrologer, “a proof that thy enemies are even now in the field.

– Ты зришь, о царь, – сказал звездочёт, – живое свидетельство того, что неприятель твой ополчился на тебя.

They must be advancing through yonder mountains, by the Pass of Lope.

Верно, они уже в горах, идут перевалом Лопе.

Would you produce a panic and confusion amongst them, and cause them to retreat without loss of life, strike these effigies with the but-end of this magic lance; would you cause bloody feud and carnage, strike with the point.”

Хочешь посеять среди них страх и смятенье, дабы они отступили без кровопролития, – рази их тупым концом волшебного копья, а ежели нужны раздоры и убийства – бей остриём.

A livid streak passed across the countenance of Aben Habuz; he seized the lance with trembling eagerness; his gray beard wagged with exultation as he tottered toward the table:

Лицо Абен Габуза потемнело; он жадно схватил копье дрожащими пальцами и, тряся седою бородой, просеменил к столику.

“Son of Abu Ayub,” exclaimed he, in chuckling tone, “I think we will have a little blood!”

– О сын Абу Аюба, – возгласил он, подхихикнув, – прольём-ка, пожалуй, немного крови!

So saying, he thrust the magic lance into some of the pigmy effigies, and belabored others with the but-end, upon which the former fell as dead upon the board, and the rest turning upon each other, began, pell-mell, a chance-medley fight.

И, сказав так, он поразил волшебным копьем нескольких куколок, а других ударил древком. Те грянулись замертво, а эти обратились друг на друга и начали свалку и побоище.

It was with difficulty the astrologer could stay the hand of the most pacific of monarchs, and prevent him from absolutely exterminating his foes; at length he prevailed upon him to leave the tower, and to send out scouts to the mountains by the Pass of Lope.

Не без труда звездочёт удержал руку миролюбивейшего государя, не дав ему истребить недругов всех до единого; и уговорил его покинуть башню и выслать лазутчиков к перевалу Лопе.

They returned with the intelligence that a Christian army had advanced through the heart of the Sierra, almost within sight of Granada, where a dissension had broken out among them; they had turned their weapons against each other, and after much slaughter had retreated over the border.

Те вернулись с известием, что христианское войско углубилось в сьерру и было уже почти в виду Гранады; но среди них вдруг вспыхнули раздоры, началась братоубийственная резня, и они отступили назад.

Aben Habuz was transported with joy on thus proving the efficacy of the talisman.

Абен Габуз возликовал, узнав, сколь надёжен его талисман.

“At length,” said he, “I shall lead a life of tranquillity, and have all my enemies in my power.

– Наконец-то, – сказал он, – я буду жить в покое и разделаюсь со всеми врагами.

O wise son of Abu Ayub, what can I bestow on thee in reward for such a blessing?”

О мудрый сын Абу Аюба, как мне за это тебя возблагодарить?

“The wants of an old man and a philosopher, O king, are few and simple; grant me but the means of fitting up my cave as a suitable hermitage, and I am content.”

– У старца и философа, о царь, желаний немного, и они просты: помоги мне лишь благоустроить мою отшельническую келью, и этого хватит.

“How noble is the moderation of the truly wise!”

– О, сколь возвышенна таковая воистину мудрая неприхотливость! –

exclaimed Aben Habuz, secretly pleased at the cheapness of the recompense.

воскликнул Абен Габуз, втайне довольный, что ему это так дёшево обошлось.

He summoned his treasurer, and bade him dispense whatever sums might be required by Ibrahim to complete and furnish his hermitage.

Он призвал казначея и повелел ему не жалеть денег для Ибрагима на благоустройство кельи.

The astrologer now gave orders to have various chambers hewn out of the solid rock, so as to form ranges of apartments connected with his astrological hall; these he caused to be furnished with luxurious ottomans and divans, and the walls to be hung with the richest silks of Damascus.

Звездочёт приказал вырубить в скале другие покои напридачу к его звёздному чертогу, расставить там мягкие диваны, а стены завесить несравненными шелками Дамаска.

“I am an old man,” said he, “and can no longer rest my bones on stone couches, and these damp walls require covering.”

– Я старик, – сказал он, – я уже не могу более возлежать на камне, да и эти сырые стены надобно занавесить.

He had baths too constructed, and provided with all kinds of perfumes and aromatic oils.

Вдобавок были выстроены купальни, снабжённые всяческими ароматами и душистыми маслами.

“For a bath,” said he, “is necessary to counteract the rigidity of age, and to restore freshness and suppleness to the frame withered by study.”

– Ибо купание, – сказал он, – противодействует старческой окостенелости и возвращает свежесть и гибкость телу, иссушенному науками.

He caused the apartments to be hung with innumerable silver and crystal lamps, which he filled with a fragrant oil prepared according to a receipt discovered by him in the tombs of Egypt.

По его покоям развесили бесчисленные светильники, серебряные и хрустальные, заправленные благовонным маслом, которое изготовлялось по древнеегипетскому рецепту, добытому в гробницах.

This oil was perpetual in its nature, and diffused a soft radiance like the tempered light of day.

Оно горело негасимым огнём и разливало мягкое сияние, как бы неяркий дневной свет.

“The light of the sun,” said he, “is too garish and violent for the eyes of an old man, and the light of the lamp is more congenial to the studies of a philosopher.”

– Солнце, – сказал он, – режет и утомляет мои старые глаза, да и философские занятия требуют скорее лампадного света.

The treasurer of King Aben Habuz groaned at the sums daily demanded to fit up this hermitage, and he carried his complaints to the king.

Казначей Абен Габуза охал от ежедневных и непомерных расходов на отшельническое убранство и приходил жаловаться к царю.

The royal word, however, had been given; Aben Habuz shrugged his shoulders:

Но царское слово было дано, и Абен Габуз только плечами пожимал.

“We must have patience,” said he; “this old man has taken his idea of a philosophic retreat from the interior of the pyramids, and of the vast ruins of Egypt; but all things have an end, and so will the furnishing of his cavern.”

– Потерпим, – говорил он. – Старик измыслил себе философский приют, наглядевшись на египетские пирамиды и развалины, но всему на свете приходит конец, будет покончено и с его пещерой.

The king was in the right; the hermitage was at length complete, and formed a sumptuous subterranean palace.

Царь был прав: работы наконец завершились, и в недрах горы возник роскошный дворец.

The astrologer expressed himself perfectly content, and, shutting himself up, remained for three whole days buried in study.

Звездочёт изъявил полное довольство и, запершись, предавался учёным трудам целых трое суток.

At the end of that time he appeared again before the treasurer.

После этого он снова пожаловал к казначею.

“One thing more is necessary,” said he, “one trifling solace for the intervals of mental labor.”

– Нужно ещё кое-что, – сказал он. – Сущий пустяк, но без него не обойтись для отдыха от умственных усилий.

“O wise Ibrahim, I am bound to furnish everything necessary for thy solitude; what more dost thou require?”

– О мудрый Ибрагим, мне велено не отказывать Тебе ни в.чем, что может скрасить твоё уединение; чего ты ещё хочешь?

“I would fain have a few dancing-women.”

– Мне нужны плясуньи.

“Dancing-women!”

– Плясуньи! –

echoed the treasurer, with surprise.

эхом отозвался изумлённый казначей.

“Dancing-women,” replied the sage, gravely; “and let them be young and fair to look upon; for the sight of youth and beauty is refreshing.

– Плясуньи, – важно подтвердил мудрец, – помоложе и покрасивее, ибо зрелище юности и красоты освежает.

A few will suffice, for I am a philosopher of simple habits and easily satisfied.”

Несколько плясуний, много не надо: я ведь философ, вкусы у меня простые, угодить мне легко.

While the philosophic Ibrahim Ebn Abu Ayub passed his time thus sagely in his hermitage, the pacific Aben Habuz carried on furious campaigns in effigy in his tower.

Пока философ Ибрагим ибн Абу Аюб столь разумно коротал время в своём уединенье, миролюбец Абен Габуз разыгрывал у себя в башне яростные кукольные сражения.

It was a glorious thing for an old man, like himself, of quiet habits, to have war made easy, and to be enabled to amuse himself in his chamber by brushing away whole armies like so many swarms of flies.

Для старца, как он, не слишком подвижного, это было просто замечательно: такое удобство – воевать в четырёх стенах и сметать целые армии, как мушиные рои!

For a time he rioted in the indulgence of his humors, and even taunted and insulted his neighbors, to induce them to make incursions; but by degrees they grew wary from repeated disasters, until no one ventured to invade his territories.

Первое время развлечений у него было вдосталь, и он ещё всячески поддевал и оскорблял соседей, чтобы те напали лишний раз. Но неудача за неудачей постепенно образумили их, и вот уже никто не смел больше вторгаться в его владения.

For many months the bronze horseman remained on the peace establishment, with his lance elevated in the air; and the worthy old monarch began to repine at the want of his accustomed sport, and to grow peevish at his monotonous tranquillity.

Много месяцев бронзовый всадник пребывал в мирной позиции, с копьем кверху; и престарелый государь, соскучившись без любимой забавы, брюзжал и сетовал на однообразное затишье.

At length, one day, the talismanic horseman veered suddenly round, and lowering his lance, made a dead point towards the mountains of Guadix.

Наконец однажды волшебный всадник вдруг повернулся и бросил копье наперевес, указав остриём прямёхонько на кряж Кадикс.

Aben Habuz hastened to his tower, but the magic table in that direction remained quiet; not a single warrior was in motion.

Абен Габуз поспешил в башню, но столик у нужного окна пребывал в покое: ни один воин не шевелился.

Perplexed at the circumstance, he sent forth a troop of horse to scour the mountains and reconnoitre.

Озадаченный царь выслал в горы конный разъезд.

They returned after three days’ absence.

Он вернулся через три дня.

“We have searched every mountain pass,” said they, “but not a helm nor spear was stirring.

– Мы изъездили все горные тропы, – доложили разведчики, – но не видели ни шлема, ни копья.

All that we have found in the course of our foray, was a Christian damsel of surpassing beauty, sleeping at noontide beside a fountain, whom we have brought away captive.”

Попалась нам только девица-христианка дивной красоты: она спала средь бела дня у родника, и мы захватили её в плен.

“A damsel of surpassing beauty!”

– Девица дивной красоты! –

exclaimed Aben Habuz, his eyes gleaming with animation; “let her be conducted into my presence.”

воскликнул Абен Габуз, и глаза его загорелись. – Так приведите же её ко мне немедля!

The beautiful damsel was accordingly conducted into his presence.

И прекрасную девицу немедля привели к нему.

She was arrayed with all the luxury of ornament that had prevailed among the Gothic Spaniards at the time of the Arabian conquest.

Одета она была со всею той роскошью, какой отличалось платье готской знати во времена нашествия арабов.

Pearls of dazzling whiteness were entwined with her raven tresses; and jewels sparkled on her forehead, rivalling the lustre of her eyes.

Её иссиня-чёрные пряди были перевиты жемчужными нитями ярчайшей белизны; на челе её сияли каменья, под стать сияющему взору.

Around her neck was a golden chain, to which was suspended a silver lyre, which hung by her side.

Через плечо на золотой цепочке висела серебряная лира.

The flashes of her dark refulgent eye were like sparks of fire on the withered yet combustible heart of Aben Habuz; the swimming voluptuousness of her gait made his senses reel.

Искристый блеск её тёмных глаз словно огнём осыпал иссохшее, но тем более пылкое сердце Абен Габуза; от прелести её плавной поступи у него помутилось в глазах.

“Fairest of women,” cried he, with rapture, “who and what art thou?”

– Красавица из красавиц, – в восторге воскликнул он, – кто ты и откуда?

“The daughter of one of the Gothic princes, who but lately ruled over this land.

– Я дочь готского короля, ещё недавно правившего в здешних краях.

The armies of my father have been destroyed, as if by magic, among these mountains; he has been driven into exile, and his daughter is a captive.”

Войско отца моего, точно по волшебству, рассеялось в этих горах; он стал изгнанником, а дочь его – пленницей.

“Beware, O king!” whispered Ibrahim Ebn Abu Ayub, “this may be one of those northern sorceresses of whom we have heard, who assume the most seductive forms to beguile the unwary.

– Берегись, о царь, – прошептал Ибрагим ибн Абу Аюб, – это, может статься, одна из тех северных чаровниц, о которых я слышал и которые принимают самый пленительный облик на горе неосмотрительным.

Methinks I read witchcraft in her eye, and sorcery in every movement.

Глаза у неё колдовские, и я чую чародейство в каждом её движенье.

Doubtless this is the enemy pointed out by the talisman.”

Она и есть тот неприятель, на которого указал талисман.

“Son of Abu Ayub,” replied the king, “thou art a wise man, I grant, a conjuror for aught I know; but thou art little versed in the ways of woman.

– Сын Абу Аюба, – ответствовал царь, – я знаю, ты мудрец, а может, и волшебник, но в женщинах ты не много смыслишь.

In that knowledge will I yield to no man; no, not to the wise Solomon himself, notwithstanding the number of his wives and concubines.

Зато со мною тут вряд ли сравнится даже сам премудрый Соломон, хоть его жёнам и наложницам и не было счёту.

As to this damsel, I see no harm in her; she is fair to look upon, and finds favor in my eyes.”

В этой девице я дурного не вижу, а красота её отрадна для моего взора.

“Hearken, O king!”

– Послушай, о царь! –

replied the astrologer.

промолвил звездочёт. –

“I have given thee many victories by means of my talisman, but have never shared any of the spoil.

С помощью моего талисмана ты одержал много побед, но я никогда не просил у тебя доли в добыче.

Give me then this stray captive, to solace me in my solitude with her silver lyre.

Подари же мне теперь эту случайную пленницу, пусть она тешит меня в моем уединении игрой на серебряной лире.

If she be indeed a sorceress, I have counter spells that set her charms at defiance.”

А если она и вправду колдунья, то я сумею противостоять её чарам.

“What!

– Как!

more women!”

Опять тебе женщин! –

cried Aben Habuz.

воскликнул Абен Габуз. –

“Hast thou not already dancing-women enough to solace thee?”

У тебя ведь есть уже плясуньи, разве их тебе мало?

“Dancing-women have I, it is true, but no singing-women.

– Плясуньи у меня есть, это правда, но певиц нету.

I would fain have a little minstrelsy to refresh my mind when weary with the toils of study.”

А мне, изнурённому трудами, порою очень хочется послушать пение, дабы отдыхал ум.

“A truce with thy hermit cravings,” said the king, impatiently.

– Будет с тебя, отшельника, услад, – сказал царь, потеряв терпение. –

“This damsel have I marked for my own.

Эту девицу я возьму себе.

I see much comfort in her; even such comfort as David, the father of Solomon the Wise, found in the society of Abishag the Shunamite.”

Она мне утешна, подобно тому как Давиду, отцу премудрого Соломона, была утешна сунамитка Абишаг.

Further solicitations and remonstrances of the astrologer only provoked a more peremptory reply from the monarch, and they parted in high displeasure.

Звездочёт продолжал уговоры и увещания, но монарх отвечал ещё высокомернее, и они расстались весьма неприязненно.

The sage shut himself up in his hermitage to brood over his disappointment; ere he departed, however, he gave the king one more warning to beware of his dangerous captive.

Мудрец удалился в своё подземелье поразмыслить над полученным отказом и на прощанье ещё раз призвал царя остерегаться опасной пленницы.

But where is the old man in love that will listen to counsel?

Но какой влюблённый старик послушает доброго совета?

Aben Habuz resigned himself to the full sway of his passion.

Абен Габуз целиком покорился своей страсти.

His only study was how to render himself amiable in the eyes of the Gothic beauty.

Он думал теперь только о том, как угодить готской красавице.

He had not youth to recommend him, it is true, but then he had riches; and when a lover is old, he is generally generous.

Он, конечно, был уже не молод, но зато богат, а старые любовники обычно не скупятся.

The Zacatin of Granada was ransacked for the most precious merchandise of the East; silks, jewels, precious gems, exquisite perfumes, all that Asia and Africa yielded of rich and rare, were lavished upon the princess.

На гранадском базаре закупались самые изысканные товары Востока: шелка, драгоценности, каменья, благовония, все азиатские и африканские богатства и диковины слагались к ногам принцессы.

All kinds of spectacles and festivities were devised for her entertainment; minstrelsy, dancing, tournaments, bull-fights;—Granada for a time was a scene of perpetual pageant.

Для развлечения её устраивались всевозможные зрелища и празднества; песенные состязания, пляски, ристания, бои быков – Гранада веселилась без передышки.

The Gothic princess regarded all this splendor with the air of one accustomed to magnificence.

А готская царевна ничему не дивилась: она явно была привычна к великолепию.

She received everything as a homage due to her rank, or rather to her beauty; for beauty is more lofty in its exactions even than rank.

Она принимала все это как подобающее её высокородству, а вернее, её красоте, ибо красота ещё взыскательнее, чем знатность.

Nay, she seemed to take a secret pleasure in exciting the monarch to expenses that made his treasury shrink, and then treating his extravagant generosity as a mere matter of course.

Мало того, втайне она как будто радовалась, что побуждает царя расточать свою казну, и словно не замечала его безграничной щедрости.

With all his assiduity and munificence, also, the venerable lover could not flatter himself that he had made any impression on her heart.

Все его старанья, все траты пропадали впустую, и влюблённый старец даже не мог льстить себя надеждой, что хоть как-то затронул её сердце.

She never frowned on him, it is true, but then she never smiled.

Она, правда, никогда не хмурилась, но зато и не улыбалась.

Whenever he began to plead his passion, she struck her silver lyre. There was a mystic charm in the sound.

Как только он приставал к ней со страстными мольбами, она касалась лирных струн, и в звуке их было неведомое очарование.

In an instant the monarch began to nod; a drowsiness stole over him, and he gradually sank into a sleep, from which he awoke wonderfully refreshed, but perfectly cooled for the time of his passion.

Царь тут же начинал клевать носом; дремота одолевала его, и он постепенно погружался в глубокий сон, который его удивительно бодрил, но заодно совершенно расхолаживал.

This was very baffling to his suit; but then these slumbers were accompanied by agreeable dreams, which completely inthralled the senses of the drowsy lover; so he continued to dream on, while all Granada scoffed at his infatuation, and groaned at the treasures lavished for a song.

Это, конечно, было очень досадно; впрочем, дрёму его, нежили приятные сновиденья, утолительные для его сонных чувств; и так он утопал в грёзах, а вся Гранада глумилась над его любострастием и вздыхала о сокровищах, идущих в уплату за пение.

At length a danger burst on the head of Aben Habuz, against which his talisman yielded him no warning.

Наконец на голову Абен Габуза обрушилась беда, против которой был бессилен его талисман.

An insurrection broke out in his very capital; his palace was surrounded by an armed rabble, who menaced his life and the life of his Christian paramour.

В самой столице поднялся мятеж, и вооруженная толпа подступила к стенам дворца, покушаясь убить царя вместе с его христианкой-наложницей.

A spark of his ancient warlike spirit was awakened in the breast of the monarch.

В груди монарха разгорелась искра былой бранной отваги.

At the head of a handful of his guards he sallied forth, put the rebels to flight, and crushed the insurrection in the bud.

Он сделал вылазку с горсткой стражи, обратил мятежников в бегство и истребил смуту в зародыше.

When quiet was again restored, he sought the astrologer, who still remained shut up in his hermitage, chewing the bitter cud of resentment.

Когда все улеглось, он затребовал из-под земли звездочёта, который по-прежнему сидел взаперти и смаковал горечь обиды.

Aben Habuz approached him with a conciliatory tone.

Абен Габуз обратился к нему заискивающе.

“O wise son of Abu Ayub,” said he, “well didst thou predict dangers to me from this captive beauty:

– О мудрый сын Абу Аюба, – сказал он, – ты верно предрёк мне беды из-за этой прекрасной пленницы, но ведь ты умеешь не только возвещать невзгоды:

tell me then, thou who art so quick at foreseeing peril, what I should do to avert it.”

скажи мне, как их отвратить?

“Put from thee the infidel damsel who is the cause.”

– Откажись от этой неверной: она всему виною.

“Sooner would I part with my kingdom,” cried Aben Habuz.

– Скорее я откажусь от своего царства, – воскликнул Абен Габуз.

“Thou art in danger of losing both,” replied the astrologer.

– Ты утратишь его и потеряешь её, – ответствовал звездочёт.

“Be not harsh and angry, O most profound of philosophers; consider the double distress of a monarch and a lover, and devise some means of protecting me from the evils by which I am menaced.

– Не говори так жестоко и гневно, о проницательнейший из философов; посуди сам, сколь я вдвойне несчастен, как государь и как влюблённый, и измысли какой-нибудь способ уберечься от нависших бедствий.

I care not for grandeur, I care not for power, I languish only for repose; would that I had some quiet retreat where I might take refuge from the world, and all its cares, and pomps, and troubles, and devote the remainder of my days to tranquillity and love.”

Мне не нужна слава, не нужна власть, я жажду лишь отдохновенья; о, как обрести мне тихую пристань, укрыться от мирских сует, забот и мишуры и посвятить остаток дней безмятежной любви!

The astrologer regarded him for a moment from under his bushy eyebrows.

Звездочёт пристально поглядел на него из-под косматых бровей.

“And what wouldst thou give, if I could provide thee such a retreat?”

– И чем же ты одаришь меня в награду за такую пристань?

“Thou shouldst name thy own reward; and whatever it might be, if within the scope of my power, as my soul liveth, it should be thine.”

– Сам назови себе какую хочешь награду, и, если только мне это подвластно, душой своей клянусь, ты получишь её!

“Thou hast heard, O king, of the garden of Irem, one of the prodigies of Arabia the happy.”

– Ты слышал, о царь, об иремских садах, одном из чудес блаженной Аравии?

“I have heard of that garden; it is recorded in the Koran, even in the chapter entitled ‘The Dawn of Day.’

– Слышал я об этих садах: о них сказано и в Коране, в главе «Утренняя заря».

I have, moreover, heard marvellous things related of it by pilgrims who had been to Mecca; but I considered them wild fables, such as travellers are wont to tell who have visited remote countries.”

Помню также, рассказывали о них чудеса паломники, воротясь из Мекки, но я счёл все это пустыми выдумками, на какие горазды странники, побывавшие в дальних краях.

“Discredit not, O king, the tales of travellers,” rejoined the astrologer, gravely, “for they contain precious rarities of knowledge brought from the ends of the earth.

– Не порочь, о царь, рассказы странников, – строго возразил звездочёт, – ибо они содержат крохи знания, донесённые с концов земли.

As to the palace and garden of Irem, what is generally told of them is true; I have seen them with mine own eyes;—listen to my adventure, for it has a bearing upon the object of your request.

А про дворец и сады иремские обычно рассказывают правду: я видел их своими глазами; послушай, как это было, ибо это имеет касательство к твоей просьбе.

“In my younger days, when a mere Arab of the desert, I tended my father’s camels.

Будучи отроком и простым бедуином, я перегонял отцовских верблюдов.

In traversing the desert of Aden, one of them strayed from the rest, and was lost.

На пути через аденскую пустыню один из них отбился от стада и затерялся.

I searched after it for several days, but in vain, until, wearied and faint, I laid myself down at noontide, and slept under a palm-tree by the side of a scanty well.

Я без толку проискал его несколько дней и, наконец, утомившись и обессилев, прилёг среди дня под пальмой возле почти пересохшего родника.

When I awoke I found myself at the gate of a city.

Проснувшись, я увидел, что лежу у городских ворот.

I entered, and beheld noble streets, and squares, and market-places; but all were silent and without an inhabitant.

Я вошёл в них и узрел прекрасные улицы, площади, рынки – безмолвные и безлюдные.

I wandered on until I came to a sumptuous palace, with a garden adorned with fountains and fish-ponds, and groves and flowers, and orchards laden with delicious fruit; but still no one was to be seen.

Затем я набрёл на роскошный дворец, где били фонтаны и плескались пруды, волновались рощи, цветники и фруктовые деревья, отягощённые плодами; но кругом не было ни души.

Upon which, appalled at this loneliness, I hastened to depart; and, after issuing forth at the gate of the city, I turned to look upon the place, but it was no longer to be seen; nothing but the silent desert extended before my eyes.

Устрашённый этим безлюдьем, я поспешил прочь и, выйдя из городских ворот, обернулся, но не увидел ничего – лишь молчаливую пустыню.

“In the neighborhood I met with an aged dervise, learned in the traditions and secrets of the land, and related to him what had befallen me. ‘

Неподалёку я встретился со старым дервишем знатоком местных преданий и тайн, и поведал ему, что со мною случилось.

‘This,’ said he, ‘is the far-famed garden of Irem, one of the wonders of the desert.

– Это, – сказал он, – прославленный сад иремский, одно из чудес пустыни.

It only appears at times to some wanderer like thyself gladdening him with the sight of towers and palaces and garden-walls overhung with richly-laden fruit-trees, and then vanishes, leaving nothing but a lonely desert. And this is the story of it.

По временам он является страннику вроде тебя, радуя взор его зрелищем башен, дворцов и садовых стен, увешанных тяжкими плодами, а затем пропадает, и видна только выжженная пустыня.

In old times, when this country was inhabited by the Addites, King Sheddad, the son of Ad, the great-grandson of Noah, founded here a splendid city.

А случилось так. В старые времена, когда жили здесь аддиты, царь Шедад, сын Ада, праправнук Ноя, основал изумительный город.

When it was finished, and he saw its grandeur, his heart was puffed up with pride and arrogance, and he determined to build a royal palace, with gardens which should rival all related in the Koran of the celestial paradise.

И когда его достроили и узрел он его великолепие, то возгордился в сердце и душе своей и вздумал построить царский дворец и насадить сады прекраснее тех, какие, согласно Корану, цветут в Эдеме.

But the curse of heaven fell upon him for his presumption.

И за гордыню обрушился на него гнев небесный.

He and his subjects were swept from the earth, and his splendid city, and palace, and gardens, were laid under a perpetual spell, which hides them from human sight, excepting that they are seen at intervals, by way of keeping his sin in perpetual remembrance.’

Он с подданными был сметен с лица земли, а на пышный город, дворец и сады было наложено заклятье, сокрывшее их от взоров; иногда лишь они делаются видны, в вечное назидание потомству.

“This story, O king, and the wonders I had seen, ever dwelt in my mind; and in after-years, when I had been in Egypt, and was possessed of the book of knowledge of Solomon the Wise, I determined to return and revisit the garden of Irem.

Этот рассказ, о царь, и чудеса, виденные мною, не выходили у меня из головы; и в иные года, когда я был уж в Египте и овладел сокровенною книгой Соломона премудрого, решил я воротиться и снова побывать в садах иремских.

I did so, and found it revealed to my instructed sight.

Так я и сделал, и открылись они моему посвященному взору.

I took possession of the palace of Sheddad, and passed several days in his mock paradise.

Я поселился в дворце Шеддада и провёл несколько дней в этом подобии рая.

The genii who watch over the place were obedient to my magic power, and revealed to me the spells by which the whole garden had been, as it were, conjured into existence, and by which it was rendered invisible.

Джинны – хранители места сего были покорны моему волшебству и открыли мне чары, властью которых как бы возникают и исчезают сады.

Such a palace and garden, O king, can I make for thee, even here, on the mountain above thy city.

Такой дворец и такие сады, о царь, я могу содеять для тебя даже и здесь, на горе над городом.

Do I not know all the secret spells?

Разве неведомы мне все тайные чары?

and am I not in possession of the book of knowledge of Solomon the Wise?”

Разве не я обладатель книги тайн Соломона премудрого?

“O wise son of Abu Ayub!”

– О мудрый сын Абу Аюба! –

exclaimed Aben Habuz, trembling with eagerness, “thou art a traveller indeed, and hast seen and learned marvellous things!

воскликнул Абен Габуз, дрожа от нетерпенья. – Подлинно ты великий путешественник, подлинно повидал и изведал много чудесного!

Contrive me such a paradise, and ask any reward, even to the half of my kingdom.”

Сотвори мне такой рай и требуй любой награды, хоть полцарства!

“Alas!”

– Увы! –

replied the other, “thou knowest I am an old man, and a philosopher, and easily satisfied; all the reward I ask is the first beast of burden, with its load, which shall enter the magic portal of the palace.”

ответствовал звездочёт, – ты ведь знаешь, годы мои древние, и я философ, мне много не надо: пусть будет моею первая вьючная скотина с поклажей, которая зайдёт в волшебные врата дворца.

The monarch gladly agreed to so moderate a stipulation, and the astrologer began his work.

Царь охотно согласился исполнить столь скромное условие, и звездочёт принялся за работу.

On the summit of the hill, immediately above his subterranean hermitage, he caused a great gateway or barbican to be erected, opening through the centre of a strong tower.

На вершине горы, прямо над своим подземным обиталищем, он приказал возвести громадную башню с проходом-барбаканом посредине.

There was an outer vestibule or porch, with a lofty arch, and within it a portal secured by massive gates.

Наружный вход перемыкала высокая арка; внутри был портал с тяжёлыми воротами.

On the keystone of the portal the astrologer, with his own hand, wrought the figure of a huge key; and on the keystone of the outer arch of the vestibule, which was loftier than that of the portal, he carved a gigantic hand.

На замковом камне портала звездочёт собственною рукой высек огромный ключ, а на замке возвышенного свода наружной перемычки – исполинскую руку.

These were potent talismans, over which he repeated many sentences in an unknown tongue.

Это были могущественные талисманы, и он многажды заклял их на неведомом языке.

When this gateway was finished, he shut himself up for two days in his astrological hall, engaged in secret incantations; on the third he ascended the hill, and passed the whole day on its summit.

Когда проход достроили, он провёл два дня в своём звёздном чертоге за тайной ворожбой; на третий взошёл на гору и весь день пробыл на вершине.

At a late hour of the night he came down, and presented himself before Aben Habuz.

В поздний час он спустился и предстал перед Абен Габузом.

“At length, O king,” said he, “my labor is accomplished.

– Итак, о царь, – сказал он, – труд мой закончен.

On the summit of the hill stands one of the most delectable palaces that ever the head of man devised, or the heart of man desired.

На вершине горы воздвигнут дворец из самых прекрасных, какие когда-либо замыслил или пожелал человек.

It contains sumptuous halls and galleries, delicious gardens, cool fountains, and fragrant baths; in a word, the whole mountain is converted into a paradise.

Пышные чертоги и галереи, роскошные сады, прохладные фонтаны, благоуханные купальни – словом, гора стала раем земным.

Like the garden of Irem, it is protected by a mighty charm, which hides it from the view and search of mortals, excepting such as possess the secret of its talismans.”

И, подобно садам иремским, её охраняют могучие чары, скрывающие от взоров и посягновений смертных, кроме тех, кто владеет тайною заклятий.

“Enough!”

– Довольно! –

cried Aben Habuz, joyfully, “to-morrow morning with the first light we will ascend and take possession.”

в радости воскликнул Абен Габуз, – завтра на рассвете мы поедем наверх и примем его во владение.

The happy monarch slept but little that night.

Счастливый царь в ту ночь почти не спал.

Scarcely had the rays of the sun begun to play about the snowy summit of the Sierra Nevada, when he mounted his steed, and, accompanied only by a few chosen attendants, ascended a steep and narrow road leading up the hill.

Едва первые солнечные лучи сверкнули на снежных вершинах Сьерры-Невады, как он взнуздал скакуна и с малой свитою верных пустился в путь узкой и крутой горною дорогой.

Beside him, on a white palfrey, rode the Gothic princess, her whole dress sparkling with jewels, while round her neck was suspended her silver lyre.

Рядом с ним на белом коне ехала готская царевна, сияя драгоценным нарядом, с серебряною лирой у пояса.

The astrologer walked on the other side of the king, assisting his steps with his hieroglyphic staff, for he never mounted steed of any kind.

По другую руку царя шёл звездочёт со своим колдовским посохом: он не признавал верховой езды.

Aben Habuz looked to see the towers of the palace brightening above him, and the embowered terraces of its gardens stretching along the heights; but as yet nothing of the kind was to be descried.

Абен Габуз ждал, что в высоте вот-вот заблещут башни дворца, а по склонам покажутся висячие сады, но пока не видно было ничего похожего.

“That is the mystery and safeguard of the place,” said the astrologer, “nothing can be discerned until you have passed the spell-bound gateway, and been put in possession of the place.”

– Такова тайна, окутывающая дворец, – заметил звездочёт, – его не увидать, пока не пройдёшь зачарованные врата и не будешь посвящен во владение.

As they approached the gateway, the astrologer paused, and pointed out to the king the mystic hand and key carved upon the portal of the arch.

У двойного портала звездочёт остановился и указал царю на волшебную руку и ключ, высеченные на замковых камнях

“These,” said he, “are the talismans which guard the entrance to this paradise.

– Это, – сказал он, – талисманы, оберегающие райские врата.

Until yonder hand shall reach down and seize that key, neither mortal power nor magic artifice can prevail against the lord of this mountain.”

Доколе вон та рука не протянется под свод за ключом, ни людская сила, ни чародейство не одолеют владыку этой горы.

While Aben Habuz was gazing, with open mouth and silent wonder, at these mystic talismans, the palfrey of the princess proceeded, and bore her in at the portal, to the very centre of the barbican.

Пока Абен Габуз, разинув рот, в молчаливом изумлении созерцал таинственные талисманы, конь пронёс царевну в портал и остановился посреди прохода.

“Behold,” cried the astrologer, “my promised reward; the first animal with its burden which should enter the magic gateway.”

– А вот и обещанная награда, – воскликнул звездочёт, – первое животное с ношей, которое вступит в волшебные врата.

Aben Habuz smiled at what he considered a pleasantry of the ancient man; but when he found him to be in earnest, his gray beard trembled with indignation.

Абен Габуз усмехнулся этой стариковской шуточке; но когда он понял, что тот ничуть не шутит, его седая борода гневно затряслась.

“Son of Abu Ayub,” said he, sternly, “what equivocation is this?

– Сын Абу Аюба, – сурово сказал он, – что это за уловки?

Thou knowest the meaning of my promise:

Ты отлично знаешь, что я обещал:

the first beast of burden, with its load, that should enter this portal.

первую вьючную скотину с поклажей, которая зайдёт в этот портал.

Take the strongest mule in my stables, load it with the most precious things of my treasury, and it is thine; but dare not raise thy thoughts to her who is the delight of my heart.”

Выбери самого сильного мула из моей конюшни, нагрузи его драгоценнейшими сокровищами моей казны, и он твой; но в мыслях своих не дерзай посягать на усладу моего сердца.

“What need I of wealth?”

– К чему мне твои богатства? –

cried the astrologer, scornfully; “have I not the book of knowledge of Solomon the Wise, and through it the command of the secret treasures of the earth?

свысока вопросил звездочёт. – Я– ли не владелец сокровенной книги премудрого Соломона, а с нею и всех несчётных сокровищ земных?

The princess is mine by right; thy royal word is pledged; I claim her as my own.”

Царевна моя по уговору, по царскому слову, и я отныне объявляю её своей.

The princess looked down haughtily from her palfrey, and a light smile of scorn curled her rosy lip at this dispute between two gray-beards for the possession of youth and beauty.

Царевна надменно глядела с коня, и улыбка презренья тронула её алые губы при виде двух седобородых старцев, сцепившихся из-за юной красавицы.

The wrath of the monarch got the better of his discretion.

Царский гнев одержал верх над благоразумием.

“Base son of the desert,” cried he, “thou mayst be master of many arts, but know me for thy master, and presume not to juggle with thy king.”

– Отродье пустыни, – прогремел он, – хоть ты и искусный чародей, но помни, кто твой владыка, и не вздорь со своим государем!

“My master!

– Мой владыка!

my king!”

Мой государь! –

echoed the astrologer,—“the monarch of a mole-hill to claim sway over him who possesses the talismans of Solomon!

отозвался звездочёт. – Хозяин кротовой кочки притязает повелевать властелином Соломоновой премудрости!

Farewell, Aben Habuz; reign over thy petty kingdom, and revel in thy paradise of fools; for me, I will laugh at thee in my philosophic retirement.”

Прощай, Абен Габуз: царствуй в своём закутке, тешься над своим дурачьём, а я, философ и отшельник, буду смеяться над тобою!

So saying, he seized the bridle of the palfrey, smote the earth with his staff, and sank with the Gothic princess through the centre of the barbican.

С этими словами он схватил под уздцы белого коня, ударил оземь посохом и тут же, посреди прохода, вместе с царевной провалился сквозь землю.

The earth closed over them, and no trace remained of the opening by which they had descended.

Земля наглухо сомкнулась над ними.

Aben Habuz was struck dumb for a time with astonishment.

Абен Габуз онемел от изумления.

Recovering himself, he ordered a thousand workmen to dig, with pickaxe and spade, into the ground where the astrologer had disappeared.

Опомнившись, он согнал тысячу землекопов с кирками и лопатами и приказал рыть в том месте, где скрылся звездочёт.

They digged and digged, but in vain; the flinty bosom of the hill resisted their implements; or if they did penetrate a little way, the earth filled in again as fast as they threw it out.

Они рыли и рыли, но понапрасну: камень не уступал их орудиям, и вдобавок всякое углубление тут же засыпало щебнем.

Aben Habuz sought the mouth of the cavern at the foot of the hill, leading to the subterranean palace of the astrologer; but it was nowhere to be found.

Абен Габуз послал людей к пещере у подножия горы, ко входу в подземный дворец звездочёта, но входа не оказалось.

Where once had been an entrance, was now a solid surface of primeval rock.

На месте его была сплошная стена первозданного камня.

With the disappearance of Ibrahim Ebn Abu Ayub ceased the benefit of his talismans.

С исчезновением Ибрагима ибн Абу Аюба не стало пользы и от его талисманов.

The bronze horseman remained fixed, with his face turned toward the hill, and his spear pointed to the spot where the astrologer had descended, as if there still lurked the deadliest foe of Aben Habuz.

Бронзовый всадник застыл, обратясь к горе и указу я копьем на то место, где пропал звездочёт, словно там и поныне таился злейший враг Абен Габуза.

From time to time the sound of music, and the tones of a female voice, could be faintly heard from the bosom of the hill; and a peasant one day brought word to the king, that in the preceding night he had found a fissure in the rock, by which he had crept in, until he looked down into a subterranean hall, in which sat the astrologer, on a magnificent divan, slumbering and nodding to the silver lyre of the princess, which seemed to hold a magic sway over his senses.

Время от времени изнутри горы слышались музыка и женское пение; и как-то один крестьянин донёс царю, что прошлой ночью он нашёл расселину в скалах, пробрался вглубь и наконец увидел подземный чертог и звездочёта на роскошном диване: он послушно дремал под колдовские звуки серебряной лиры.

Aben Habuz sought the fissure in the rock, but it was again closed.

Абен Габуз бросился искать расселину, но она снова сомкнулась.

He renewed the attempt to unearth his rival, but all in vain.

Он опять попробовал докопаться до соперника, и опять понапрасну.

The spell of the hand and key was too potent to be counteracted by human power.

Видно, чародейную руку с ключом людскими силами было не одолеть.

As to the summit of the mountain, the site of the promised palace and garden, it remained a naked waste; either the boasted elysium was hidden from sight by enchantment, or was a mere fable of the astrologer.

А на вершине горы, на месте обещанного дворца и сада, была голая пустошь: либо хваленый вертоград был сокрыт от глаз волшебством, либо звездочёт все выдумал.

The world charitably supposed the latter, and some used to call the place “The King’s Folly”; while others named it “The Fool’s Paradise.”

Милосердная молва избрала второе, и одни называли это место «Царёвой блажью», другие – «Дурьей потехой».

To add to the chagrin of Aben Habuz, the neighbors whom he had defied and taunted, and cut up at his leisure while master of the talismanic horseman, finding him no longer protected by magic spell, made inroads into his territories from all sides, and the remainder of the life of the most pacific of monarchs was a tissue of turmoils.

В довершение бед Абен Габуза соседи, которых он со своим волшебным всадником задирал, изводил и громил почём зря, обнаружили, что чары рассеялись, и кинулись на него со всех сторон, так что остаток дней государя-миролюбца прошёл в кровавой суматохе.

At length Aben Habuz died, and was buried.

Наконец Абен Габуз умер и был предан земле.

Ages have since rolled away.

Миновали столетия.

The Alhambra has been built on the eventful mountain, and in some measure realizes the fabled delights of the garden of Irem.

На пресловутой горе построили Альгамбру, и в ней отчасти была явлена баснословная прелесть иремских садов.

The spell-bound gateway still exists entire, protected no doubt by the mystic hand and key, and now forms the Gate of Justice, the grand entrance to the fortress.

Зачарованный портал цел и невредим – его, конечно, сберегла волшебная власть руки и ключа – и образует теперь Врата Правосудия, главный вход в крепость.

Under that gateway, it is said, the old astrologer remains in his subterranean hall, nodding on his divan, lulled by the silver lyre of the princess.

Говорят, что под этими вратами звездочёт по-прежнему сидит в своём подземном чертоге и дремлет на том же диване под звуки серебряной лиры царевны.

The old invalid sentinels who mount guard at the gate hear the strains occasionally in the summer nights; and, yielding to their soporific power, doze quietly at their posts.

Дряхлые инвалиды часовые, несущие стражу у ворот, летними ночами иногда слышат эти напевы и под их усыпительным воздействием мирно почивают на посту.

Nay, so drowsy an influence pervades the place, that even those who watch by day may generally be seen nodding on the stone benches of the barbican, or sleeping under the neighboring trees; so that in fact it is the drowsiest military post in all Christendom.

Вообще здесь разлита такая дрёма, что даже и днём часовые обычно клюют носом, сидя на каменных скамьях в проходе, или же спят под соседними деревьями, так что это наверняка самый сонливый караул во всем христианском мире.

All this, say the ancient legends, will endure from age to age.

И по старинному преданию, так оно все и будет ещё много веков.

The princess will remain captive to the astrologer; and the astrologer, bound up in magic slumber by the princess, until the last day, unless the mystic hand shall grasp the fated key, and dispel the whole charm of this enchanted mountain.

Царевна останется пленницей звездочёта, а звездочёт не сбросит колдовской дремоты до скончания дней, разве что волшебная рука ухватит роковой ключ и расколдует зачарованную гору.

NOTE TO THE ARABIAN ASTROLOGER

Примечания к легенде об арабском звездочёте

Al Makkari, in his history of the Mahommedan Dynasties in Spain, cites from another Arabian writer an account of a talismanic effigy somewhat similar to the one in the foregoing legend.

Аль Маккари в своей истории магометанских династий в Испании приводит рассказ другого арабского автора о магическом изображении, подобном описанному в легенде.

In Cadiz, says he, there formerly stood a square tower upwards of one hundred cubits high, built of huge blocks of stone, fastened together with clamps of brass.

В Кадисе, говорит он, прежде была квадратная башня высотою более ста локтей, сложенная из громадных каменных глыб, скрепленных медными скобами.

On the top was the figure of a man, holding a staff in his right hand, his face turned to the Atlantic, and pointing with the forefinger of his left hand to the Straits of Gibraltar.

На вершине лицом к Атлантике стояла статуя с посохом в правой руке и указательным пальцем левой показывала на Гибралтарский пролив.

It was said to have been set up in ancient times by the Gothic kings of Andalus, as a beacon or guide to navigators.

По рассказам, её когда-то поставили готские владыки Андалузии и она служила маяком и указаньем мореходам.

The Moslems of Barbary and Andalus considered it a talisman which exercised a spell over the seas.

Мусульмане – берберы и андалузцы – считали, что она имеет волшебную власть над морем.

Under its guidance, swarms of piratical people of a nation called Majus, appeared on the coast in large vessels with a square sail in the bow, and another in the stern.

Правя на неё, шайки пиратов из народа по имени Майюс приставали к берегу на больших судах с двумя квадратными парусами, один на носу, один на корме.

They came every six or seven years; captured everything they met with on the sea;—guided by the statue, they passed through the Straits into the Mediterranean, landed on the coasts of Andalus, laid everything waste with fire and sword; and sometimes carried their depredations on the opposite coasts even as far as Syria.

Они являлись каждые шесть или семь лет; истребляли всех встречных на море; по указанью статуи проплывали через пролив в Средиземноморье, высаживались в Андалузии, предавая все огню и мечу; и область набегов их простиралась до самой Сирии.

At length it came to pass in the time of the civil wars, a Moslem Admiral who had taken possession of Cadiz, hearing that the statue on top of the tower was of pure gold, had it lowered to the ground and broken to pieces:

Наконец, уже во времена гражданских войн, мусульманский флотоводец захватил Кадис, прослышал, что статуя на вершине башни – из чистого золота, и велел её снять и расколоть:

when it proved to be of gilded brass.

она оказалась из золочёной меди.

With the destruction of the idol, the spell over the sea was at an end.

С разрушением истукана рассеялось и заклятье над морем.

From that time forward nothing more was seen of the piratical people of the ocean excepting that two of their barks were wrecked on the coast, one at Marsu-l-Majus (the port of the Majus), the other close to the promontory of Al Aghan.

Пираты из океана больше не появлялись, только два их корабля разбились у берега, один возле Марсуль-Майюса (порта Майюсов), другой неподалёку от мыса Аль-Аган.

The maritime invaders above mentioned by Al Makkari must have been the Northmen.

Вероятно, эти морские разбойники, упоминаемые Аль Маккари, были норманны.

VISITORS TO THE ALHAMBRA

Гости Альгамбры

For nearly three months had I enjoyed undisturbed my dream of sovereignty in the Alhambra,—a longer term of quiet than had been the lot of many of my predecessors.

Почти три месяца никто не мешал мне воображать себя властителем Альгамбры, а многие ли из моих предшественников бывали безмятежны столь долго?

During this lapse of time the progress of the season had wrought the usual change.

Тем временем в природе свершались обычные перемены.

On my arrival I had found everything in the freshness of May; the foliage of the trees was still tender and transparent; the pomegranate had not yet shed its brilliant crimson blossoms; the orchards of the Xenil and the Darro were in full bloom; the rocks were hung with wild flowers, and Granada seemed completely surrounded by a wilderness of roses; among which innumerable nightingales sang, not merely in the night, but all day long.

Когда я приехал, все дышало майской свежестью: нежная листва деревьев ещё сквозила; пунцовыми цветами был усыпан гранат, и в цвету стояли сады по берегам Хениля и Дарро, скалы были в цветущем диком убранстве, а Гранада потонула в розах; и бесчисленные соловьи заливались ночью и не смолкали днём.

Now the advance of summer had withered the rose and silenced the nightingale, and the distant country began to look parched and sunburnt; though a perennial verdure reigned immediately round the city and in the deep narrow valleys at the foot of the snow-capped mountains.

Надвинулось лето, розы опали, соловьи угомонились; кругом, куда ни глянь, сушь и зной; правда, город обступает вечная зелень, и она же царит в узких низинах у подножия гор.

The Alhambra possesses retreats graduated to the heat of the weather, among which the most peculiar is the almost subterranean apartment of the baths.

В Альгамбре есть где укрыться в любой зной, и любопытнейшее из укрытий – купальни, едва ли не подземные.

This still retains its ancient Oriental character, though stamped with the touching traces of decline.

В них словно затаилась восточная старина, трогательно потускнелая, но не изглаженная временем.

At the entrance, opening into a small court formerly adorned with flowers, is a hall, moderate in size, but light and graceful in architecture.

Из дворика, который прежде был весь в цветах, попадаешь в небольшой и прелестно отделанный зал.

It is overlooked by a small gallery supported by marble pillars and Moresco arches.

Поверху, над мраморными колоннами и резными аркадами, идёт галерейка.

An alabaster fountain in the centre of the pavement still throws up a jet of water to cool the place.

Алебастровый фонтан посреди зала, как встарь, мечет прохладительную струю.

On each side are deep alcoves with raised platforms, where the bathers, after their ablutions, reclined on cushions, soothed to voluptuous repose by the fragrance of the perfumed air and the notes of soft music from the gallery.

По обе стороны – глубокие альковы с возвышениями, где купальщики после омовений нежились на подушках, вдыхая сладостные ароматы и внимая тихой музыке с галереи.

Beyond this hall are the interior chambers, still more retired; the sanctum sanctorum of female privacy; for here the beauties of the Harem indulged in the luxury of the baths.

К залу примыкают запретные внутренние покои, sanctum sanctorum женского уединения: здесь купались в роскоши гаремные красавицы.

A soft mysterious light reigns through the place, admitted through small apertures (lumbreras) in the vaulted ceiling.

Повсюду разлит таинственный мягкий свет, проникающий сквозь прорези (lumbreras) сводчатого потолка.

The traces of ancient elegance are still to be seen; and the alabaster baths in which the sultanas once reclined.

Следы былого изящества ласкают глаз, и сохранились в целости алебастровые ванны, в которых когда-то возлежали султанши.

The prevailing obscurity and silence have made these vaults a favorite resort of bats, who nestle during the day in the dark nooks and corners, and on being disturbed, flit mysteriously about the twilight chambers, heightening, in an indescribable degree, their air of desertion and decay.

Здешняя тишь и полусвет полюбились летучим мышам: днём они висят по тёмным углам и закоулкам, а потревоженные, бесшумно мечутся по сумрачным палатам, и те кажутся оттого ещё несравненно заброшенней и запущенней.

In this cool and elegant, though dilapidated retreat, which had the freshness and seclusion of a grotto, I passed the sultry hours of the day as summer advanced, emerging towards sunset; and bathing, or rather swimming, at night in the great reservoir of the main court.

В этом прохладном и прелестном, хоть и обветшалом убежище, свежестью своей и потаённостью напоминавшем грот, я пережидал в летние месяцы самый нестерпимый зной, выбираясь отсюда лишь к закату; а ночами купался или даже плавал в большом водоёме главного двора.

In this way I was enabled in a measure to counteract the relaxing and enervating influence of the climate.

Так мне удавалось немного противостоять лености и разнеженности, к которым склоняет климат.

My dream of absolute sovereignty, however, came at length to an end.

И вот моё воображаемое владычество все-таки подошло к концу.

I was roused one morning by the report of fire-arms, which reverberated among the towers as if the castle had been taken by surprise.

Однажды утром меня пробудили раскаты пальбы, гремевшей меж башен, словно замок взяли внезапным приступом.

On sallying forth, I found an old cavalier with a number of domestics in possession of the Hall of Ambassadors.

Бросившись на вылазку, я обнаружил, что Посольским Чертогом завладел пожилой идальго с челядью.

He was an ancient count who had come up from his palace in Granada to pass a short time in the Alhambra for the benefit of purer air; and who, being a veteran and inveterate sportsman, was endeavoring to get an appetite for his breakfast by shooting at swallows from the balconies.

Это был граф древнего рода, новоприбывший в Альгамбру из своего гранадского дворца, дабы подышать воздухом горных высот; и он, будучи старым воякой и застарелым охотником, нагуливал аппетит к завтраку, стреляя с балконов по ласточкам.

It was a harmless amusement; for though, by the alertness of his attendants in loading his pieces, he was enabled to keep up a brisk fire, I could not accuse him of the death of a single swallow.

Развлечение это было безобиднейшее, ибо, хотя его проворные слуги беспрерывно подавали ему перезаряженные ружья, ни одной ласточке погибели он не принёс.

Nay, the birds themselves seemed to enjoy the sport, and to deride his want of skill, skimming in circles close to the balconies, and twittering as they darted by.

Мало того, даже и самим птицам эта охота была как будто по нраву, и, словно насмехаясь над неловким стрелком, они кружили у самых балконов и весело щебетали, пропархивая мимо.

The arrival of this old gentleman changed essentially the aspect of affairs, but caused no jealousy nor collision.

Прибытие пожилого идальго существенно изменило положение вещей, но не вызвало ни ревности, ни стычек.

We tacitly shared the empire between us, like the last kings of Granada, excepting that we maintained a most amicable alliance.

Мы негласно поделили царство между собой, подобно последним гранадским властителям – и в отличие от них состояли в полной дружбе.

He reigned absolute over the Court of the Lions and its adjacent halls, while I maintained peaceful possession of the regions of the baths and the little garden of Lindaraxa.

Он был самодержцем в Львином Дворике и прилегающих чертогах, а я мирно владычествовал над купальнями и садиком Линдарахи.

We took our meals together under the arcades of the court, where the fountains cooled the air, and bubbling rills ran along the channels of the marble pavement.

Трапезовали мы вместе под дворовыми аркадами, где фонтаны освежали воздух и журчащие струи бежали по мраморным желобам.

In the evenings a domestic circle would gather about the worthy old cavalier.

Вечерами вокруг почтенного старого идальго собирались его домашние.

The countess, his wife by a second marriage, would come up from the city accompanied by her step-daughter Carmen, an only child, a charming little being, still in her girlish years.

Графиня, его жена по второму браку, приходила из города вместе со своею падчерицей Кармен, единственным ребёнком в семье, очаровательной, совсем юной девчушкой.

Then there were always some of his official dependants, his chaplain, his lawyer, his secretary, his steward, and other officers and agents of his extensive possessions, who brought him up the news or gossip of the city, and formed his evening party of tresillo or ombre.

Всегда присутствовал также кто-нибудь из домочадцев: духовник, поверенный, дворецкий, секретарь или другие служители, являвшиеся к нему с городскими новостями и составлявшие его вечернюю партию в тресильо или омбре.

Thus he held a kind of domestic court, where each one paid him deference, and sought to contribute to his amusement, without, however, any appearance of servility, or any sacrifice of self-respect.

Так он держал дома придворный штат, где все преклонялись перед ним и всякий старался его развлечь, правда без всякого подобострастия или ущерба для собственного достоинства.

In fact, nothing of the kind was exacted by the demeanor of the count; for whatever may be said of Spanish pride, it rarely chills or constrains the intercourse of social or domestic life.

Да ничего подобного поведение графа и не требовало: что ни говори об испанской гордости, но она не мешает ни дома, ни на людях.

Among no people are the relations between kindred more unreserved and cordial, or between superior and dependant more free from haughtiness on the one side, and obsequiousness on the other.

В редком народе отношения между родственниками столь раскованны и столь сердечны и высший относится к низшему без высокомерия, а тот, снизу вверх, – без подобострастия.

In these respects there still remains in Spanish life, especially in the provinces, much of the vaunted simplicity of the olden time.

В этом смысле в испанской жизни, особенно провинциальной, много ещё остаётся от хваленой старинной простоты.

The most interesting member of this family group, in my eyes, was the daughter of the count, the lovely little Carmen.

Из этой домашней свиты для меня всех интереснее была дочь графа, прелестная малютка Кармен.

She was but about sixteen years of age, and appeared to be considered a mere child, though the idol of the family, going generally by the childlike but endearing appellation of la Niña.

Ей и всего-то шестнадцать, и с виду она сущее дитя, но уже успела стать семейным кумиром и носит ласковое прозвище la Nina .

Her form had not yet attained full maturity and development, but possessed already the exquisite symmetry and pliant grace so prevalent in this country.

Она ещё не созрела и не сформировалась, но в фигуре её уже есть изумительная соразмерность и гибкая грация, отличающие женщин её края.

Her blue eyes, fair complexion, and light hair were unusual in Andalusia, and gave a mildness and gentleness to her demeanor in contrast to the usual fire of Spanish beauty, but in unison with the guileless and confiding innocence of her manners.

Белолицая, светловолосая, с голубыми глазами, она была не похожа на андалузянку: кроткий и тихий нрав её совсем не шёл бы к огневой испанской красоте, однако был под стать её простодушию и невинной доверчивости.

She had at the same time the innate aptness and versatility of her fascinating country-women.

Вместе с тем она, как большинство испанок, была многосторонне одарена от природы.

Whatever she undertook to do she did well and apparently without effort.

Все у неё получалось хорошо и давалось ей без усилия.

She sang, played the guitar and other instruments, and danced the picturesque dances of her country to admiration, but never seemed to seek admiration.

Она пела, играла на гитаре и других инструментах и восхитительно исполняла живописные народные танцы, но восхищенья никогда не искала.

Everything was spontaneous, prompted by her own gay spirits and happy temper.

Она просто резвилась – весело и беспечно.

The presence of this fascinating little being spread a new charm about the Alhambra, and seemed to be in unison with the place.

Эта юная сильфида была словно создана для здешних мест, прибавляя к живому очарованью Альгамбры.

While the count and countess, with the chaplain or secretary, were playing their game of tresillo under the vestibule of the Court of Lions, she, attended by Dolores, who acted as her maid of honor, would sit by one of the fountains, and accompanying herself on the guitar, would sing some of those popular romances which abound in Spain, or, what was still more to my taste, some traditional ballad about the Moors.

Пока граф и графиня с духовником или секретарём заняты были под аркадами Львиного Дворика игрою в тресильо, она и Долорес, как бы её фрейлина, сиживали у фонтана и напевали под гитару какой-нибудь из бесчисленных испанских народных романсов или, что мне ещё больше нравилось, старинные баллады о маврах.

Never shall I think of the Alhambra without remembering this lovely little being, sporting in happy and innocent girlhood in its marble halls, dancing to the sound of the Moorish castanets, or mingling the silver warbling of her voice with the music of its fountains.

Когда я буду вспоминать Альгамбру, мне тотчас припомнится и прелестная девочка, светлая, невинная и беззаботная, – как она резвится в мраморных чертогах, танцует под щелканье мавританских кастаньет, и серебристый её голосок сливается с журчанием фонтанов.

RELICS AND GENEALOGIES

Реликвии и родословные

If I had been pleased and interested by the count and his family, as furnishing a picture of a Spanish domestic life, I was still more so when apprised of historical circumstances which linked them with the heroic times of Granada.

Мне было лестно познакомиться с графской семьёй и любопытно наблюдать вблизи картины испанского домашнего быта, но сколь же возросло моё любопытство, когда я узнал о фамильной причастности графа к героическим временам покорения Гранады.

In fact, in this worthy old cavalier, so totally unwarlike, or whose deeds in arms extended, at most, to a war on swallows and martlets, I discovered a lineal descendant and actual representative of Gonsalvo of Cordova, “The Grand Captain,” who won some of his brightest laurels before the walls of Granada, and was one of the cavaliers commissioned by Ferdinand and Isabella to negotiate the terms of surrender; nay, more, the count was entitled, did he choose it, to claim remote affinity with some of the ancient Moorish princes, through a scion of his house, Don Pedro Venegas, surnamed the Tornadizo; and by the same token his daughter, the fascinating little Carmen, might claim to be rightful representative of the princess Cetimerien or the beautiful Lindaraxa.

В самом деле, этот почтенный старый идальго, вида отнюдь не воинственного, хоть он и ополчился на ласточек и стрижей, оказался прямым потомком и наследником титула Гонсальво из Кордовы, того самого «Великого Полководца», который стяжал вящую славу у стен Гранады и был в числе рыцарей, отправленных Фердинандом и Изабеллой для переговоров об условиях сдачи города; мало того, граф при желании мог бы претендовать на отдаленное родство с мавританскими царями, ибо Дон Педро Венегас, прозванный Торнадисо, был отпрыском его рода; а стало быть, и дочь его, очаровательная малютка Кармен, по праву может считаться преемницей царевны Сетимериен или прекрасной Линдарахи .

Understanding from the count that he had some curious relics of the Conquest, preserved in his family archives, I accompanied him early one morning down to his palace in Granada to examine them.

Услышав от графа, что в его фамильном музее хранятся любопытные реликвии времён покорения Гранады, я однажды утром напросился к нему во дворец, расположенный внизу, в Гранаде, дабы осмотреть эти реликвии.

The most important of these relics was the sword of the Grand Captain; a weapon destitute of all ostentatious ornament, as the weapons of great generals are apt to be, with a plain hilt of ivory and a broad thin blade.

Важнейшей из них был меч Великого Полководца, характерное оружье подлинного воина, лишенное всяких избыточных украшений, с простой рукоятью слоновой кости и широким тонким клинком.

It might furnish a comment on hereditary honors, to see the sword of the Grand Captain legitimately declined into such feeble hands.

При виде меча полководца в слабых руках его дальнего потомка и законного наследника его славы поневоле задумываешься о судьбине славного рода.

The other relics of the Conquest were a number of espingardas or muskets of unwieldy size and ponderous weight, worthy to rank with those enormous two-edged swords preserved in old armories, which look like relics from the days of the giants.

Со времён Покорения здесь хранились и громадные, неподъёмные пищали-эспингарды, под стать тем старинным исполинским двуручным мечам, про которые кажется, что ими рубились какие-то вымершие великаны.

Beside other hereditary honors, I found the old count was Alferez mayor, or grand standard-bearer, in which capacity he was entitled to bear the ancient standard of Ferdinand and Isabella, on certain high and solemn occasions, and to wave it over their tombs.

Кроме всего прочего я узнал, что старый граф – Alferez mayor, главный знаменосец; в этом качестве он обязан в особо торжественных случаях шествовать с древней хоругвью Фердинанда и Изабеллы и помавать ею над их гробницами.

I was shown also the caparisons of velvet, sumptuously embroidered with gold and silver, for six horses, with which he appeared in state when a new sovereign was to be proclaimed in Granada and Seville; the count mounting one of the horses, and the other five being led by lackeys in rich liveries.

Мне были показаны также бархатные чепраки, пышно расшитые золотом и серебром, на шестерых лошадей, для выездов в Гранаду и Севилью по случаю присяги новопровозглашённому государю: граф едет на одной из них, а прочих ведут следом служители в богатых ливреях.

I had hoped to find among the relics and antiquities of the count’s palace some specimens of the armor and weapons of the Moors of Granada, such as I had heard were preserved as trophies by the descendants of the Conquerors; but in this I was disappointed.

Я надеялся обнаружить среди реликвий и древностей графского дворца образчики доспехов и оружия гранадских мавров: я слышал, что такие трофеи хранятся у потомков покорителей Гранады, но тут мне не повезло.

I was the more curious in this particular, because an erroneous idea has been entertained by many, as to the costumes of the Moors of Spain; supposing them to be of the usual Oriental type.

Любопытство моё на этот счёт было вызвано тем, что многие имеют самое ложное представление об одежде испанских мавров, воображая их одетыми по-восточному.

On the contrary, we have it on the authority of their own writers, that they adopted in many respects the fashions of the Christians.

Напротив того, их же собственные летописцы свидетельствуют, что они многое переняли у христиан.

The turban, especially, so identified in idea with the Moslem, was generally abandoned, except in the western provinces, where it continued in use among people of rank and wealth, and those holding places under government.

Так, например, тюрбаны, без которых мусульман прямо-таки не мыслят, они носить перестали; только в западных провинциях этот убор ещё украшал головы знати, богачей и правительственных чиновников.

A woollen cap, red or green, was commonly worn as a substitute; probably the same kind originating in Barbary, and known by the name of Tunis or Fez, which at the present day is worn throughout the East, though generally under the turban.

Вместо них в обычай вошла шерстяная шапка, красная или зелёная – вероятно, такая же, как у берберов, известная под названием туниски, или фески; её и посейчас всюду носят на Востоке, правда, чаще всего под тюрбаном.

The Jews were obliged to wear them of a yellow color.

Евреям были предписаны жёлтые фески.

In Murcia, Valencia, and other eastern provinces, men of the highest rank might be seen in public bare-headed.

В Мурсии, Валенсии и других восточных провинциях лица высшего сословия появлялись на люди и с непокрытой головой.

The warrior king, Aben Hud, never wore a turban, neither did his rival and competitor Al Hamar, the founder of the Alhambra.

Царь-воитель Абен Гуд никогда не носил тюрбана, равно как и его соперник Альгамар, основатель Альгамбры.

A short cloak called Taylasan, similar to that seen in Spain in the sixteenth and seventeenth centuries, was worn by all ranks.

Короткий плащ, именуемый тайласан, подобный принятому в Испании в шестнадцатом-семнадцатом столетиях, носили во всех сословиях.

It had a hood or cape which people of condition sometimes drew over the head; but the lower class never.

У него имелся капюшон или клобук, который люди знатные иногда накидывали на голову; простолюдинам так делать не полагалось.

A Moslem cavalier in the thirteenth century, as described by Ibnu Said, was equipped for war very much in the Christian style.

Военный доспех мавританского витязя тринадцатого столетия, описанный Ибн Сайдом, был почти такой же, как у христиан.

Over a complete suit of mail he wore a short scarlet tunic.

Поверх кольчуги и лат надевалась короткая алая туника.

His helmet was of polished steel; a shield was slung at his back; he wielded a huge spear with a broad point, sometimes a double point.

Шлем был из полированной стали, щит висел за спиной, в руке – огромное копье с широким наконечником, нередко двойным.

His saddle was cumbrous, projecting very much in front and in rear, and he rode with a banner fluttering behind him.

Седло громоздкое, с высокой лукой спереди и сзади; за всадником трепетал длинный стяг.

In the time of Al Khattib of Granada, who wrote in the fourteenth century, the Moslems of Andalus had resumed the Oriental costumes, and were again clad and armed in Arabic fashion:

Ко времени Аль Хаттиба Гранадского, который писал в четырнадцатом веке, андалузские мусульмане вернулись к восточным обычаям и стали снова облачаться и вооружаться на арабский манер:

with light helmet, thin but well-tempered cuirass, long slender lance, commonly of reed, Arabian saddle and leathern buckler, made of double folds of the skin of the antelope.

лёгкий шлем, тонкий панцирь из стали отличной закалки, длинная пика, обычно тростниковая, арабское седло и щит из сложенной вдвое шкуры антилопы.

A wonderful luxury prevailed at that time in the arms and equipments of the Granadian cavaliers.

Любопытно, что у гранадских рыцарей тогда был в обычае особенно пышный доспех и наряд.

Their armor was inlaid with gold and silver.

Оружье их было изукрашено серебром и золотом.

Their cimeters were of the keenest Damascus blades, with sheaths richly wrought and enamelled, and belts of golden filigree studded with gems. Their daggers of Fez had jewelled hilts, and their lances were set off with gay banderoles.

Клинки сабель были из лучшей дамасской стали, в финифтяных ножнах богатой отделки, пояса золотой филиграни усыпаны каменьями, в каменьях и рукояти их фесских кинжалов, а на пиках – пёстрые вымпелы.

Their horses were caparisoned in correspondent style, with velvet and embroidery.

Под стать вооружению были и кони в расшитых бархатных чепраках.

All this minute description, given by a contemporary, and an author of distinction, verifies those gallant pictures in the old Morisco Spanish ballads which have sometimes been deemed apocryphal, and give a vivid idea of the brilliant appearance of the chivalry of Granada, when marshalled forth in warlike array, or when celebrating the chivalrous fêtes of the Vivarrambla.

Это подробное описание, данное видным летописцем-современником, удостоверяет пышные образы старинных мавритано-испанских баллад, в подлинности которых порою сомневаются, и даёт живое представление о блестящем убранстве гранадских рыцарей, собравшихся в поход или состязающихся на ристалищах Виваррамблы.

THE GENERALIFE

Хенералифе

High above the Alhambra, on the breast of the mountain, amidst embowered gardens and stately terraces, rise the lofty towers and white walls of the Generalife; a fairy palace, full of storied recollections.

Высоко над Альгамброй, на взлобье горы, среди висячих садов и великолепных террас, видны горделивые башни и белые стены Хенералифе, прекрасного дворца, памятного по многим сказаниям.

Here are still to be seen the famous cypresses of enormous size which flourished in the time of the Moors, and which tradition has connected with the fabulous story of Boabdil and his sultana.

Здесь до сих пор стоят знаменитые гиганты кипарисы, восхищавшие ещё мавров, – преданье связывает их с россказнями о Боабдиле и его супруге.

Here are preserved the portraits of many who figured in the romantic drama of the Conquest.

Здесь сохранились портреты многих участников романтической драмы покорения Гранады.

Ferdinand and Isabella, Ponce de Leon, the gallant Marquis of Cadiz, and Garcilaso de la Vega, who slew in desperate fight Tarfe the Moor, a champion of Herculean strength.

Фердинанд и Изабелла, Понсе де Леон, доблестный маркиз да Кадис – и Гарсиласо де ла Вега, в яростном поединке одолевший мавра Тарфе, могучего исполина.

Here too hangs a portrait which has long passed for that of the unfortunate Boabdil, but [Illustration: THE GENERALIFE FROM THE ALHAMBRA.] which is said to be that of Aben Hud, the Moorish king from whom descended the princes of Almeria.

Здесь висит и портрет, который долгое время считали изображеньем Боабдила, но говорят теперь, что это мавританский царь Абен Гуд, предок царевичей альмерийских.

From one of these princes, who joined the standard of Ferdinand and Isabella towards the close of the Conquest, and was christianized by the name of Don Pedro de Granada Venegas, was descended the present proprietor of the palace, the Marquis of Campotejar.

От одного из этих царевичей, перешедшего к концу войны под знамена Фердинанда и принявшего при крещении имя Дон Педро де Гранада Венегас, произошёл нынешний владелец дворца, маркиз да Кампотехар.

The proprietor, however, dwells in a foreign land, and the palace has no longer a princely inhabitant.

Однако владелец этот живет в чужих краях, и дворец перестал быть обиталищем царских потомков.

Yet here is everything to delight a southern voluptuary:

Между тем здесь есть все в угоду прихотливому вкусу сибарита южанина:

fruits, flowers, fragrance, green arbors and myrtle hedges, delicate air and gushing waters.

изобилие плодов и цветов, тонкие ароматы, зелёные беседки и миртовые ограды, чистейший воздух и плеск струй.

Here I had an opportunity of witnessing those scenes which painters are fond of depicting about southern palaces and gardens.

Я имел здесь возможность созерцать сцены, любезные художникам, изображающим дворцы и сады Юга.

It was the saint’s day of the count’s daughter, and she had brought up several of her youthful companions from Granada, to sport away a long summer’s day among the breezy halls and bowers of the Moorish palaces.

У дочери графа были именины, и к ней прибыли из Гранады подружки-сверстницы, чтоб весь долгий летний день играть и веселиться в прохладных чертогах и беседках мавританских дворцов.

A visit to the Generalife was the morning’s entertainment.

В Хенералифе поехали с утра.

Here some of the gay company dispersed itself in groups about the green walks, the bright fountains, the flights of Italian steps, the noble terraces and marble balustrades.

Одни разбежались по зелёным аллеям, итальянским лестницам, величавым террасам и мраморным балюстрадам.

Others, among whom I was one, took their seats in an open gallery or colonnade commanding a vast prospect; with the Alhambra, the city, and the Vega, far below, and the distant horizon of mountains — a dreamy world, all glimmering to the eye in summer sunshine.

Другие, и я в их числе, уселись в открытой галерее или колоннаде, откуда открывался изумительный вид на Альгамбру, город и Вегу в глубокой низине – и на дальние горы у горизонта: все это волшебное зрелище мерцало и переливалось в струистом зное.

While thus seated, the all-pervading tinkling of the guitar and click of the castanets came stealing up from the valley of the Darro, and half-way down the mountain we descried a festive party under the trees, enjoying themselves in true Andalusian style; some lying on the grass, others dancing to the music.

Вскоре мы заслышали из долины Дарро вездесущие гитарные переборы и треск кастаньет: посреди горного склона, под деревьями расположилась весёлая компания, и развлекалась она в истинно андалузском духе: одни лежали на траве, другие танцевали под музыку.

All these sights and sounds, together with the princely seclusion of the place, the sweet quiet which prevailed around, and the delicious serenity of the weather, had a witching effect upon the mind, and drew from some of the company, versed in local story, several of the popular fancies and traditions connected with this old Moorish palace; they were “such stuff as dreams are made of,” but out of them I have shaped the following legend, which I hope may have the good fortune to prove acceptable to the reader.

Эти виды и звуки, а также царственное уединение дворца, мягкая тишь и восхитительно ясная погода завораживали ум, и кто-то из нас, знаток здешних мест, припомнил поверья и сказанья, связанные с этим старым мавританским дворцом; они были «из тех, что навевают грёзы», и они сложились у меня в нижеследующую легенду, которая, может статься, придётся по вкусу читателю.

LEGEND OF PRINCE AHMED AL KAMEL OR, THE PILGRIM OF LOVE

Легенда о царевиче Ахмеде аль Камеле, или Влюблённый скиталец

There was once a Moorish king of Granada, who had but one son, whom he named Ahmed, to which his courtiers added the surname of al Kamel, or the Perfect, from the indubitable signs of superexcellence which they perceived in him in his very infancy.

Жил-был в Гранаде один мавританский царь, и был у него единственный сын по имени Ахмед, прозванный придворными Аль Камель, то есть несравненный, ибо они безошибочным глазом углядели в младенце признаки достоинств ещё небывалых. Такое их прозренье подтвердили и звездочёты:

The astrologers countenanced them in their foresight, predicting everything in his favor that could make a perfect prince and a prosperous sovereign.

благосклонные светила предвещали, что из него выйдет достойнейший царевич и превосходный государь.

One cloud only rested upon his destiny, and even that was of a roseate hue:

Одно только облачко набегало на его судьбу, и то розоватое:

he would be of an amorous temperament, and run great perils from the tender passion.

царевич будет влюбчив, а нежная страсть добра ему не сулит.

If, however, he could be kept from the allurements of love until of mature age, these dangers would be averted, and his life thereafter be one uninterrupted course of felicity.

Если его, однако, до поры уберегут от любовных соблазнов, то никакой беды не случится и дальнейшая жизнь его потечёт как нельзя более счастливо.

To prevent all danger of the kind, the king wisely determined to rear the prince in a seclusion where he should never see a female face, nor hear even the name of love.

Чтоб избежать подобных злоключений, царь мудро порешил взрастить сына затворником, оберегая его взор от женских лиц, а слух – от самого имени любви.

For this purpose he built a beautiful palace on the brow of the hill above the Alhambra, in the midst of delightful gardens, but surrounded by lofty walls, being, in fact, the same palace known at the present day by the name of the Generalife.

С этой целью он построил прекрасный дворец на горном уступе над Альгамброй, окружил его пышными садами и оградил высокими стенами: тот самый дворец, который нынче называется Хенералифе.

In this palace the youthful prince was shut up, and intrusted to the guardianship and instruction of Eben Bonabben, one of the wisest and dryest of Arabian sages, who had passed the greatest part of his life in Egypt, studying hieroglyphics, and making researches among the tombs and pyramids, and who saw more charms in an Egyptian mummy than in the most tempting of living beauties.

Юного царевича поселили в этом дворце, а его надзирателем и наставником был назначен Эбен Бонаббен, один из самых сухих и рассудительных арабских мудрецов; большую часть жизни он провёл в Египте, изучая иероглифы и рыская по гробницам и пирамидам, и взору его куда милее была египетская мумия, чем пленительная красотка.

The sage was ordered to instruct the prince in all kinds of knowledge but one,—he was to be kept utterly ignorant of love.

Мудрецу велено было наставить царевича во всех науках, но ни под каким видом не сообщать ему ничего о любви.

“Use every precaution for the purpose you may think proper,” said the king, “but remember, O Eben Bonabben, if my son learns aught of that forbidden knowledge while under your care, your head shall answer for it.”

– Береги его как знаешь и действуй по усмотрению, – сказал царь, – и запомни, о Эбен Бонаббен, что, если мой сын, будучи под твоею опекой, проведает об этом хоть что-нибудь, ты ответишь головою.

A withered smile came over the dry visage of the wise Bonabben at the menace.

При этой угрозе сухая усмешка покорёжила иссохшее лицо Эбен Бонаббена.

“Let your majesty’s heart be as easy about your son, as mine is about my head:

– Будьте, ваше величество, так же спокойны за своего сына, как я за свою голову:

am I a man likely to give lessons in the idle passion?”

я ли стану давать ему уроки этой нелепой страсти?

Under the vigilant care of the philosopher, the prince grew up in the seclusion of the palace and its gardens.

Так, под недреманным оком философа, царевич рос в уединении дворца и тишине садов.

He had black slaves to attend upon him — hideous mutes who knew nothing of love, or if they did, had not words to communicate it.

Прислуживали ему чёрные рабы – немые исполины, которые ничего не знали о любви, а если и знали, то помалкивали за неименьем языка.

His mental endowments were the peculiar care of Eben Bonabben, who sought to initiate him into the abstruse lore of Egypt; but in this the prince made little progress, and it was soon evident that he had no turn for philosophy.

Особенно заботился Эбен Бонаббен о его умственном воспитании, желая приобщить его к тайнам египетского чернокнижия; но царевич не радовал наставника успехами, и скоро стало ясно, что философа из него не выйдет.

He was, however, amazingly ductile for a youthful prince, ready to follow any advice, and always guided by the last counsellor.

Для царского сына он, однако, был удивительно послушлив и готов следовать любому совету – последнему из полученных.

He suppressed his yawns, and listened patiently to the long and learned discourses of Eben Bonabben, from which he imbibed a smattering of various kinds of knowledge, and thus happily attained his twentieth year, a miracle of princely wisdom — but totally ignorant of love.

Он подавлял зевоту и терпеливо внимал длинным учёным речам Эбен Бонаббена, из которых узнал кое-что почти обо всем. Безмятежно дожив до двадцати лет, он знал больше всякого другого царевича – но о любви не ведал ничего.

About this time, however, a change came over the conduct of the prince.

И тут на царевича вдруг что-то нашло.

He completely abandoned his studies, and took to strolling about the gardens, and musing by the side of the fountains.

Он совсем забросил занятия, стал разгуливать по садам и мечтать возле фонтанов.

He had been taught a little music among his various accomplishments; it now engrossed a great part of his time, and a turn for poetry became apparent.

Он был немного научен музыке и теперь прямо-таки пристрастился к ней и даже начал склоняться к поэзии.

The sage Eben Bonabben took the alarm, and endeavored to work these idle humors out of him by a severe course of algebra; but the prince turned from it with distaste.

Мудрый Эбен Бонаббен обеспокоился и попробовал было отвлечь его от этих пустых капризов, усадив за трезвую алгебру, но царевич наотрез отказался вникать в неё.

“I cannot endure algebra,” said he; “it is an abomination to me.

– Терпеть не могу алгебры, – сказал он, – по-моему, это гадость.

I want something that speaks more to the heart.”

Она ничего не говорит моему сердцу.

The sage Eben Bonabben shook his dry head at the words.

На это мудрый Эбен Бонаббен покачал иссохшею головой.

“Here is an end to philosophy,” thought he.

«Конец всякой философии, – подумал он. –

“The prince has discovered he has a heart!”

Царевич обнаружил, что у него есть сердце!»

He now kept anxious watch upon his pupil, and saw that the latent tenderness of his nature was in activity, and only wanted an object.

С опаской следил он за своим учеником, видя, как в нем взыграли нежные чувства, пока беспредметные.

He wandered about the gardens of the Generalife in an intoxication of feelings of which he knew not the cause.

Он бродил по садам Хенералифе в каком-то опьянении и сам не понимал отчего.

Sometimes he would sit plunged in a delicious reverie; then he would seize his lute and draw from it the most touching notes, and then throw it aside, and break forth into sighs and ejaculations.

Иногда он сидел, погруженный в сладостные грёзы, потом хватал лютню и извлекал из неё умильные звуки; потом отбрасывал её, разражаясь вздохами и возгласами.

By degrees this loving disposition began to extend to inanimate objects; he had his favorite flowers, which he cherished with tender assiduity; then he became attached to various trees, and there was one in particular, of a graceful form and drooping foliage, on which he lavished his amorous devotion, carving his name on its bark, hanging garlands on its branches, and singing couplets in its praise, to the accompaniment of his lute.

Постепенно эта неясная влюбленность распространилась на предметы неодушевлённые: у него появились любимые цветы, за которыми он ухаживал с нежной заботой, потом – деревья, и особенно одно, стройное и густолиственное. Царевич предался ему всей душою: вырезал на коре своё имя, увешал ветви гирляндами, сочинял и пел куплеты под лютню в его честь.

Eben Bonabben was alarmed at this excited state of his pupil.

Глядя на то, что творится с воспитанником, Эбен Бонаббен вконец растревожился.

He saw him on the very brink of forbidden knowledge — the least hint might reveal to him the fatal secret.

Царевич вплотную приблизился к запретному, и малейший намёк мог поведать ему роковую тайну.

Trembling for the safety of the prince and the security of his own head, he hastened to draw him from the seductions of the garden, and shut him up in the highest tower of the Generalife.

Чтоб не погубить юношу и не расстаться с головой, Эбен Бонаббен поспешно отдалил его от соблазнов сада и упрятал в самую высокую башню Хенералифе.

It contained beautiful apartments, and commanded an almost boundless prospect, but was elevated far above that atmosphere of sweets and those witching bowers so dangerous to the feelings of the too susceptible Ahmed.

Там были прекрасные покои, оттуда открывалась безбрежная даль, а душистые зефиры и чарующие беседки, столь опасные для неокрепших чувств Ахмеда, остались далеко внизу.

What was to be done, however, to reconcile him to this restraint and to beguile the tedious hours?

Но как было примирить его с заточением, чем скрасить часы скуки?

He had exhausted almost all kinds of agreeable knowledge; and algebra was not to be mentioned.

Почти все занимательное мудрец уже преподал ему, а об алгебре царевич и слышать не хотел.

Fortunately Eben Bonabben had been instructed, when in Egypt, in the language of birds by a Jewish Rabbin, who had received it in lineal transmission from Solomon the Wise, who had been taught it by the queen of Sheba.

По счастью, в Египте Эбен Бонаббена обучил языку птиц один еврейский раввин, до которого знание это передавалось из уст в уста от Соломона премудрого, а тот перенял его у царицы Савской.

At the very mention of such a study, the eyes of the prince sparkled with animation, and he applied himself to it with such avidity, that he soon became as great an adept as his master.

Когда царевичу было предложено изучить этот язык, глаза его вспыхнули, и он взялся за дело так усердно, что скоро сравнялся в познаниях со своим учителем.

The tower of the Generalife was no longer a solitude; he had companions at hand with whom he could converse.

Он больше не чувствовал себя в заточении: кругом были собеседники.

The first acquaintance he formed was with a hawk, who built his nest in a crevice of the lofty battlements, whence he soared far and wide in quest of prey.

Сначала он познакомился с ястребом, который угнездился в бойнице наверху башни и парил над всею долиной в поисках добычи.

The prince, however, found little to like or esteem in him.

Царевичу он не слишком понравился.

He was a mere pirate of the air, swaggering and boastful, whose talk was all about rapine and carnage, and desperate exploits.

Это был обыкновенный воздушный разбойник, наглый и хвастливый, и толковал он лишь о грабеже и кровопролитии.

His next acquaintance was an owl, a mighty wise-looking bird, with a huge head and staring eyes, who sat blinking and goggling all day in a hole in the wall, but roamed forth at night.

Другим его знакомцем стал сыч весьма высокоумного вида, с большущей головой и вытаращенными глазами; днём он сидел в бойнице, пялился и хлопал глазами, а ночью где-то пропадал.

He had great pretensions to wisdom, talked something of astrology and the moon, and hinted at the dark sciences; he was grievously given to metaphysics, and the prince found his prosings even more ponderous than those of the sage Eben Bonabben.

Он считал себя кладезем премудрости, поговаривал о звёздах и луне, намекал на свою причастность чёрной магии и был большим любителем умозрений; царевич находил, что он разглагольствует даже докучнее, чем мудрый Эбен Бонаббен.

Then there was a bat, that hung all day by his heels in the dark corner of a vault, but sallied out in slipshod style at twilight.

Был ещё нетопырь, который весь день висел вверх ногами в тёмном углу под сводом, однако в сумерках тоже улетал, тяжело и неуклюже.

He, however, had but twilight ideas on all subjects, derided things of which he had taken but an imperfect view, and seemed to take delight in nothing.

Представление обо всем у него было сумрачное, он издевался не приглядываясь и не радовался ничему.

Besides these there was a swallow, with whom the prince was at first much taken.

И, наконец, был стриж, в котором сперва царевич души не чаял.

He was a smart talker, but restless, bustling, and forever on the wing; seldom remaining long enough for any continued conversation. He turned out in the end to be a mere smatterer, who did but skim over the surface of things, pretending to know everything, but knowing nothing thoroughly.

Он был остёр на язык, но до крайн©сти непоседлив, суетлив и вечно куда-нибудь торопился; поговорить с ним как следует почти никогда не удавалось.

These were the only feathered associates with whom the prince had any opportunity of exercising his newly acquired language; the tower was too high for any other birds to frequent it.

Наконец стало ясно, что он просто нахватанный пустозвон, всезнайка, который не знает ничего толком. Только с этими крылатыми соседями царевич и мог поговорить на новоизученном языке: башня была высокая, и другие птицы туда не залетали.

He soon grew weary of his new acquaintances, whose conversation spoke so little to the head and nothing to the heart, and gradually relapsed into his loneliness.

Скоро он устал от своих новых знакомых, беседы с которыми так мало давали уму и совсем ничего – сердцу, и постепенно погрузился в прежнее уныние.

A winter passed away, spring opened with all its bloom and verdure and breathing sweetness, and the happy time arrived for birds to pair and build their nests.

Зима миновала, настала весна, зелёная, цветущая, напоённая свежестью, а с нею и радостная птичья пора браков и гнёзд.

Suddenly, as it were, a universal burst of song and melody broke forth from the groves and gardens of the Generalife, and reached the prince in the solitude of his tower.

Рощи и сады Хенералифе как бы внезапно огласились песнями и щебетом, которые достигли ушей одинокого царевича.

From every side he heard the same universal theme — love — love — love — chanted forth, and responded to it in every variety of note and tone.

И со всех сторон неслось и звучало одно и то же: любовь, любовь, любовь – неслось и отзывалось эхом, на все лады, на все голоса.

The prince listened in silence and perplexity.

Царевич внимал с молчаливым недоуменьем.

“What can be this love,” thought he, “of which the world seems so full, and of which I know nothing?”

«Что такое любовь, – думал он, – которою все полно вокруг и о которой я ничего не знаю?»

He applied for information to his friend the hawk.

Он обратился с этим вопросом к своему приятелю ястребу.

The ruffian bird answered in a tone of scorn:

Пернатый головорез отвечал брезгливо.

“You must apply,” said he, “to the vulgar peaceable birds of earth, who are made for the prey of us princes of the air.

– Это уж ты спрашивай, – сказал он, – у жалких и мирных земных пташек, созданных на прокорм нам, владыкам воздуха.

My trade is war, and fighting my delight.

Моё дело – война, моя услада – битва.

I am a warrior, and know nothing of this thing called love.”

Я – воитель и знать не знаю, что такое любовь.

The prince turned from him with disgust, and sought the owl in his retreat.

Царевич с отвращением ушёл от него и направился к сычу.

“This is a bird,” said he, “of peaceful habits, and may be able to solve my question.”

«Это, – сказал он себе, – птица мирная, наверно, он-то мне и ответит».

So he asked the owl to tell him what was this love about which all the birds in the groves below were singing.

И он попросил сыча рассказать ему, что такое эта любовь, о которой поют все птицы рощ земных.

Upon this the owl put on a look of offended dignity.

Сыч принял вид оскорблённого достоинства.

“My nights,” said he, “are taken up in study and research, and my days in ruminating in my cell upon all that I have learnt.

– По ночам, – сказал он, – я занимаюсь изысканиями и исследованиями, а днём размышляю в своей келье над их результатами.

As to these singing birds of whom you talk, I never listen to them — I despise them and their themes.

И твоих певчих птиц я никогда не слушаю – я презираю их вместе с их песнями.

Allah be praised, I cannot sing; I am a philosopher, and know nothing of this thing called love.”

Я, по милости Аллаха, петь не умею; я – философ и знать не знаю, что такое любовь.

The prince now repaired to the vault, where his friend the bat was hanging by the heels, and propounded the same question.

Царевич пошёл туда, где под сводом висел вниз головою его приятель нетопырь, и задал ему тот же вопрос.

The bat wrinkled up his nose into a most snappish expression.

Нетопырь сердито сморщил нос.

“Why do you disturb me in my morning’s nap with such an idle question?”

– Ты зачем с утра перебиваешь мне сон такими дурацкими вопросами? –

said he, peevishly.

сварливо отозвался он. –

“I only fly by twilight, when all birds are asleep, and never trouble myself with their concerns.

Я летаю только в сумерках, когда все птицы спят, и дела их меня ничуть не заботят.

I am neither bird nor beast, and I thank heaven for it.

Я не зверь и не птица, спасибо и на том.

I have found out the villany of the whole of them, and hate them one and all.

Все звери и все птицы – мерзавцы, и я ненавижу их всех и каждого.

In a word, I am a misanthrope — and know nothing of this thing called love.”

Короче, я – мизантроп и знать не знаю, что такое любовь.

As a last resort, the prince now sought the swallow, and stopped him just as he was circling about the summit of the tower.

Последняя надежда была на стрижа, и царевич перехватил его на лету у вершины башни.

The swallow, as usual, was in a prodigious hurry, and had scarce time to make a reply.

Стриж, как всегда, ужасно спешил и насилу удосужился ответить.

“Upon my word,” said he, “I have so much public business to attend to, and so many pursuits to follow, that I have had no time to think on the subject.

– Честное слово, – сказал он, – у меня столько чужих забот и всяческих занятий, что мне такой вопрос и в голову не приходил.

I have every day a thousand visits to pay; a thousand affairs of importance to examine into, that leave me not a moment of leisure for these little sing-song matters.

Каждый день – тысяча визитов, тысяча неотложных дел, и совершенно некогда разбираться, кто там о чем поёт.

In a word, I am a citizen of the world — I know nothing of this thing called love.”

Словом, я – всеобщий попечитель и знать не знаю, что такое любовь.

So saying, the swallow dived into the valley, and was out of sight in a moment.

С этими словами он порхнул вниз и мгновенно скрылся из виду.

The prince remained disappointed and perplexed, but with his curiosity still more piqued by the difficulty of gratifying it.

Царевичу осталось досадовать и недоумевать, но его неутолённое любопытство разыгралось ещё сильней.

While in this mood, his ancient guardian entered the tower.

И как раз в это время послышались шаги его престарелого надзирателя.

The prince advanced eagerly to meet him.

Царевич бросился к нему навстречу.

“O Eben Bonabben,” cried he, “thou hast revealed to me much of the wisdom of the earth; but there is one thing of which I remain in utter ignorance, and would fain be informed.”

– О Эбен Бонаббен, – воскликнул он, – ты открыл мне столько земных премудростей, но есть одно такое, о чем я ничего не знаю и хотел бы узнать.

“My prince has but to make the inquiry, and everything within the limited range of his servant’s intellect is at his command.”

– Царевичу стоит лишь спросить, и все то немногое, что ведомо его слуге, будет ему открыто.

“Tell me then, O most profound of sages, what is the nature of this thing called love?”

– Тогда скажи мне, о мудрейший из мудрых, как надо понимать, что такое любовь?

Eben Bonabben was struck as with a thunderbolt.

Эбен Бонаббена точно громом поразило.

He trembled and turned pale, and felt as if his head sat but loosely on his shoulders.

Он задрожал, побледнел, и ему показалось, что голова его еле держится на плечах.

“What could suggest such a question to my prince,—where could he have learnt so idle a word?”

– Кто навёл царевича на такие мысли, где он услышал такое нелепое слово?

The prince led him to the window of the tower.

Царевич подвёл его к окну башни.

“Listen, O Eben Bonabben,” said he.

– Послушай, Эбен Бонаббен, – сказал он.

The sage listened.

Мудрец прислушался.

The nightingale sat in a thicket below the tower, singing to his paramour the rose; from every blossomed spray and tufted grove rose a strain of melody; and love — love — love — was still the unvarying strain.

В чаще у подножия башни соловей пел о своей ненаглядной розе; на всех цветущих ветках, во всех пышных зарослях звенели песни – и все они были о любви, любви, любви.

“Allah Akbar!

– Аллах акбар!

God is great!”

Велик Аллах! –

exclaimed the wise Bonabben.

воскликнул мудрый Бонаббен. –

“Who shall pretend to keep this secret from the heart of man, when even the birds of the air conspire to betray it?”

Кто сумеет сокрыть эту тайну от сердец людских, когда и птицы небесные кричат о ней во весь голос?

Then turning to Ahmed — “O my prince,” cried he, “shut thine ears to these seductive strains.

Затем он обратился к Ахмеду. – О мой царевич, – вскричал он, – замкни свой слух от этого певучего соблазна!

Close thy mind against this dangerous knowledge.

Замкни ум свой перед этой пагубой!

Know that this love is the cause of half the ills of wretched mortality.

Знай, что половина всех бедствий страждущих смертных – из-за любви!

It is this which produces bitterness and strife between brethren and friends; which causes treacherous murder and desolating war.

Ибо любовь порождает озлобленье и раздоры между родными и близкими; её наущеньем вершатся подлые убийства и смертоносные войны.

Care and sorrow, weary days and sleepless nights, are its attendants.

Заботы и горе, тяжкие дни и бессонные ночи ведёт она за собою.

It withers the bloom and blights the joy of youth, and brings on the ills and griefs of premature old age.

Она сушит и губит юные силы, она старит до времени и несёт болести и хвори.

Allah preserve thee, my prince, in total ignorance of this thing called love!”

Сохрани тебя Аллах, о мой царевич, в полном неведении о том, что такое любовь!

The sage Eben Bonabben hastily retired, leaving the prince plunged in still deeper perplexity.

И мудрец Эбен Бонаббен поспешно удалился, повергнув царевича в полное недоумение.

It was in vain he attempted to dismiss the subject from his mind; it still continued uppermost in his thoughts, and teased and exhausted him with vain conjectures.

Напрасно он старался больше об этом не думать: неясный вопрос притягивал все его мысли, дразнил и томил тщетными догадками.

Surely, said he to himself, as he listened to the tuneful strains of the birds, there is no sorrow in those notes; everything seems tenderness and joy.

«Как же, – вопрошал он сам себя, слушая, как заливаются птицы, – как же в их пении нет никакой печали, а только радость и нега?

If love be a cause of such wretchedness and strife, why are not these birds drooping in solitude, or tearing each other in pieces, instead of fluttering cheerfully about the groves, or sporting with each other among flowers?

Если из-за любви столько несчастий и раздоров, то почему же эти птицы не горюют в одиночестве и не рвут друг друга на части, а весело порхают из рощи в рощу или вместе резвятся среди цветов?»

He lay one morning on his couch, meditating on this inexplicable matter.

Пробудившись однажды утром, он лежал и размыш лял об этой неразрешимой загадке.

The window of his chamber was open to admit the soft morning breeze, which came laden with the perfume of orange-blossoms from the valley of the Darro.

Окно его покоя было отворено мягкому утреннему ветерку, напоённому ароматом цветущих апельсинов из долины Дарро.

The voice of the nightingale was faintly heard, still chanting the wonted theme.

Вдалеке пел соловей – пел все о том же.

As the prince was listening and sighing, there was a sudden rushing noise in the air; a beautiful dove, pursued by a hawk, darted in at the window, and fell panting on the floor, while the pursuer, balked of his prey, soared off to the mountains.

Царевич слушал и вздыхал, и вдруг у окна плеснули крылья: в покой, спасаясь от ястреба, метнулся и без сил упал на пол красавец голубь, а упустивший добычу хищник взмыл ввысь и понёсся к горам.

The prince took up the gasping bird, smoothed its feathers, and nestled it in his bosom.

Царевич поднял еле живого голубка, разгладил ему перья, пригрел на груди.

When he had soothed it by his caresses, he put it in a golden cage, and offered it, with his own hands, the whitest and finest of wheat and the purest of water.

Обласкав и успокоив, он посадил его в золотую клетку, поднёс ему золотистых зёрен и прозрачнейшей воды.

The bird, however, refused food, and sat drooping and pining, and uttering piteous moans.

Но голубь ни есть, ни пить не стал; он поник, приуныл и жалобно ворковал.

“What aileth thee?”

– Что с тобой? –

said Ahmed.

спросил Ахмед. –

“Hast thou not everything thy heart can wish?”

Разве тебе ещё что-нибудь нужно?

“Alas, no!”

– Увы! –

replied the dove; “am I not separated from the partner of my heart, and that too in the happy spring-time, the very season of love!”

отвечал голубь. – Легко ли быть в разлуке с подругою сердца счастливой весенней порою, порою любви?

“Of love!”

– Любви? –

echoed Ahmed.

переспросил Ахмед. –

“I pray thee, my pretty bird, canst thou then tell me what is love?”

Прости, милый голубь, а ты не можешь рассказать мне, что такое любовь?

“Too well can I, my prince.

– Как не мочь, о мой царевич.

It is the torment of one, the felicity of two, the strife and enmity of three.

Если любит один – это мука, если двое – счастье, если трое – раздор и вражда.

It is a charm which draws two beings together, and unites them by delicious sympathies, making it happiness to be with each other, but misery to be apart.

Это волшебство, которое влечёт друг к другу и сливает в сладостном единении, так что вместе это блаженство, а врозь – горе.

Is there no being to whom you are drawn by these ties of tender affection?”

А разве ты ни с кем не связан узами нежной приязни?

“I like my old teacher Eben Bonabben better than any other being; but he is often tedious, and I occasionally feel myself happier without his society.”

– Из тех, кого я знаю, мне приятней всех мой старый учитель Эбен Бонаббен, но часто он бывает так докучлив, что мне даже лучше без него.

“That is not the sympathy I mean.

– Нет, я не о такой приязни.

I speak of love, the great mystery and principle of life; the intoxicating revel of youth; the sober delight of age.

Я говорю о любви, великом таинстве и основе самой жизни: в юности это пьянящий восторг, в зрелости – трезвая отрада.

Look forth, my prince, and behold how at this blest season all nature is full of love.

Выгляни в окно, о мой царевич, и посмотри, как в эту благодатную пору все исполнено любви.

Every created being has its mate; the most insignificant bird sings to its paramour; the very beetle wooes its lady-beetle in the dust, and yon butterflies which you see fluttering high above the tower and toying in the air, are happy in each other’s loves.

У всякого свой друг или подруга; последняя пташка не осталась без пары; какой-нибудь жук – и тот ползёт к своей жучихе, и те вон бабочки, которые порхают высоко над башней и танцуют в воздухе, счастливы любовью друг друга.

Alas, my prince!

Ах, мой царевич!

hast thou spent so many of the precious days of youth without knowing anything of love?

Неужели ты растратил столько светлых дней юности, ничего не ведая о любви?

Is there no gentle being of another sex — no beautiful princess nor lovely damsel who has ensnared your heart, and filled your bosom with a soft tumult of pleasing pains and tender wishes?”

Неужели у тебя нет милой избранницы – прекрасной царевны или прелестной девушки, которая покорила бы твоё сердце и наполнила грудь чудным смятением сладостных мук и нежных желаний?

“I begin to understand,” said the prince, sighing; “such a tumult I have more than once experienced, without knowing the cause; and where should I seek for an object such as you describe, in this dismal solitude?”

– Я начинаю понимать, – со вздохом отозвался Царевич, – такое смятение я не однажды испытывал, не ведая отчего; но откуда же возьмутся тобой описанные избранницы в моем унылом заточении?

A little further conversation ensued, and the first amatory lesson of the prince was complete.

Они ещё немного поговорили: так царевичу был преподан первый урок любви.

“Alas!” said he, “if love be indeed such a delight, and its interruption such a misery, Allah forbid that I should mar the joy of any of its votaries.”

– Увы, – сказал он, – если любовь и вправду такая Радость, а разлука – такое горе, то упаси меня Аллах мешать счастью любящих.

He opened the cage, took out the dove, and having fondly kissed it, carried it to the window.

Он открыл клетку, принял в руки голубя и, нежно поцеловав его, поднёс к окну.

“Go, happy bird,” said he, “rejoice with the partner of thy heart in the days of youth and spring-time.

– Лети, счастливая птаха, – сказал он, – празднуй вместе с избранницей сердца юность и весну.

Why should I make thee a fellow-prisoner in this dreary tower, where love can never enter?”

Зачем тебе томиться со мною в этой мрачной башне, куда любовь никогда не проникнет?

The dove flapped its wings in rapture, gave one vault into the air, and then swooped downward on whistling wings to the blooming bowers of the Darro.

Голубь радостно затрепетал крылами, взлетел, описал круг – и ринулся вниз, в цветущую долину Дарро.

The prince followed him with his eyes, and then gave way to bitter repining.

Царевич проводил его взглядом и дал волю горьким слёзам.

The singing of the birds, which once delighted him, now added to his bitterness.

От пения птиц, недавно столь отрадного, становилось ещё горше.

Love! love! love!

Любовь, любовь, любовь!

Alas, poor youth!

Ах, бедный юноша!

he now understood the strain.

Теперь ему был внятен этот напев.

His eyes flashed fire when next he beheld the sage Bonabben.

Мудрого Бонаббена он встретил с огнём в глазах.

“Why hast thou kept me in this abject ignorance?”

– Ты почему держал меня в подлом невежестве? –

cried he.

крикнул он. –

“Why has the great mystery and principle of life been withheld from me, in which I find the meanest insect is so learned?

Почему ты скрывал от меня великое таинство и основу самой жизни, то, что понятно последнему насекомому?

Behold all nature is in a revel of delight.

Смотри, как ликует вся природа.

Every created being rejoices with its mate.

Все живое справляет праздник жизни с другом или подругою.

This — this is the love about which I have sought instruction.

Вот об этой любви я тебя и спрашивал.

Why am I alone debarred its enjoyment?

Почему же мне одному закрыты её радости?

Why has so much of my youth been wasted without a knowledge of its raptures?”

Зачем столько дней моей юности растрачено в неведении об этих восторгах?

The sage Bonabben saw that all further reserve was useless; for the prince had acquired the dangerous and forbidden knowledge.

Мудрый Бонаббен понял, что таить больше нечего: царевичу открылось опасное и запретное.

He revealed to him, therefore, the predictions of the astrologers, and the precautions that had been taken in his education to avert the threatened evils.

И он рассказал ему о предреченье звездочётов и о том, как было решено его воспитывать, чтоб уберечь от грядущих бед.

“And now, my prince,” added he, “my life is in your hands.

– А теперь, мой царевич, – заключил он, – жизнь моя в твоих руках.

Let the king your father discover that you have learned the passion of love while under my guardianship, and my head must answer for it.”

Если твой отец узнает, что ты, будучи под моей опекою, проведал о любовной страсти, то я отвечу за это головой.

The prince was as reasonable as most young men of his age, and easily listened to the remonstrances of his tutor, since nothing pleaded against them.

Царевич отличался благоразумием, свойственным его летам, и легко поддался на увещанья своего наставника, поскольку ничего другого ему не оставалось.

Besides, he really was attached to Eben Bonabben, and being as yet but theoretically acquainted with the passion of love, he consented to confine the knowledge of it to his own bosom, rather than endanger the head of the philosopher.

Да он и в самом деле был привязан к Эбен Бонаббену, а с любовной страстью знаком лишь на словах; вот он и согласился похоронить это знание в своей груди, чтоб уцелела голова философа.

His discretion was doomed, however, to be put to still further proofs.

Однако его благоразумию предстояли дальнейшие испытания.

A few mornings afterwards, as he was ruminating on the battlements of the tower, the dove which had been released by him came hovering in the air, and alighted fearlessly upon his shoulder.

Через несколько дней, поутру, когда он стоял и грустил у башенных зубцов, давешний голубь покружил над его головою и бесстрашно опустился к нему на плечо.

The prince fondled it to his heart.

Царевич бережно прижал его к сердцу.

“Happy bird,” said he, “who can fly, as it were, with the wings of the morning to the uttermost parts of the earth.

– Счастливец! – сказал он. – Ты летаешь, словно на крыльях зари, для тебя открыты все дали.

Where hast thou been since we parted?”

Где ты побывал с тех пор, как мы расстались?

“In a far country, my prince, whence I bring you tidings in reward for my liberty.

– В дальних краях, о мой царевич; и в благодарность за мою свободу я принёс тебе оттуда добрую весть.

In the wild compass of my flight, which extends over plain and mountain, as I was soaring in the air, I beheld below me a delightful garden with all kinds of fruits and flowers.

Я летел куда глаза глядят, парил над горами и долами – и вдруг увидел внизу сказочный сад, изобильный цветами и плодами.

It was in a green meadow, on the banks of a wandering stream; and in the centre of the garden was a stately palace.

Он раскинулся на зелёном лугу, в излучине реки, а посреди сада был пышный дворец.

I alighted in one of the bowers to repose after my weary flight.

Я опустился на крышу беседки отдохнуть после долгого полёта.

On the green bank below me was a youthful princess, in the very sweetness and bloom of her years.

В беседке на скамье сидела царевна, юная и нежная, как утренняя заря.

She was surrounded by female attendants, young like herself, who decked her with garlands and coronets of flowers; but no flower of field or garden could compare with her for loveliness.

Такие же юные служанки обвивали её гирляндами и примеряли ей венки, но она была прелестнее всех полевых и садовых цветов.

Here, however, she bloomed in secret, for the garden was surrounded by high walls, and no mortal man was permitted to enter.

И расцвела она вдали от людских взоров, ибо сад обнесён высокой стеною и входа в него нет никому.

When I beheld this beauteous maid, thus young and innocent and unspotted by the world, I thought, here is the being formed by heaven to inspire my prince with love.”

Когда я увидел это прелестное создание, юное, невинное, не затронутое мирскими соблазнами, я подумал: вот кому суждено небом стать избранницей моего царевича.

The description was a spark of fire to the combustible heart of Ahmed; all the latent amorousness of his temperament had at once found an object, and he conceived an immeasurable passion for the princess.

Пылкому сердцу Ахмеда не хватало только этой искры; вся его потаённая влюбчивость сразу обрела устремление, и он без памяти влюбился в далёкую царевну.

He wrote a letter, couched in the most impassioned language, breathing his fervent devotion, but bewailing the unhappy thraldom of his person, which prevented him from seeking her out and throwing himself at her feet.

Он написал ей восторженное письмо, исполненное пламенного обожания и глубокой скорби о своём злосчастном заточении: будь он свободен, он непременно отыскал бы её и пал к её ногам. Послание кончалось стихами, нежными и трогательно-красноречивыми:

He added couplets of the most tender and moving eloquence, for he was a poet by nature, and inspired by love.

он ведь был поэт по натуре, и к тому же его вдохновляла любовь.

He addressed his letter — “To the Unknown Beauty, from the captive Prince Ahmed”; then perfuming it with musk and roses, he gave it to the dove.

Он надписал письмо: «Прекрасной Незнакомке от узника – царевича Ахмеда», потом надушил его мускусом и розовым маслом – и отдал голубю.

“Away, trustiest of messengers!”

– Лети, о надёжнейший из посланцев! –

said he.

сказал он. –

“Fly over mountain, and valley, and river, and plain; rest not in bower, nor set foot on earth, until thou hast given this letter to the mistress of my heart.”

Лети над горами и долами, над реками и низинами; не отдыхай в кущах и не касайся земли, пока не отдашь это письмо владычице моего сердца.

The dove soared high in air, and taking his course darted away in one undeviating direction.

Голубь взлетел высоко-высоко и помчался стрелой.

The prince followed him with his eye until he was a mere speck on a cloud, and gradually disappeared behind a mountain.

Царевич провожал его глазами, пока он не стал пятнышком на облаке и не исчез за горою.

Day after day he watched for the return of the messenger of love, but he watched in vain.

День за днём ожидал он возвращения вестника любви, но понапрасну.

He began to accuse him of forgetfulness, when towards sunset one evening the faithful bird fluttered into his apartment, and falling at his feet expired.

Он уж начал было пенять на его ветреность, как вдруг однажды вечером, перед самой зарею, верный голубь впорхнул в покой и, бездыханный, грянулся у его ног.

The arrow of some wanton archer had pierced his breast, yet he had struggled with the lingerings of life to execute his mission.

Чья-то шальная стрела пронзила ему грудь, и он долетел из последних сил.

As the prince bent with grief over this gentle martyr to fidelity, he beheld a chain of pearls round his neck, attached to which, beneath his wing, was a small enamelled picture. It represented a lovely princess in the very flower of her years.

Царевич в горе склонился над этой кроткой жертвою преданности и заметил вокруг шеи голубка жемчужную нить, а на ней зажатый под крылом эмалевый медальон с портретом царевны в расцвете юной красы.

It was doubtless the unknown beauty of the garden; but who and where was she?—

То была, конечно, прекрасная незнакомка из сказочного сада, но кто она такая?

?—how had she received his letter?

где её искать?

and was this picture sent as a token of her approval of his passion?

в радость ли ей было его письмо? и послан ли этот портрет в знак взаимности?

Unfortunately the death of the faithful dove left everything in mystery and doubt.

Верный голубь был мёртв – и осталось лишь гадать и сомневаться.

The prince gazed on the picture till his eyes swam with tears.

Царевич вглядывался в портрет, пока слезы не застлали ему глаза.

He pressed it to his lips and to his heart; he sat for hours contemplating it almost in an agony of tenderness.

Он прижимал его к губам и к сердцу; он замер над ним на долгие часы, изнемогая от нежности.

“Beautiful image!”

«Чудное подобие! –

said he, “alas, thou art but an image!

говорил он, – увы, лишь подобие!

Yet thy dewy eyes beam tenderly upon me; those rosy lips look as though they would speak encouragement:

Но как томно светятся её очи! И алый рот будто сейчас вымолвит:

vain fancies!

да! Ах, тщетные грёзы!

Have they not looked the same on some more happy rival?

Может статься, этот взгляд и улыбка предназначены моему счастливому сопернику?

But where in this wide world shall I hope to find the original?

И где, в каких краях искать мне ту, на чьи черты я взираю?

Who knows what mountains, what realms may separate us; what adverse chances may intervene?

Кто знает, какие горы, какие царства разделяют нас? какие преграды встанут между нами?

Perhaps now, even now, lovers may be crowding around her, while I sit here a prisoner in a tower, wasting my time in adoration of a painted shadow.” The resolution of Prince Ahmed was taken.

Может быть, сейчас, в этот самый миг, она окружена воздыхателями, а я заперт в этой башне и попусту томлюсь, обожая живописный призрак».

“I will fly from this palace,” said he, “which has become an odious prison; and, a pilgrim of love, will seek this unknown princess throughout the world.”

И царевич Ахмед решился. «Бежать, – сказал он, – бежать из этого дворца, который стал для меня постылым узилищем; я пойду по свету влюблённым странником на поиски неведомой царевны».

To escape from the tower in the day, when every one was awake, might be a difficult matter; but at night the palace was slightly guarded; for no one apprehended any attempt of the kind from the prince, who had always been so passive in his captivity.

Бежать из башни днём, когда все настороже, было бы затруднительно, однако ночами дворец почти не охранялся, ибо никто не ждал подобной прыти от царевича, столь послушливо сносившего заточение.

How was he to guide himself, however, in his darkling flight, being ignorant of the country?

Но как ему выбраться отсюда тёмной ночью и нехоженым путём?

He bethought him of the owl, who was accustomed to roam at night, and must know every by-lane and secret pass.

Он вспомнил про сыча, ночного рыскуна: он-то наверняка знает тут все ходы и выходы.

Seeking him in his hermitage, he questioned him touching his knowledge of the land.

Царевич отыскал его в укрытии и спросил, хорошо ли он знаком со здешними местами.

Upon this the owl put on a mighty self-important look.

В ответ сыч необычайно напыжился.

“You must know, O prince,” said he, “that we owls are of a very ancient and extensive family, though rather fallen to decay, and possess ruinous castles and palaces in all parts of Spain.

– Да будет ведомо тебе, о царевич, – сказал он, – что наша совиная порода – очень древняя и могущественная, хоть нынче слегка и зачахла: мы владеем развалинами дворцов и замков по всей Испании.

There is scarcely a tower of the mountains, or a fortress of the plains, or an old citadel of a city, but has some brother, or uncle, or cousin, quartered in it; and in going the rounds to visit this my numerous kindred, I have pried into every nook and corner, and made myself acquainted with every secret of the land.”

Нет такой башни в горах, крепости на равнине или старой городской цитадели, где бы не обитал мой брат, дядя или иной родич; и, навещая свою несметную родню, я изучил все углы и закоулки и знаю эти края вдоль и поперёк.

The prince was overjoyed to find the owl so deeply versed in topography, and now informed him, in confidence, of his tender passion and his intended elopement, urging him to be his companion and counsellor.

Царевич очень обрадовался, что сыч такой замечательный топограф, и по секрету рассказал ему о своей нежной страсти и о намерении бежать и пригласил его в спутники и советчики.

“Go to!”

– Как это? –

said the owl, with a look of displeasure; “am I a bird to engage in a love-affair?—

недовольно сказал сыч. – Мне – мешаться в любовные дела?

?—I, whose whole time is devoted to meditation and the moon?”

Мне, мыслителю и созерцателю луны?

“Be not offended, most solemn owl,” replied the prince; “abstract thyself for a time from meditation and the moon, and aid me in my flight, and thou shalt have whatever heart can wish.”

– Не обижайся, о высокоумнейший сыч, – ответствовал царевич. – Если ты на время отвлечёшься от размышлений и луны и поможешь мне бежать, то потом ты получишь все что душе угодно.

“I have that already,” said the owl:

– У меня и так все есть, – сказал сыч. –

“a few mice are sufficient for my frugal table, and this hole in the wall is spacious enough for my studies; and what more does a philosopher like myself desire?”

Мышей мне хватает, ибо ем я немного, и этой выбоины в стене достаточно для моих учёных занятий, а что ещё нужно такому философу, как я?

“Bethink thee, most wise owl, that while moping in thy cell and gazing at the moon, all thy talents are lost to the world.

– Подумай, мудрейший сыч: ты угрюмо сидишь в своей келье и созерцаешь луну, а твои дарования пропадают для мира.

I shall one day be a sovereign prince, and may advance thee to some post of honor and dignity.”

Когда-нибудь я стану государем и подыщу тебе почётную и достойную должность.

The owl, though a philosopher and above the ordinary wants of life, was not above ambition; so he was finally prevailed on to elope with the prince, and be his guide and mentor in his pilgrimage.

Сыч-философ был выше житейских соблазнов, но честолюбия не лишен; в конце концов он дал себя уговорить и согласился сопровождать царевича и помогать ему советом и руководством.

The plans of a lover are promptly executed.

Влюблённые не терпят проволочек.

The prince collected all his jewels, and concealed them about his person as travelling funds.

Царевич собрал все свои драгоценности и прихватил их с собой на дорожные расходы.

That very night he lowered himself by his scarf from a balcony of the tower, clambered over the outer walls of the Generalife, and, guided by the owl, made good his escape before morning to the mountains.

В ту же ночь он спустился с башенного балкона на своём кушаке, перелез через наружную стену Хенералифе и следом за сычом затемно углубился в горы.

He now held a council with his mentor as to his future course.

Там он держал совет с проводником, куда им лучше направиться.

“Might I advise,” said the owl, “I would recommend you to repair to Seville.

– По моему разумению, – сказал сыч, – нам надо сперва добраться до Севильи.

You must know that many years since I was on a visit to an uncle, an owl of great dignity and power, who lived in a ruined wing of the Alcazar of that place.

Да будет тебе ведомо, что много лет назад я гостил там у дяди, знатного и властного филина, который проживал в развалинах городской крепости.

In my hoverings at night over the city I frequently remarked a light burning in a lonely tower.

Летая ночами над городом, я часто замечал свет в уединенной башне.

At length I alighted on the battlements, and found it to proceed from the lamp of an Arabian magician: he was surrounded by his magic books, and on his shoulder was perched his familiar, an ancient raven who had come with him from Egypt.

Наконец я однажды присел на парапет и увидел, что внутри, возле горящего светильника, сидит, обложившись колдовскими свитками, арабский звездочёт, а на плече у него – старинный его наперсник, древний ворон, вывезенный из Египта.

I am acquainted with that raven, and owe to him a great part of the knowledge I possess.

Я знаком с этим вороном и обязан ему немалой толикой своих познаний.

The magician is since dead, but the raven still inhabits the tower, for these birds are of wonderful long life.

Звездочёт давно в могиле, но ворон обитает все там же; долголетие этих птиц поистине изумительно.

I would advise you, O prince, to seek that raven, for he is a soothsayer and a conjurer, and deals in the black art, for which all ravens, and especially those of Egypt, are renowned.”

И не мешало бы тебе, о царевич, пойти к этому ворону, ибо он – вещун, чародей и сведущ в чернокнижии, как и все вороны, а особенно египетские.

The prince was struck with the wisdom of this advice, and accordingly bent his course towards Seville.

Беглецу этот мудрый совет пришёлся очень по душе, и решено было идти в Севилью.

He travelled only in the night, to accommodate his companion, and lay by during the day in some dark cavern or mouldering watch-tower, for the owl knew every hiding-hole of the kind, and had a most antiquarian taste for ruins.

Уважая обычай спутника, царевич шёл только ночью, а днём отдыхал в какой-нибудь тёмной пещере или полуразрушенной дозорной башне: сыч знал наперечёт все укромные места, ценил всякую древность и обожал развалины.

At length one morning at daybreak they reached the city of Seville, where the owl, who hated the glare and bustle of crowded streets, halted without the gate, and took up his quarters in a hollow tree.

Однажды утром, на рассвете, они завидели стены Севильи, и сыч, не выносивший коловращенья и сутолоки людных улиц, остался за городом и присмотрел себе удобное дупло.

The prince entered the gate, and readily found the magic tower, which rose above the houses of the city, as a palm-tree rises above the shrubs of the desert; it was in fact the same tower standing at the present day, and known as the Giralda, the famous Moorish tower of Seville.

Царевич вошёл в ворота и вскоре был у волшебной башни, которая высилась над городскими домами, как пальма над кустарником пустыни; эта башня стоит и сейчас и называется Хиральда, знаменитая севильская мавританская башня.

The prince ascended by a great winding staircase to the summit of the tower, where he found the cabalistic raven,—an old, mysterious, gray-headed bird, ragged in feather, with a film over one eye that gave him the glare of a spectre.

Царевич взошёл на башню длинной-длинной винтовой лестницей и увидел ворона-чернокнижника, древнего, загадочного, поседелого, в облезлом оперенье и с бельмом на глазу – словом, сущий призрак.

He was perched on one leg, with his head turned on one side, poring with his remaining eye on a diagram described on the pavement.

Он стоял, поджав негу и склонив голову набок, вперившись зрячим глазом в чертёж на каменном полу.

The prince approached him with the awe and reverence naturally inspired by his venerable appearance and supernatural wisdom.

Царевич приблизился к нему с робостью и почтением, подобающими древним летам и нездешней мудрости.

“Pardon me, most ancient and darkly wise raven,” exclaimed he, “if for a moment I interrupt those studies which are the wonder of the world.

– Позволь, о старейший и многоумный ворон, – промолвил он, – на миг прервать твои учёные занятия, которым дивится весь мир.

You behold before you a votary of love, who would fain seek your counsel how to obtain the object of his passion.”

Пред тобою зарочник любви, и мне нужен твой совет, как отыскать ту, кому я принёс свои зароки.

“In other words,” said the raven, with a significant look, “you seek to try my skill in palmistry.

– Иными словами, – сказал ворон с важным видом, – ты ищещь искусного хироманта.

Come, show me your hand, and let me decipher the mysterious lines of fortune.”

Протяни ладонь, и я разгадаю таинственные начертанья твоего жребия.

“Excuse me,” said the prince, “I come not to pry into the decrees of fate, which are hidden by Allah from the eyes of mortals; I am a pilgrim of love, and seek but to find a clue to the object of my pilgrimage.”

– Прости меня, – сказал царевич, – но я пришёл не затем, чтобы проницать взором судьбу, которая, по милости Аллаха, сокрыта от глаз смертных; меня выслала в путь любовь, и я ищу ту, которая положит конец моими скитаньям.

“And can you be at any loss for an object in amorous Andalusia?”

– Неужели её так трудно найти в любвеобильной Андалузии? –

said the old raven, leering upon him with his single eye; “above all, can you be at a loss in wanton Seville, where black-eyed damsels dance the zambra under every orange grove?”

спросил старый ворон, хитро сощурив единственный глаз. – А уж здесь-то, в развесёлой Севилье, где черноглазые красотки отплясывают самбру в каждой апельсиновой роще?

The prince blushed, and was somewhat shocked at hearing an old bird with one foot in the grave talk thus loosely.

Царевич зарделся: его слегка покоробило, что дряхлая птица, стоя одной ногою в могиле, выказывает такое легкомыслие.

“Believe me,” said he, gravely, “I am on none such light and vagrant errand as thou dost insinuate.

– Поверь, – строго сказал он, – я вовсе не какой-нибудь беспутный бродяга.

The black-eyed damsels of Andalusia who dance among the orange groves of the Guadalquivir are as naught to me.

До черноглазых андалузянок, что пляшут в апельсиновых рощах у Гвадалквивира, мне нет никакого дела.

I seek one unknown but immaculate beauty, the original of this picture; and I beseech thee, most potent raven, if it be within the scope of thy knowledge or the reach of thy art, inform me where she may be found.”

Я разыскиваю неведомую и непорочную красу, ту, которая изображена вот на этом портрете; и заклинаю тебя, о могущественный ворон, помоги мне, если можешь, наукою или ведовством, скажи мне, как её найти?

The gray-headed raven was rebuked by the gravity of the prince.

Почуяв в словах царевича укоризну, седоголовый ворон насупился.

“What know I,” replied he, dryly, “of youth and beauty?

– Юные красавицы, – сухо отвечал он, – ко мне касательства не имеют.

my visits are to the old and withered, not the fresh and fair: the harbinger of fate am I; who croak bodings of death from the chimney-top, and flap my wings at the sick man’s window.

Я прилетаю к согбенным летами старцам, а не к прелестным девицам; я – провозвестник судьбы; я каркаю с кровли о близкой смерти и хлопаю крыльями у одра болезни.

You must seek elsewhere for tidings of your unknown beauty.”

Спрашивай у других про свою неведомую красу.

“And where can I seek if not among the sons of wisdom, versed in the book of destiny?

– У кого же и спрашивать, как не у мудрецов, углубленных в Книгу судеб?

Know that I am a royal prince, fated by the stars, and sent on a mysterious enterprise on which may hang the destiny of empires.”

Знай ещё, что я – царевич, что жребий мой возвестили звезды и что от успеха моих сокровенных поисков зависит, может статься, судьба царств.

When the raven heard that it was a matter of vast moment, in which the stars took interest, he changed his tone and manner, and listened with profound attention to the story of the prince.

Услышав, что дело это немаловажное и предначертанное звёздами, ворон повёл себя иначе и с глубоким вниманием выслушал всю повесть царевича. Когда тот закончил, он произнёс:

When it was concluded, he replied, “Touching this princess, I can give thee no information of myself, for my flight is not among gardens, or around ladies’ bowers; but hie thee to Cordova, seek the palm-tree of the great Abderahman, which stands in the court of the principal mosque: at the foot of it thou wilt find a great traveller who has visited all countries and courts, and been a favorite with queens and princesses.

– Сам я не могу помочь тебе дознаться, что это за царевна, ибо я не летаю по садам и не заглядываю в беседки, а отправляйся-ка ты в Кордову, к пальме великого Абдаррахмана возле главной мечети; под пальмой увидишь знаменитого путешественника, который побывал во всех странах и при всех дворах, баловня цариц и царевен.

He will give thee tidings of the object of thy search.”

Он тебе скажет, где найти твою.

“Many thanks for this precious information,” said the prince.

– Спасибо тебе за эти бесценные сведения, – сказал царевич. –

“Farewell, most venerable conjurer.”

Прощай, о почтеннейший чародей.

“Farewell, pilgrim of love,” said the raven, dryly, and again fell to pondering on the diagram.

– Прощай, влюблённый скиталец, – сухо отозвался ворон и снова углубился в нескончаемые размышления над чертежом.

The prince sallied forth from Seville, sought his fellow-traveller the owl, who was still dozing in the hollow tree, and set off for Cordova.

Царевич покинул Севилью, разыскал спутника-сыча, который по-прежнему дремал в своём дупле, и пошёл в Кордову.

He approached it along hanging gardens, and orange and citron groves, overlooking the fair valley of the Guadalquivir.

Он шёл висячими садами, апельсиновыми и лимонными рощами над прекрасной долиною Гвадалквивира.

When arrived at its gates the owl flew up to a dark hole in the wall, and the prince proceeded in quest of the palm-tree planted in days of yore by the great Abderahman.

У ворот Кордовы сыч забрался в расселину стены, а царевич побрёл на поиски пальмы, посаженной в незапамятные дни великого Абдаррахмана.

It stood in the midst of the great court of the mosque, towering from amidst orange and cypress trees.

Она росла посреди главного двора мечети, возвышаясь над апельсинами и кипарисами.

Dervises and Faquirs were seated in groups under the cloisters of the court, and many of the faithful were performing their ablutions at the fountains before entering the mosque.

По аркадам кучками сидели дервиши и факиры, и правоверные цепочкой шли в мечеть, совершив пред тем омовение у фонтанов.

At the foot of the palm-tree was a crowd listening to the words of one who appeared to be talking with great volubility.

Возле пальмы стояла толпа и слушала чьи-то бойкие речи.

“This,” said the prince to himself, “must be the great traveller who is to give me tidings of the unknown princess.”

«Это, наверно, и есть великий путешественник, который откроет мне, где найти неведомую царевну», – сказал себе царевич.

He mingled in the crowd, but was astonished to perceive that they were all listening to a parrot, who with his bright-green coat, pragmatical eye, and consequential top-knot, had the air of a bird on excellent terms with himself.

Он замешался в толпу и с изумлением обнаружил, что слушают они самодовольного попугая в зелёном полукафтанье, с дерзким взглядом и горделивым хохолком.

“How is this,” said the prince to one of the bystanders, “that so many grave persons can be delighted with the garrulity of a chattering bird?”

– Как это так? – спросил царевич у соседа. – Что за удовольствие почтенным людям слушать, как тараторит болтливая птица?

“You know not whom you speak of,” said the other; “this parrot is a descendant of the famous parrot of Persia, renowned for his story-telling talent.

– Слова твои обличают неведение, – отозвался тот. – Это же потомок знаменитого персидского попугая, прославленного рассказчика.

He has all the learning of the East at the tip of his tongue, and can quote poetry as fast as he can talk.

С языка его льётся вся мудрость Востока, стихами он так и сыплет.

He has visited various foreign courts, where he has been considered an oracle of erudition.

Он побывал при дворах многих чужеземных государей и всюду прославился учёностью.

He has been a universal favorite also with the fair sex, who have a vast admiration for erudite parrots that can quote poetry.”

А женский пол в нем просто души не чает, да оно и понятно: такой учёный попугай и вдобавок знаток поэзии!

“Enough,” said the prince, “I will have some private talk with this distinguished traveller.”

– Превосходно, – сказал царевич. – Мне нужно переговорить с глазу на глаз с этим знаменитым путешественником.

He sought a private interview, and expounded the nature of his errand.

Он отозвал попугая в сторону и поведал ему о цели своего странствия.

He had scarcely mentioned it when the parrot burst into a fit of dry rickety laughter, that absolutely brought tears into his eyes.

Едва он начал, как попугай разразился сухим, трескучим смехом и хохотал до слез и чуть не до колик.

“Excuse my merriment,” said he, “but the mere mention of love always sets me laughing.”

– Прошу прощенья, – еле выговорил он, – но при слове «любовь» меня всегда разбирает хохот.

The prince was shocked at this ill-timed mirth.

Царевича покоробила эта неуместная весёлость.

“Is not love,” said he, “the great mystery of nature, the secret principle of life, the universal bond of sympathy?”

– Разве не любовь, – сказал он, – есть великое таинство природы, сокровенная основа жизни, скрепа мирозданья?

“A fig’s end!”

– Что за вздор! –

cried the parrot, interrupting him; “prithee where hast thou learned this sentimental jargon?

прервал его попугай. – С чьих это слов ты порешь такую чувствительную чушь?

trust me, love is quite out of vogue; one never hears of it in the company of wits and people of refinement.”

Помилуй, любовь совершенно вышла из моды, остроумные и благовоспитанные люди о ней и говорить-то стыдятся!

The prince sighed as he recalled the different language of his friend the dove.

Царевич вздохнул, вспомнив, как говорил о любви друг его голубь.

But this parrot, thought he, has lived about the court, he affects the wit and the fine gentleman, he knows nothing of the thing called love.

Ну что же, подумал он, этот попугай привык жить при дворе, он ставит превыше всего острословие и тонкое воспитание – и знать не знает, что такое любовь.

Unwilling to provoke any more ridicule of the sentiment which filled his heart, he now directed his inquiries to the immediate purport of his visit.

Чтоб не слышать больше насмешек над чувством, переполнявшим его сердце, он перешёл прямо к делу.

“Tell me,” said he, “most accomplished parrot, thou who hast everywhere been admitted to the most secret bowers of beauty, hast thou in the course of thy travels met with the original of this portrait?”

– О утончённейший попугай, – сказал он, – ты, допущенный в тайная тайных, лицезрел в своих странствиях столько неведомых миру красавиц; скажи мне, знакома ли тебе та, с которой писан этот портрет?

The parrot took the picture in his claw, turned his head from side to side, and examined it curiously with either eye.

Попугай взял медальон коготками, склонил голову на один бок, потом на другой, поднёс портрет к одному, потом к другому глазу.

“Upon my honor,” said he, “a very pretty face, very pretty; but then one sees so many pretty women in one’s travels that one can hardly — but hold — bless me!

– Клянусь честью, – сказал он, – прелестное личико, просто прелестное; но, перевидав на своём веку столько прелестных женщин, трудно припомнить… хотя погоди – бог ты мой!

now I look at it again — sure enough, this is the Princess Aldegonda:

дай-ка ещё погляжу – ну, конечно, это королевна Альдегонда:

how could I forget one that is so prodigious a favorite with me!”

могу ли я забыть свою любимицу!

“The Princess Aldegonda!”

– Королевна Альдегонда! –

echoed the prince; “and where is she to be found?”

повторил за ним царевич, – а как же её отыскать?

“Softly, softly,” said the parrot, “easier to be found than gained.

– Тихо, тихо, – сказал попугай. – Отыскать можно, заполучить труднее.

She is the only daughter of the Christian king who reigns at Toledo, and is shut up from the world until her seventeenth birthday, on account of some prediction of those meddlesome fellows the astrologers.

Она – единственная дочь христианского короля, чей престол в Толедо, и до семнадцати лет её держат затворницей – что-то там напредсказывали болваны звездочёты.

You’ll not get a sight of her; no mortal man can see her.

Увидать ты её не увидишь: к ней никому нет доступа.

I was admitted to her presence to entertain her, and I assure you, on the word of a parrot who has seen the world, I have conversed with much sillier princesses in my time.”

Меня, правда, пригласили поразвлечь её – и ручаюсь тебе словом видавшего виды попугая: знавал я королевен куда глупей, чем она.

“A word in confidence, my dear parrot,” said the prince.

– Теперь вот что, мой дорогой попугай, – сказал Царевич. –

“I am heir to a kingdom, and shall one day sit upon a throne.

Я наследник престола и в один прекрасный День взойду на него.

I see that you are a bird of parts, and understand the world.

Я вижу, какая ты даровитая птица, вижу, как ты знаешь свет.

Help me to gain possession of this princess, and I will advance you to some distinguished place about court.”

Помоги мне добиться Руки этой королевны, и я дам тебе видное место при Дворе.

“With all my heart,” said the parrot; “but let it be a sinecure if possible, for we wits have a great dislike to labor.”

– Идёт, – сказал попугай, – только, пожалуйста, чтоб ничего не надо было делать, а то наш брат умник работы не любит.

Arrangements were promptly made:

Сборы были недолгие:

the prince sallied forth from Cordova through the same gate by which he had entered; called the owl down from the hole in the wall, introduced him to his new travelling companion as a brother savant, and away they set off on their journey.

царевич вышел из Кордовы теми же воротами, призвал сыча из расселины, представил его их новому спутнику как учёного собрата, и они пустились в путь.

They travelled much more slowly than accorded with the impatience of the prince; but the parrot was accustomed to high life, and did not like to be disturbed early in the morning.

Продвигались они куда медленнее, чем хотелось нетерпеливому царевичу; но попугай привык к светской жизни и не любил, чтоб его рано будили.

The owl, on the other hand, was for sleeping at mid-day, and lost a great deal of time by his long siestas.

А сыч, напротив, засыпал в полдень и спал до вечера.

His antiquarian taste also was in the way; for he insisted on pausing and inspecting every ruin, and had long legendary tales to tell about every old tower and castle in the country.

Его вкус к древности тоже был помехой, ибо он не пропускал без привала и осмотра ни одной развалины и рассказывал о каждой старой башне и замке длинные, невероятные истории.

The prince had supposed that he and the parrot, being both birds of learning, would delight in each other’s society, but never had he been more mistaken.

Царевич ожидал, что учёные птицы быстро сдружатся, но тут он ошибся, как никогда в жизни.

They were eternally bickering.

Они вздорили беспрерывно.

The one was a wit, the other a philosopher.

Один был острослов, другой – философ.

The parrot quoted poetry, was critical on new readings and eloquent on small points of erudition; the owl treated all such knowledge as trifling, and relished nothing but metaphysics.

Попугай читал стихи, бранил нынешние вкусы и был сугубо щепетилен в учёных тонкостях; сыч в грош не ставил все его познания и признавал из наук одну метафизику.

Then the parrot would sing songs and repeat bon mots and crack jokes upon his solemn neighbor, and laugh outrageously at his own wit; all which proceedings the owl considered as a grievous invasion of his dignity, and would scowl and sulk and swell, and be silent for a whole day together.

На это попугай отвечал песенками, остротами и насмешками над чинным собратом и сам же до упаду смеялся своим шуточкам; сыч почитал это все крайне оскорбительным, сердился, дулся, мрачнел и замолкал на целый день.

The prince heeded not the wranglings of his companions, being wrapped up in the dreams of his own fancy and the contemplation of the portrait of the beautiful princess.

Царевича эти ссоры не задевали: он был погружен в мечтания и любовался портретом прекрасной королевны.

In this way they journeyed through the stern passes of the Sierra Morena, across the sunburnt plains of La Mancha and Castile, and along the banks of the “Golden Tagus,” which winds its wizard mazes over one half of Spain and Portugal.

Так они миновали угрюмые перевалы Сьерры-Морены, пересекли выжженные равнины Ла Манчи и Кастилии и пошли берегом «Золотого Тахо», расчертившего своими колдовскими изгибами пол-Испании и Португалию.

At length they came in sight of a strong city with walls and towers built on a rocky promontory, round the foot of which the Tagus circled with brawling violence.

Наконец вдали показались неприступные стены и башни, выстроенные на скалистом отроге, подошву которого огибает, ярясь и буйствуя, Тахо.

“Behold,” exclaimed the owl, “the ancient and renowned city of Toledo; a city famous for its antiquities.

– Взгляни, – воскликнул сыч, – вот древний достославный град Толедо: он весь овеян стариной.

Behold those venerable domes and towers, hoary with time and clothed with legendary grandeur, in which so many of my ancestors have meditated.”

Взгляни на эти обомшелые купола и башни, сказочно-величавые; многие и многие мои предки провели там жизнь в размышлениях.

“Pish!”

– Тьфу, пропасть! –

cried the parrot, interrupting his solemn antiquarian rapture, “what have we to do with antiquities, and legends, and your ancestry?

крикнул попугай, прерывая степенные восторги приверженца старины, – да что нам за дело до твоих древностей, сказаний и предков?

Behold what is more to the purpose — behold the abode of youth and beauty — behold at length, O prince, the abode of your long-sought princess.”

Взгляни лучше вон туда, на обитель юности и красоты, – там, о царевич, обитает твоя ненаглядная королевна.

The prince looked in the direction indicated by the parrot, and beheld, in a delightful green meadow on the banks of the Tagus, a stately palace rising from amidst the bowers of a delicious garden.

Царевич поглядел – и увидел зелёный луг в излучине Тахо и пышный дворец среди кущ сказочного сада.

It was just such a place as had been described by the dove as the residence of the original of the picture.

Так и описывал ему голубь то место, где он впервые видел королевну с портрета.

He gazed at it with a throbbing heart; “perhaps at this moment,” thought he, “the beautiful princess is sporting beneath those shady bowers, or pacing with delicate step those stately terraces, or reposing beneath those lofty roofs!”

Царевич смотрел как заворожённый, не пытаясь унять сердце: «Может быть, сейчас, – думал он, – прекрасная королевна резвится в тех вон тенистых кущах, или лёгкою стопой проходит по той террасе, или отдыхает под теми высокими сводами!»

As he looked more narrowly, he perceived that the walls of the garden were of great height, so as to defy access, while numbers of armed guards patrolled around them.

Приглядевшись, он заметил, что стены вокруг сада очень высокие, перебраться через них будет нелегко; а вдоль стен прогуливается вооруженная стража.

The prince turned to the parrot.

Царевич повернулся к попугаю.

“O most accomplished of birds,” said he, “thou hast the gift of human speech.

– О благовоспитаннейший из пернатых, – сказал он, – ты владеешь человеческой речью.

Hie thee to yon garden; seek the idol of my soul, and tell her that Prince Ahmed, a pilgrim of love, and guided by the stars, has arrived in quest of her on the flowery banks of the Tagus.”

Лети же в сад; отыщи мою обожаемую и скажи ей, что царевич Ахмед, влюблённый скиталец, ведомый звёздами, пришёл за нею на цветущие берега Тахо.

The parrot, proud of his embassy, flew away to the garden, mounted above its lofty walls, and after soaring for a time over the lawns and groves, alighted on the balcony of a pavilion that overhung the river.

Гордый таким порученьем, попугай полетел к саду, шутя миновал высокую стену и, покружив над лугами и рощами, уселся на перила балкончика над рекой, заглянул в окно просторной беседки и увидел королевну.

Here, looking in at the casement, he beheld the princess reclining on a couch, with her eyes fixed on a paper, while tears gently stole after each other down her pallid cheek.

Облокотившись на ложе, она не отрывала глаз от листа бумаги, и слезы одна за другой струились по её бледным щекам.

Pluming his wings for a moment, adjusting his bright-green coat, and elevating his top-knot, the parrot perched himself beside her with a gallant air; then assuming a tenderness of tone, “Dry thy tears, most beautiful of princesses,” said he; “I come to bring solace to thy heart.”

Пригладив перья, одёрнув ярко-зелёный полукафтан и взбив хохолок, попугай перепорхнул внутрь, уселся, как велит этикет, и сказал умильным голосом: – Осуши слезы, о прекраснейшая королевна, сейчас я утешу твоё сердце.

The princess was startled on hearing a voice, but turning and seeing nothing but a little green-coated bird bobbing and bowing before her, “Alas!

Услышав чей-то голос, королевна изумлённо обернулась и увидела всего-навсего птичку в зелёном: она подпрыгивала и кланялась.

what solace canst thou yield,” said she, “seeing thou art but a parrot?”

– Увы, – сказала она, – какого утешенья ждать от тебя, от попугая?

The parrot was nettled at the question.

Попугай был слегка уязвлен.

“I have consoled many beautiful ladies in my time,” said he; “but let that pass.

– Я утешил в своё время немало прелестных дам, – заметил он, – но не о том речь.

At present I come ambassador from a royal prince.

Нынче я – царский посол.

Know that Ahmed, the prince of Granada, has arrived in quest of thee, and is encamped even now on the flowery banks of the Tagus.”

Знай, что гранадский царевич Ахмед явился за тобой на цветущие берега Тахо.

The eyes of the beautiful princess sparkled at these words even brighter than the diamonds in her coronet.

Глаза прекрасной королевны заблистали ярче брильянтов её диадемы.

“O sweetest of parrots,” cried she, “joyful indeed are thy tidings, for I was faint and weary, and sick almost unto death with doubt of the constancy of Ahmed.

О чудеснейший попугай, – сказала она, – поистине утешны мне твои вести, ибо я слабела, чахла и была едва не при смерти от сомнений в постоянстве Ахмеда.

Hie thee back, and tell him that the words of his letter are engraven in my heart, and his poetry has been the food of my soul.

Лети же назад и скажи ему, что его письмо до последнего слова запечатлено в моем сердце, а стихи его напитали мою душу.

Tell him, however, that he must prepare to prove his love by force of arms; to-morrow is my seventeenth birthday, when the king my father holds a great tournament; several princes are to enter the lists, and my hand is to be the prize of the victor.”

И ещё скажи, пусть он готовится отстоять свою любовь. Завтра, в день моего семнадцатилетия, отец мой устраивает большое состязанье королевичей, и моя рука будет наградой победителю.

The parrot again took wing, and rustling through the groves, flew back to where the prince awaited his return.

Попугай полетел обратно прямиком через густые рощи и вскоре достиг того места, где с нетерпеньем ждал его царевич.

The rapture of Ahmed on finding the original of his adored portrait, and finding her kind and true, can only be conceived by those favored mortals who have had the good fortune to realize day-dreams and turn a shadow into substance:

Восторг Ахмеда, который обрел въяве обожаемую незнакомку с портрета и она оказалась нежной и преданной ему, понятен будет лишь тем счастливцам, у кого воочию сбывались мечтанья, кто осязал возлюбленную тень.

still there was one thing that alloyed his transport — this impending tournament.

Однако радость его была омрачена вестью о близком турнире.

In fact, the banks of the Tagus were already glittering with arms, and resounding with trumpets of the various knights, who, with proud retinues, were prancing on towards Toledo to attend the ceremonial.

В самом деле, на берегах Тахо уже сверкало оружие и пели трубы множества рыцарей, которые с пышной свитою спешили в Толедо на объявленное состязанье.

The same star that had controlled the destiny of the prince had governed that of the princess, and until her seventeenth birthday she had been shut up from the world, to guard her from the tender passion.

Та же звезда, что правила судьбою Ахмеда, оберегала королевну: семнадцать лет она прожила взаперти, хранимая от нежной страсти.

The fame of her charms, however, had been enhanced rather than obscured by this seclusion.

Но молва о её прелести от того лишь разрасталась.

Several powerful princes had contended for her hand; and her father, who was a king of wondrous shrewdness, to avoid making enemies by showing partiality, had referred them to the arbitrament of arms.

Сыновья могущественных королей спорили о её руке, и отец её, государь на редкость прозорливый, чтоб не заводить себе врагов, предложил им самим решить спор оружием.

Among the rival candidates were several renowned for strength and prowess.

Некоторые из соперников славились силой и доблестью.

What a predicament for the unfortunate Ahmed, unprovided as he was with weapons, and unskilled in the exercise of chivalry!

Что было делать злополучному Ахмеду без воинского снаряжения и без рыцарской сноровки?

“Luckless prince that I am!”

– Несчастный я царевич! –

said he, “to have been brought up in seclusion under the eye of a philosopher!

сказал он. – Ведь я вырос в одиночестве на попеченье философа.

Of what avail are algebra and philosophy in affairs of love?

А какой прок от алгебры и философии в делах любви?

Alas, Eben Bonabben!

Ах, Эбен Бонаббен!

why hast thou neglected to instruct me in the management of arms?”

Как же ты пренебрег моей ратной выучкой?

Upon this the owl broke silence, preluding his harangue with a pious ejaculation, for he was a devout Mussulman.

На это откликнулся сыч, начав речь благочестивым возгласом, ибо он был ревностный мусульманин.

“Allah Akbar!

– Аллах акбар!

God is great!”

Велик Аллах! –

exclaimed he; “in his hands are all secret things — he alone governs the destiny of princes!

провозгласил он. – Ему подвластны все тайны мира – один он вершит судьбу государей!

Know, O prince, that this land is full of mysteries, hidden from all but those who, like myself, can grope after knowledge in the dark.

Знай, о царевич, что край этот полон сокрытых чудес, ведомых лишь тем, кто, подобно мне, стяжает познания во тьме.

Know that in the neighboring mountains there is a cave, and in that cave there is an iron table, and on that table there lies a suit of magic armor, and beside that table there stands a spell-bound steed, which have been shut up there for many generations.”

Знай же, что в окрестных горах есть пещера, в пещере – железный стол, на столе – волшебный доспех, а возле стола – околдованный конь, спрятанный там давным-давно.

The prince stared with wonder, while the owl, blinking his huge round eyes, and erecting his horns, proceeded.

Царевич так и замер в изумлении, а сыч, хлопая круглыми глазищами и топорща совьи рожки, продолжал:

“Many years since I accompanied my father to these parts on a tour of his estates, and we sojourned in that cave; and thus became I acquainted with the mystery.

– Много лет назад я был в этих краях с отцом, который облетал свои владения, и мы остановились там в пещере; тогда-то я и был посвящен в её тайну.

It is a tradition in our family which I have heard from my grandfather, when I was yet but a very little owlet, that this armor belonged to a Moorish magician, who took refuge in this cavern when Toledo was captured by the Christians, and died here, leaving his steed and weapons under a mystic spell, never to be used but by a Moslem, and by him only from sunrise to mid-day.

Семья наша хранит предание, в малолетстве слышанное мною от деда, будто доспех этот принадлежал мавританскому чародею, который укрылся в пещере после захвата Толедо христианами и умер в ней, оставив коня и доспех под особым заклятьем: они доступны лишь мусульманину, и только от восхода солнца до полудня.

In that interval, whoever uses them will overthrow every opponent.”

И кто облачится в доспех и сядет на коня, тот одолеет любого противника.

“Enough: let us seek this cave!”

– Довольно, пойдём искать эту пещеру! –

exclaimed Ahmed.

вскричал Ахмед.

Guided by his legendary mentor, the prince found the cavern, which was in one of the wildest recesses of those rocky cliffs which rise around Toledo; none but the mousing eye of an owl or an antiquary could have discovered the entrance to it.

Вход в пещеру отыскался на дикой каменистой круче, каких много в окрестностях Толедо: он был далеко в стороне от всех троп, и различить его мог разве что глаз мышелова – или археолога.

A sepulchral lamp of everlasting oil shed a solemn light through the place.

Могильная лампада, заправленная вечным маслом, разливала бледный свет.

On an iron table in the centre of the cavern lay the magic armor, against it leaned the lance, and beside it stood an Arabian steed, caparisoned for the field, but motionless as a statue.

На железном столе посреди пещеры был разложен волшебный доспех, к столу прислонено копье, а рядом стоял арабский скакун, снаряженный в бой и недвижный, как статуя.

The armor was bright and unsullied as it had gleamed in days of old; the steed in as good condition as if just from the pasture; and when Ahmed laid his hand upon his neck, he pawed the ground and gave a loud neigh of joy that shook the walls of the cavern.

Чистый стальной блеск доспеха не потускнел от времени; конь был словно только что с пастбища, и, когда Ахмед потрепал его по шее, он ударил копытом и заржал так, что содрогнулись стены пещеры.

Thus amply provided with “horse and rider and weapon to wear,” the prince determined to defy the field in the impending tourney.

Теперь царевич мог явиться на завтрашний турнир «в броне, при оружье, на добром коне».

The eventful morning arrived.

И вот настало роковое утро.

The lists for the combat were prepared in the Vega, or plain, just below the cliff-built walls of Toledo, where stages and galleries were erected for the spectators, covered with rich tapestry, and sheltered from the sun by silken awnings.

Ристалище разбили на равнине прямо у подножия скал под стенами Толедо, возле которых сооружены были подмостки и галереи для зрителей, устланные богатыми коврами и защищённые от солнца шёлковыми навесами.

All the beauties of the land were assembled in those galleries, while below pranced plumed knights with their pages and esquires, among whom figured conspicuously the princes who were to contend in the tourney.

На этих галереях восседали все красавицы здешнего края, а внизу гарцевали рыцари в пернатых шлемах со своими пажами и оруженосцами; и надменней других были королевичи, приехавшие сразиться за бесценную награду.

All the beauties of the land, however, were eclipsed when the Princess Aldegonda appeared in the royal pavilion, and for the first time broke forth upon the gaze of an admiring world.

Но все красавицы здешнего края померкли, когда рядом с отцом появилась королевна Альдегонда, впервые представшая взорам людским.

A murmur of wonder ran through the crowd at her transcendent loveliness; and the princes who were candidates for her hand, merely on the faith of her reported charms, now felt tenfold ardor for the conflict.

При виде её несказанной прелести толпу охватил ропот восхищенья, а у королевичей, привлечённых на турнир одной молвою о её красоте, вдесятеро прибыло решимости биться.

The princess, however, had a troubled look.

Королевна, однако, была неспокойна.

The color came and went from her cheek, and her eye wandered with a restless and unsatisfied expression over the plumed throng of knights.

Щеки её вспыхивали и бледнели, тревожный взгляд пробегал по пернатому сборищу рыцарей и устремлялся вдаль.

The trumpets were about sounding for the encounter, when the herald announced the arrival of a strange knight; and Ahmed rode into the field.

Трубы вот-вот должны были призвать к первому поединку, когда герольд возвестил прибытие неизвестного витязя; и Ахмед проехал по ристалищу.

A steel helmet studded with gems rose above his turban; his cuirass was embossed with gold; his cimeter and dagger were of the workmanship of Fez, and flamed with precious stones.

Его стальной шлем в самоцветах был понизу обмотан тюрбаном, на панцире – золотая насечка; сабля и кинжал фесской работы горели драгоценными каменьями.

A round shield was at his shoulder, and in his hand he bore the lance of charmed virtue.

У плеча его висел круглый щит, в руке он сжимал заколдованное копье.

The caparison of his Arabian steed was richly embroidered and swept the ground, and the proud animal pranced and snuffed the air, and neighed with joy at once more beholding the array of arms.

Расшитый чепрак его арабского скакуна достигал земли, а гордый конь дыбился, фыркал и ликующе ржал в предвкушении битвы.

The lofty and graceful demeanor of the prince struck every eye, and when his appellation was announced, “The Pilgrim of Love,” a universal flutter and agitation prevailed among the fair dames in the galleries.

Изящная и горделивая осанка царевича радовала глаз, а когда было объявлено, что прозванье его – Влюблённый Скиталец, лёгкий гомон пробежал по галереям.

When Ahmed presented himself at the lists, however, they were closed against him:

Но к состязаниям его допускать не хотели:

none but princes, he was told, were admitted to the contest.

они для одних королевичей, сказали ему.

He declared his name and rank.

Он назвался.

Still worse!—

Ещё того хуже:

!—he was a Moslem, and could not engage in a tourney where the hand of a Christian princess was the prize.

не мусульманам тягаться о руке христианской королевны.

The rival princes surrounded him with haughty and menacing aspects; and one of insolent demeanor and herculean frame sneered at his light and youthful form, and scoffed at his amorous appellation. The ire of the prince was roused.

Его окружили надменные и враждебные королевичи-соперники, и один из них, дерзкого вида и могучего сложения, стал глумиться над его юношеской хрупкостью и вышучивать его амурное прозвание.

He defied his rival to the encounter.

Царевич вскипел и вызвал его на поединок.

They took distance, wheeled, and charged; and at the first touch of the magic lance, the brawny scoffer was tilted from his saddle.

Они разъехались, помчались и сшиблись; и задетый остриём волшебного копья дюжий насмешник вмиг вылетел из седла.

Here the prince would have paused, but, alas!

Этого бы и достаточно, но не тут-то было:

he had to deal with a demoniac horse and armor; once in action, nothing could control them.

бешеный конь и неуемное копье, раз оказавшись в деле, продыху не давали.

The Arabian steed charged into the thickest of the throng; the lance overturned everything that presented; the gentle prince was carried pell-mell about the field, strewing it with high and low, gentle and simple, and grieving at his own involuntary exploits.

Арабский скакун врезался в гущу всадников, копье разило направо и налево, кроткий царевич как вихрь носился по полю, сокрушая встречных и поперечных, рыцарей и свиту, ошеломлённый своими невольными подвигами.

The king stormed and raged at this outrage on his subjects and his guests.

Король возгорелся гневом, видя, как обижают его гостей и подданных.

He ordered out all his guards — they were unhorsed as fast as they came up.

Он бросил в бой всю свою стражу – она тут же была сбита с коней.

The king threw off his robes, grasped buckler and lance, and rode forth to awe the stranger with the presence of majesty itself.

Тогда король скинул мантию, схватил щит и копье и поскакал навстречу чужестранцу: да устрашится он разгневанного государя!

Alas!

Увы!

majesty fared no better than the vulgar; the steed and lance were no respecters of persons; to the dismay of Ahmed, he was borne full tilt against the king, and in a moment the royal heels were in the air, and the crown was rolling in the dust.

Его величество разделил участь подданных: ведь конь и копье крушили вслепую. К ужасу Ахмеда, он на полном скаку сшибся с королём – и тот полетел вверх тормашками, а корона покатилась в пыли.

At this moment the sun reached the meridian; the magic spell resumed its power; the Arabian steed scoured across the plain, leaped the barrier, plunged into the Tagus, swam its raging current, bore the prince breathless and amazed to the cavern, and resumed his station, like a statue, beside the iron table.

В это время солнце достигло зенита, и заклятье вступило в силу: арабский конь пронёсся по полю, перемахнул ограду, кинулся в Тахо, одолел бешеный поток, примчал оторопелого и еле живого царевича в пещеру и встал как вкопанный возле стола.

The prince dismounted right gladly, and replaced the armor, to abide the further decrees of fate.

Царевич с немалым облегчением спешился и сложил ратное снаряженье на прежнем месте: судьба решит, кому оно ещё понадобится. Царевич сел и задумался:

Then seating himself in the cavern, he ruminated on the desperate state to which this demoniac steed and armor had reduced him.

конь и копье сослужили ему такую бесовскую службу, что оставалось только горевать.

Never should he dare to show his face at Toledo after inflicting such disgrace upon its chivalry and such an outrage on its king.

Опозорив рыцарей и оскорбив самого короля, он больше не мог появиться в Толедо.

What too would the princess think of so rude and riotous an achievement?

И простит ли ему королевна это буйство и свирепость?

Full of anxiety, he sent forth his winged messengers to gather tidings.

Он вконец извёлся и выслал на разведку своих крылатых помощников.

The parrot resorted to all the public places and crowded resorts of the city, and soon returned with a world of gossip.

Попугай облетел все площади, все людные места и вскоре вернулся с ворохом новостей.

All Toledo was in consternation.

В Толедо неимоверный переполох.

The princess had been borne off senseless to the palace; the tournament had ended in confusion; every one was talking of the sudden apparition, prodigious exploits, and strange disappearance of the Moslem knight.

Королевну унесли во дворец без чувств; турнир отменили; все наперебой толкуют о внезапном появлении, невероятных подвигах и странном исчезновении мусульманского витязя.

Some pronounced him a Moorish magician; others thought him a demon who had assumed a human shape, while others related traditions of enchanted warriors hidden in the caves of the mountains, and thought it might be one of these, who had made a sudden irruption from his den.

Одни говорят, что это мавританский колдун, другие называют его дьяволом в личине человека, третьи вспоминают преданья о зачарованных воинах в горных пещерах, один, мол, из них сделал вылазку.

All agreed that no mere ordinary mortal could have wrought such wonders, or unhorsed such accomplished and stalwart Christian warriors.

Но все согласны, что простому смертному не под силу одолеть разом столько испытанных и доблестных христианских воителей.

The owl flew forth at night and hovered about the dusky city, perching on the roofs and chimneys.

Сыч полетел ночью и парил над тёмным городом, присаживаясь на крыши и трубы.

He then wheeled his flight up to the royal palace, which stood on a rocky summit of Toledo, and went prowling about its terraces and battlements, eavesdropping at every cranny, and glaring in with his big goggling eyes at every window where there was a light, so as to throw two or three maids of honor into fits.

Потом он взмыл к королевскому дворцу на скалистой вершине толедской горы и пролетелся по террасам и парапетам, подслушивая у каждой щели и уставляя в каждое освещённое окно свои вытаращенные глазищи, так что несколько фрейлин попадали в обморок.

It was not until the gray dawn began to peer above the mountains that he returned from his mousing expedition, and related to the prince what he had seen.

Над горами уже серел рассвет, когда он воротился и рассказал царевичу обо всем виденном.

“As I was prying about one of the loftiest towers of the palace,” said he, “I beheld through a casement a beautiful princess.

– Обследуя одну из самых высоких дворцовых башен, – сказал он, – я увидел за окном прекрасную королевну.

She was reclining on a couch with attendants and physicians around her, but she would none of their ministry and relief.

Она возлежала, а кругом толпились служанки и лекари, но она отвергала все утешения и снадобья.

When they retired, I beheld her draw forth a letter from her bosom, and read and kiss it, and give way to loud lamentations; at which, philosopher as I am, I could but be greatly moved.”

А когда её оставили одну, она достала укрытое на груди письмо, читала его, целовала и горько сетовала; даже я, философ, поневоле был весьма растроган.

The tender heart of Ahmed was distressed at these tidings.

Эта весть поразила Ахмеда в самое сердце.

“Too true were thy words, O sage Eben Bonabben,” cried he; “care and sorrow and sleepless nights are the lot of lovers.

– Как ты был прав, о мудрый Эбен Бонаббен! – воскликнул он, – да, горе, тяготы и бессонные ночи – вот удел влюблённых.

Allah preserve the princess from the blighting influence of this thing called love!”

Упаси Аллах королевну от этого страшного несчастья по имени любовь!

Further intelligence from Toledo corroborated the report of the owl.

Новые известия из Толедо были в том же духе.

The city was a prey to uneasiness and alarm.

Город охвачен смятеньем и тревогой.

The princess was conveyed to the highest tower of the palace, every avenue to which was strongly guarded.

Королевна пребывает в главной дворцовой башне, и все подходы к ней усиленно охраняются.

In the mean time a devouring melancholy had seized upon her, of which no one could divine the cause — she refused food and turned a deaf ear to every consolation.

Её неведомо отчего снедает тяжкая печаль – она отказывается от пищи и не внемлет увещаниям.

The most skilful physicians had essayed their art in vain; it was thought some magic spell had been practised upon her, and the king made proclamation, declaring that whoever should effect her cure should receive the richest jewel in the royal treasury.

Искуснейшие врачи ничего не могут поделать; в народе полагают, что её околдовали, а король объявил, что исцелитель её получит в награду любое сокровище из королевской казны.

When the owl, who was dozing in a corner, heard of this proclamation, he rolled his large eyes and looked more mysterious than ever.

Когда об этом услышал сыч, дремавший в yглу, он стал вращать глазищами и напустил на себя самый загадочный вид.

“Allah Akbar!”

– Аллах акбар! – возгласил он. –

exclaimed he, “happy the man that shall effect that cure, should he but know what to choose from the royal treasury.”

Счастлив же тот, кто её исцелит, если он знает, что просить в награду!

“What mean you, most reverend owl?”

– В чем смысл твоих слов, почтеннейший сыч? –

said Ahmed.

спросил Ахмед.

“Hearken, O prince, to what I shall relate.

– Внемли же мне, о царевич.

We owls, you must know, are a learned body, and much given to dark and dusty research.

Да будет тебе ведомо, что наша совиная порода славится учёностью и привержена тёмным и кропотливым изысканиям.

During my late prowling at night about the domes and turrets of Toledo, I discovered a college of antiquarian owls, who hold their meetings in a great vaulted tower where the royal treasury is deposited.

Летаючи меж толедскими куполами и башнями, я ненароком попал на совье археологическое собрание, проходившее, как у них заведено, в большой сводчатой башне, где хранится королевская казна.

Here they were discussing the forms and inscriptions and designs of ancient gems and jewels, and of golden and silver vessels, heaped up in the treasury, the fashion of every country and age; but mostly they were interested about certain relics and talismans that have remained in the treasury since the time of Roderick the Goth.

Обсуждались виды старинных драгоценностей, надписи и узоры на них, а также на золотых и серебряных сосудах, ибо казна изобилует сокровищами разных веков и стран. В особенности же речь шла о реликвиях и талисманах, пребывающих в сокровищнице со времён Родериха Готского.

Among these was a box of sandal-wood secured by bands of steel of Oriental workmanship, and inscribed with mystic characters known only to the learned few.

Среди таковых находится сандаловый ларец со стальной оковкою восточной работы, покрытый тайнописью, ведомой лишь избранным.

This box and its inscription had occupied the college for several sessions, and had caused much long and grave dispute.

Ларец и надпись на нем не впервые занимали учёное собрание: вокруг них давно велись долгие и веские диспуты.

At the time of my visit a very ancient owl, who had recently arrived from Egypt, was seated on the lid of the box, lecturing upon the inscription, and he proved from it that the coffer contained the silken carpet of the throne of Solomon the Wise; which doubtless had been brought to Toledo by the Jews who took refuge there after the downfall of Jerusalem.”

Но как раз при мне докладывал, сидя на крышке ларца, древний филин, недавно прилетевший из Египта. Он прочёл и истолковал надпись, доказав, что ларец содержит шёлковый покров с престола Соломона премудрого; привезли же его в Толедо, разумеется, евреи, рассеявшиеся по свету после падения Иерусалима. Когда сыч закончил свой диковинный рассказ, царевич погрузился в задумчивость.

When the owl had concluded his antiquarian harangue, the prince remained for a time absorbed in thought. “I have heard,” said he, “from the sage Eben Bonabben, of the wonderful properties of that talisman, which disappeared at the fall of Jerusalem, and was supposed to be lost to mankind.

– Мудрый Эбен Бонаббен, – сказал он затем, – говорил мне о чудесных свойствах этого покрова, который бесследно исчез после падения Иерусалима, и считалось, что он пропал навеки.

Doubtless it remains a sealed mystery to the Christians of Toledo.

Толедские христиане о нем, конечно, ничего не знают.

If I can get possession of that carpet, my fortune is secure.”

Если я раздобуду этот покров, то счастье моё обеспечено.

The next day the prince laid aside his rich attire, and arrayed himself in the simple garb of an Arab of the desert.

На другой день царевич снял дорогое платье и переоделся простым бедуином.

He dyed his complexion to a tawny hue, and no one could have recognized in him the splendid warrior who had caused such admiration and dismay at the tournament.

Он осмуглил лицо ореховым маслом, и никто не признал бы в нем блестящего витязя, который учинил такой разгром своими потрясающими подвигами.

With staff in hand, and scrip by his side, and a small pastoral reed, he repaired to Toledo, and presenting himself at the gate of the royal palace, announced himself as a candidate for the reward offered for the cure of the princess.

С посохом в руке, котомкой на боку и с маленькой пастушеской свирелью он отправился в Толедо, подошёл к воротам королевского дворца и объявил, что хочет попытаться исцелить королевну и получить награду.

The guards would have driven him away with blows.

Стража чуть его не побила.

“What can a vagrant Arab like thyself pretend to do,” said they, “in a case where the most learned of the land have failed?”

«Куда ты лезешь, нищий бродяга, – сказали ему, – ежели самые учёные люди и те бьются без толку?»

The king, however, overheard the tumult, and ordered the Arab to be brought into his presence.

Однако шум услышал король и велел привести араба к нему.

“Most potent king,” said Ahmed, “you behold before you a Bedouin Arab, the greater part of whose life has been passed in the solitudes of the desert.

– Достославный король, – сказал Ахмед, – пред тобою бедуин, который почти всю жизнь провёл в глуши пустыни.

These solitudes, it is well known, are the haunts of demons and evil spirits, who beset us poor shepherds in our lonely watchings, enter into and possess our flocks and herds, and sometimes render even the patient camel furious; against these, our counter-charm is music; and we have legendary airs handed down from generation to generation, that we chant and pipe, to cast forth these evil spirits.

В этой глуши, как известно, кишат демоны и злые духи: они осаждают нас, бедных, одиноких пастухов, портят наши табуны и стада и подчас беснуют даже мирного верблюда. Мы отгоняем их музыкой, и есть у нас старинные, от века хранимые напевы, ненавистные злым духам: они бегут от голоса и музыки. Наш род славен пением, и я вполне владею семейным искусством.

I am of a gifted line, and possess this power in its fullest force. If it be any evil influence of the kind that holds a spell over thy daughter, I pledge my head to free her from its sway.”

Если на твою дочь колдовством навели порчу, то я ручаюсь головой, что избавлю её от наваждения.

The king, who was a man of understanding, and knew the wonderful secrets possessed by the Arabs, was inspired with hope by the confident language of the prince.

Король был человек умный и знал о тайных искусствах арабов, к тому же его обнадёжила уверенная речь царевича.

He conducted him immediately to the lofty tower, secured by several doors, in the summit of which was the chamber of the princess.

Он тотчас провёл его к высокой башне, где за семью запорами, на самом верху, были покои королевны.

The windows opened upon a terrace with balustrades, commanding a view over Toledo and all the surrounding country.

Распахнутые окна выходили на террасу, откуда виден был весь город Толедо с окрестностями.

The windows were darkened, for the princess lay within, a prey to a devouring grief that refused all alleviation.

На окнах были тёмные занавеси: ведь в покое лежала королевна, больная неисцелимой тоской.

The prince seated himself on the terrace, and performed several wild Arabian airs on his pastoral pipe, which he had learnt from his attendants in the Generalife at Granada.

Царевич уселся на террасе, поднёс свирель к губам и сыграл несколько однозвучных арабских напевов, которым научился у своих слуг во дворце Хенералифе.

The princess continued insensible, and the doctors who were present shook their heads, and smiled with incredulity and contempt: at length the prince laid aside the reed, and, to a simple melody, chanted the amatory verses of the letter which had declared his passion.

Королевна лежала по-прежнему безучастно, и врачи вокруг неё покачивали головами с недоверчивой и презрительной усмешкой; наконец царевич отложил свирель и пропел стихи из своего любовного письма.

The princess recognized the strain — a fluttering joy stole to her heart; she raised her head and listened; tears rushed to her eyes and streamed down her cheeks; her bosom rose and fell with a tumult of emotions.

Королевна узнала слова, и сердце её восторженно затрепетало, она подняла голову и прислушалась; слезы подступили к глазам и хлынули по щекам; грудь бурно вздымалась от волненья.

She would have asked for the minstrel to be brought into her presence, but maiden coyness held her silent.

Ей хотелось попросить, чтобы певца впустили к ней, но девическая робость удерживала её.

The king read her wishes, and at his command Ahmed was conducted into the chamber.

Король угадал её желание, по его знаку Ахмеда провели в покой.

The lovers were discreet:

Влюблённые были осторожны:

they but exchanged glances, yet those glances spoke volumes.

они лишь обменялись взглядами, но глаза их сказали друг другу все.

Never was triumph of music more complete.

Целебная сила музыки была доказана.

The rose had returned to the soft cheek of the princess, the freshness to her lip, and the dewy light to her languishing eyes.

Нежные щеки королевны озарил румянец, губы заалели, угасшие глаза вспыхнули томным сиянием.

All the physicians present stared at each other with astonishment.

Медики недоумённо переглянулись.

The king regarded the Arab minstrel with admiration mixed with awe.

Король взирал на арабского менестреля с почтительным изумленьем.

“Wonderful youth!”

– О дивный юноша! –

exclaimed he, “thou shalt henceforth be the first physician of my court, and no other prescription will I take but thy melody.

воскликнул он, – отныне ты станешь главным моим придворным врачом, ибо твоё пение исцеляет лучше всяких лекарств.

For the present receive thy reward, the most precious jewel in my treasury.”

Получи же свою награду – драгоценнейшее сокровище моей казны.

“O king,” replied Ahmed, “I care not for silver or gold or precious stones.

– О король, – отвечал Ахмед, – не нужно мне ни серебра, ни золота, ни дорогих каменьев.

One relic hast thou in thy treasury, handed down from the Moslems who once owned Toledo — a box of sandal-wood containing a silken carpet: give me that box, and I am content.”

Но со времён мусульман, былых властителей Толедо, в сокровищнице твоей хранится сандаловый ларец, а в нем – шёлковый покров, дай мне этот ларец, и больше ничего не надо.

All present were surprised at the moderation of the Arab, and still more when the box of sandal-wood was brought and the carpet drawn forth. It was of fine green silk, covered with Hebrew and Chaldaic characters.

Просьба араба показалась всем на удивленье скромной, и удивленье ещё возросло, когда был принесён сандаловый ларец и из него извлекли покров – полотнище тонкого зелёного шелка в еврейских и халдейских письменах.

The court physicians looked at each other, shrugged their shoulders, and smiled at the simplicity of this new practitioner, who could be content with so paltry a fee.

Лейб-медики снова переглянулись и пожали плечами, ухмыляясь простоте новоявленного собрата, который так мало берет за лечение.

“This carpet,” said the prince, “once covered the throne of Solomon the Wise; it is worthy of being placed beneath the feet of beauty.”

– Этот покров, – сказал царевич, – когда-то устилал престол Соломона премудрого, и не зазорно расстелить его под ногами красавицы.

So saying, he spread it on the terrace beneath an ottoman that had been brought forth for the princess; then seating himself at her feet —

Сказав так, он расстелил покров на террасе, под сиденьем королевны. Царевич сел у её ног.

“Who,” said he, “shall counteract what is written in the book of fate?

– Кто, – молвил он, – противостанет начертанному в Книге судеб?

Behold the prediction of the astrologers verified.

Воочию сбываются предсказания звездочётов.

Know, O king, that your daughter and I have long loved each other in secret.

Знай, о король, что мы с твоей дочерью давно уж втайне любим друг друга.

Behold in me the Pilgrim of Love!”

Ты лицезрел Влюблённого Скитальца!

These words were scarcely from his lips when the carpet rose in the air, bearing off the prince and princess.

Едва он проговорил это, как покров взлетел в воздух, унося на себе царевича и королевну.

The king and the physicians gazed after it with open mouths and straining eyes until it became a little speck on the white bosom of a cloud, and then disappeared in the blue vault of heaven.

Разинув рты, оцепенев, король и медики глядели ему вслед, пока он не стал пятнышком на белом облаке, а потом растаял в синеве небосвода.

The king in a rage summoned his treasurer.

Разгневанный король призвал казначея.

“How is this,” said he, “that thou hast suffered an infidel to get possession of such a talisman?”

– Как ты допустил, – закричал он, – чтоб какой-то сарацин завладел нашим талисманом?

“Alas, sir, we knew not its nature, nor could we decipher the inscription of the box.

– Увы, государь, мы не знали, что это такое: ведь надпись на ларце никто не мог прочесть.

If it be indeed the carpet of the throne of the wise Solomon, it is possessed of magic power, and can transport its owner from place to place through the air.”

Если это и вправду покров с престола Соломона, то он наделен волшебною силой и переносит владельца по воздуху.

The king assembled a mighty army, and set off for Granada in pursuit of the fugitives.

Король собрал большое войско и двинулся за беглецами в Гранаду.

His march was long and toilsome.

Путь был долгий и нелегкий.

Encamping in the Vega, he sent a herald to demand restitution of his daughter.

Став лагерем в Веге, он отправил герольда с требованием возвратить дочь.

The king himself came forth with all his court to meet him.

В ответ навстречу ему вышел сам царь, и с ним весь его двор.

In the king he beheld the real minstrel, for Ahmed had succeeded to the throne on the death of his father, and the beautiful Aldegonda was his sultana.

Царь оказался давешним менестрелем, ибо Ахмед по смерти отца наследовал трон, а прекрасная Альдегонда стала его супругою.

The Christian king was easily pacified when he found that his daughter was suffered to continue in her faith; not that he was particularly pious, but religion is always a point of pride and etiquette with princes.

Христианский король был ублаготворён уже тем, что дочь его осталась в прежней вере: он не отличался особым благочестием, но, как всякий государь, требовал достодолжного уважения к своей религии во имя этикета.

Instead of bloody battles, there was a succession of feasts and rejoicings, after which the king returned well pleased to Toledo, and the youthful couple continued to reign as happily as wisely, in the Alhambra.

Вместо кровавых битв пошли празднества и увеселения, и довольный король возвратился в Толедо, а молодая чета жила себе в Альгамбре, и царствие их было праведное и благополучное.

It is proper to add, that the owl and the parrot had severally followed the prince by easy stages to Granada; the former travelling by night, and stopping at the various hereditary possessions of his family; the latter figuring in gay circles of every town and city on his route.

Остаётся добавить, что сыч и попугай порознь и без спешки последовали за царевичем в Гранаду: один летел ночами, а днём отдыхал в наследственных поместьях, другой развлекал по дороге все грады и веси.

Ahmed gratefully requited the services which they had rendered on his pilgrimage.

Ахмед по-царски отблагодарил их за оказанные услуги.

He appointed the owl his prime minister, the parrot his master of ceremonies.

Он сделал сыча своим визирем, а попугая – главноуправляющим благочиния.

It is needless to say that never was a realm more sagely administered, nor a court conducted with more exact punctilio.

И само собой понятно, что ни одно царство не управлялось так мудро и ни при одном дворе не было такого строгого порядка.

A RAMBLE AMONG THE HILLS

Прогулка в горах

I used frequently to amuse myself towards the close of the day, when the heat had subsided, with taking long rambles about the neighboring hills and the deep umbrageous valleys, accompanied by my historiographic squire, Mateo, to whose passion for gossiping I on such occasions gave the most unbounded license; and there was scarce a rock, or ruin, or broken fountain, or lonely glen, about which he had not some marvellous story; or, above all, some golden legend; for never was poor devil so munificent in dispensing hidden treasures.

На склоне дня, когда жара спадала, я часто подолгу прогуливался по окрестным горам и глубоким тенистым лощинам в сопровождении своего оруженосца-историографа Матео, которому давал вволю поболтать, и о каждой скале, развалине, заросшем фонтане и одиноком овражке у него была наготове какая-нибудь удивительная история – чаще всего легенда с золотой начинкой: от щедрого сердца раздавал он клады направо и налево.

In the course of one of these strolls Mateo was more than usually communicative.

Однажды во время такой прогулки Матео был ещё сообщительнее обычного.

It was toward sunset that we sallied forth from the great Gate of Justice, and ascended an alley of trees until we came to a clump of figs and pomegranates at the foot of the Tower of the Seven Floors (de los siete suelos), the identical tower whence Boabdil is said to have issued, when he surrendered his capital.

Перед закатом мы вышли из больших Врат Правосудия и спустились тёмною аллейкой к смоквам и гранатам у подножия Семиярусной Башни, той самой, откуда, говорят, выехал Боабдил, когда сдавал свою столицу.

Here, pointing to a low archway in the foundation, Mateo informed me of a monstrous sprite or hobgoblin, said to infest this tower, ever since the time of the Moors, and to guard the treasures of a Moslem king.

Здесь, указав на низкий сводчатый проход в подстенке, Матео поведал мне об ужасном привидении не то нежити, которая, по слухам, водится в этой башне ещё со времён мавров и стережёт сокровища мусульманского царя.

Sometimes it issues forth in the dead of the night, and scours the avenues of the Alhambra, and the streets of Granada, in the shape of a headless horse, pursued by six dogs with terrible yells and howlings.

Иногда, в самую глухую ночную пору, она вылезает и рыщет по аллеям Альгамбры в обличье безголовой лошади, за которой со злобным лаем и визгом гонятся шесть яростных псов.

“But have you ever met with it yourself, Mateo, in any of your rambles?”

– А ты сам часом не натыкался на это привидение, Матео, как-нибудь эдак гуляючи? –

demanded I.

спросил я.

“No, Señor, God be thanked!

– Нет, сеньор, благодаренье Создателю!

but my grandfather, the tailor, knew several persons that had seen it, for it went about much oftener in his time than at present; sometimes in one shape, sometimes in another.

А вот мой дед-портной, тот знал даже нескольких, которые его видали, тогда ведь оно вылезало куда чаще, чем нынче, – то в одном обличье, то в другом.

Everybody in Granada has heard of the Belludo, for the old women and the nurses frighten the children with it when they cry.

В Гранаде все слыхали про Бельюдо: бабки и няньки пугают им плаксивых детей.

Some say it is the spirit of a cruel Moorish king, who killed his six sons and buried them in these vaults, and that they hunt him at nights in revenge.”

Говорят, будто это призрак злого мавританского царя, который убил и схоронил здесь в подвалах шесть своих сыновей – вот они в отместку и гоняются за ним по ночам.

I forbear to dwell upon the marvellous details given by the simple-minded Mateo about this redoubtable phantom, which has, in fact, been time out of mind a favorite theme of nursery tales and popular tradition in Granada, and of which honorable mention is made by an ancient and learned historian and topographer of the place.

Я уж не стану приводить во всех подробностях бесхитростные рассказы Матео об этом мрачном призраке он и в самом деле давным-давно пробрался в детские сказки и народные предания Гранады, и о нем почтительно упоминает в своей книге один престарелый летописец и топограф здешних мест.

Leaving this eventful pile, we continued our course, skirting the fruitful orchards of the Generalife, in which two or three nightingales were pouring forth a rich strain of melody.

Миновав зловещую башню, мы обошли краем плодоносные сады Хенералифе, где в переливных трелях заходились два или три соловья.

Behind these orchards we passed a number of Moorish tanks, with a door cut into the rocky bosom of the hill, but closed up.

За садами были мавританские водоёмы: в глубине одного из них виднелся закрытый люк, прорублённый в скале.

These tanks, Mateo informed me, were favorite bathing-places of himself and his comrades in boyhood, until frightened away by a story of a hideous Moor, who used to issue forth from the door in the rock to entrap unwary bathers.

На эти водоёмы, сообщил Матео, он мальчишкой бегал купаться с приятелями, но потом их напугал рассказ про страшного мавра, который выглядывает из люка и затягивает в глубь горы неосторожных купальщиков.

Leaving these haunted tanks behind us, we pursued our ramble up a solitary mule-path winding among the hills, and soon found ourselves amidst wild and melancholy mountains, destitute of trees, and here and there tinted with scanty verdure.

Наводнённые призраками бассейны тоже остались позади, мы поднимались извилистой вьючной тропой, и вскоре нас обступили дикие и унылые горы в редких пучках тощей травы.

Everything within sight was severe and sterile, and it was scarcely possible to realize the idea that but a short distance behind us was the Generalife, with its blooming orchards and terraced gardens, and that we were in the vicinity of delicious Granada, that city of groves and fountains.

Кругом все было сурово и убого, и с трудом верилось, что мы едва отошли от фруктовых садов и садовых террас Хенералифе и что поблизости лежит чудная Гранада, город рощ и фонтанов.

But such is the nature of Spain; wild and stern the moment it escapes from cultivation; the desert and the garden are ever side by side.

Но такова уж природа Испании: чуть не возделанная, она дичает и скудеет; пустыня и сад соседствуют здесь от века.

The narrow defile up which we were passing is called, according to Mateo, el Barranco de la tinaja , or the ravine of the jar, because a jar full of Moorish gold was found here in old times.

Теснина, из которой мы выбирались, называется, по словам Матео, el Barranco de la Tinaja – Кубышкино ущелье, потому что здесь в давние времена нашли кубышку с мавританским золотом.

The brain of poor Mateo was continually running upon these golden legends.

В голове у бедняги Матео всегда вертелись золотоносные россказни.

“But what is the meaning of the cross I see yonder upon a heap of stones, in that narrow part of the ravine?”

– А что за крест в глубине ущелья, вон на той куче камней?

“Oh, that’s nothing — a muleteer was murdered there some years since.”

– Это так, это здесь несколько лет назад убили погонщика.

“So then, Mateo, you have robbers and murderers even at the gates of the Alhambra?”

– Что ж, Матео, значит, разбойники и убийцы хозяйничают у самых ворот Альгамбры?

“Not at present, Señor; that was formerly, when there used to be many loose fellows about the fortress; but they’ve all been weeded out.

– Сейчас нет, сеньор, это раньше, когда в крепости было полно всяких бродяг; но их всех повыгнали.

Not but that the gypsies who live in caves in the hill-sides, just out of the fortress, are many of them fit for anything; but we have had no murder about here for a long time past.

Правда, что и цыгане, которые живут по землянкам на горе за крепостью, тоже народ бедовый, но убийств у нас давно уже не бывало.

The man who murdered the muleteer was hanged in the fortress.”

А того, кто убил погонщика, вздёрнули в крепости.

Our path continued up the barranco, with a bold, rugged height to our left, called the “Silla del Moro,” or Chair of the Moor, from the tradition already alluded to, that the unfortunate Boabdil fled thither during a popular insurrection, and remained all day seated on the rocky summit, looking mournfully down on his factious city.

Мы все поднимались ущельем, и слева торчала крутоверхая скала по имени Silla del Мого – Сиденье Мавра, – я уже писал, что, по преданию, злосчастный Боабдил бежал сюда во время народного возмущенья и целый день просидел на этом утёсе, печально глядя вниз на мятежный город.

We at length arrived on the highest part of the promontory above Granada, called the mountain of the sun.

Наконец мы взошли на крайнюю вершину горного отрога, возвышающегося над Гранадой; вершина эта называется Солнечной Горою.

The evening was approaching; the setting sun just gilded the loftiest heights.

Надвигался вечер: заходящее солнце уже тронуло золотом самые высокие пики.

Here and there a solitary shepherd might be descried driving his flock down the declivities, to be folded for the night; or a muleteer and his lagging animals, threading some mountain path to arrive at the city gates before nightfall.

Там и сям видны были пастухи, по откосам отгонявшие стада на ночь, и погонщики с медлительными мулами, рассчитывавшие горною тропой засветло добраться до городских ворот.

Presently the deep tones of the Cathedral bell came swelling up the defiles, proclaiming the hour of “oration” or prayer.

Скоро ущелья огласились гулким звоном: соборный колокол звал на молитву.

The note was responded to from the belfry of every church, and from the sweet bells of the convents among the mountains.

Ему откликнулись все церковные и сладкозвучные монастырские колокола.

The shepherd paused on the fold of the hill, the muleteer in the midst of the road; each took off his hat and remained motionless for a time, murmuring his evening prayer.

Пастухи замерли на склонах, погонщики на тропах: всякий обнажил голову и стоял неподвижно, бормоча вечернюю молитву.

There is always something pleasingly solemn in this custom, by which, at a melodious signal, every human being throughout the land unites at the same moment in a tribute of thanks to God for the mercies of the day.

В этом обычае есть торжественное очарованье: по звучному призыву все обитатели страны в едином хоре возносят благодарение Господу за дневные щедроты.

It spreads a transient sanctity over the land, and the sight of the sun sinking in all his glory adds not a little to the solemnity of the scene.

Словно покров благодати простирается над землёю, и пышное зрелище закатного солнца немало прибавляет к торжественности мига.

In the present instance the effect was heightened by the wild and lonely nature of the place.

В этом диком и глухом месте впечатление было особенно сильное.

We were on the naked and broken summit of the haunted mountain of the sun, where ruined tanks and cisterns, and the mouldering foundations of extensive buildings, spoke of former populousness, but where all was now silent and desolate.

Мы стояли на голой, каменистой вершине, населённой призраками Солнечной Горы, где растрескавшиеся бассейны и водоёмы и осыпающиеся руины обширных строений напоминали о былом многолюдстве, но теперь здесь царили тишь и запустение.

As we were wandering about among these traces of old times, we came to a circular pit, penetrating deep into the bosom of the mountain; which Mateo pointed out as one of the wonders and mysteries of the place.

Блуждая среди останков прежних времён, мы наткнулись на круглую шахту, глубоко уходившую в горные недра; Матео сказал, что это здешняя загадка и диковина.

I supposed it to be a well dug by the indefatigable Moors, to obtain their favorite element in its greatest purity. Mateo, however, had a different story, and one much more to his humor.

Я было предположил, что неутомимые мавры вдалбливались в камень и строили колодец, чтобы добыть свой любимый первоэлемент в изначальной чистоте, но у Матео было другое объяснение, в его вкусе.

According to a tradition, in which his father and grandfather firmly believed, this was an entrance to the subterranean caverns of the mountain, in which Boabdil and his court lay bound in magic spell, and whence they sallied forth at night, at allotted times, to revisit their ancient abodes.

По преданью, которому твердо верили его отец и дед, это был вход в горные пещеры, где Боабдил и весь его двор спят очарованным сном и в урочные часы выходят навестить свои прежние обиталища.

“Ah, Señor, this mountain is full of wonders of the kind.

– Ах, сеньор, на этой горе что ни шаг, то диво.

In another place there was a hole somewhat like this, and just within it hung an iron pot by a chain; nobody knew what was in that pot, for it was always covered up; but everybody supposed it full of Moorish gold.

В другом месте была такая же яма, и в ней раньше висел на цепи железный котёл; никто не знал, что в этом котле, он был с крышкой; но все думали, что он полнехонек мавританского золота.

Many tried to draw it forth, for it seemed just within reach; but the moment it was touched it would sink far, far down, and not come up again for some time.

Многие пробовали его вытянуть, с виду-то это было легко, но как его тронешь, так он проваливался в самую глубину; побудет там, а потом снова появится.

At last one who thought it must be enchanted touched it with the cross, by way of breaking the charm; and faith he did break it, for the pot sank out of sight and never was seen any more.

Один понял, что он заколдованный, и тронул его крестом, чтоб разрушить заклятие, и разрушил, потому что котёл совсем провалился и больше не показывался.

“All this is fact, Señor; for my grandfather was an eye-witness.”

И все это чистая правда, сеньор; дедушка мой видел это своими глазами.

“What! Mateo; did he see the pot?”

– Как, Матео, своими глазами видел этот котёл?

“No, Señor, but he saw the hole where the pot had hung.”

– Нет, сеньор, он видел яму, в которой котёл висел.

“It’s the same thing, Mateo.”

– Ну, Матео, это то же самое.

The deepening twilight, which in this climate is of short duration, admonished us to leave this haunted ground.

Темнеет здесь быстро, и мы покинули эту обитель призраков в густеющих сумерках.

As we descended the mountain defile, there was no longer herdsman nor muleteer to be seen, nor anything to be heard but our own footsteps and the lonely chirping of the cricket.

Спускаясь к ущелью, мы уже не видели ни пастухов, ни погонщиков и слышали только собственные шаги да одинокое верещанье кузнечика.

The shadows of the valley grew deeper and deeper, until all was dark around us.

Ночная тень становилась все гуще, и скоро вокруг нас сомкнулась темнота.

The lofty summit of the Sierra Nevada alone retained a lingering gleam of daylight; its snowy peaks glaring against the dark blue firmament, and seeming close to us, from the extreme purity of the atmosphere.

Лишь на возвышенных вершинах Сьерра-Невады ещё медлил отблеск дня: снежные пики светились на темно-синем небосклоне, и хрустально-чистый воздух скрадывал их дальность.

“How near the Sierra looks this evening!”

– Как близко нынче кажется сьерра! –

said Mateo; “it seems as if you could touch it with your hand; and yet it is many long leagues off.”

сказал Матео. – Прямо рукой подать, а ведь до неё далеко-далеко, много миль.

While he was speaking, a star appeared over the snowy summit of the mountain, the only one yet visible in the heavens, and so pure, so large, so bright and beautiful, as to call forth ejaculations of delight from honest Mateo.

В это время над снежным хребтом зажглась первая звезда, такая чистая, такая огромная, яркая и дивная, что простосердечный Матео разразился восторженными возгласами:

“Que estrella hermosa! que clara y limpia es!—No pueda ser estrella mas brillante!”

– Que estrella hermosa! Que clara у limpia es! No pueda ser estrella mas brillante! (

(What a beautiful star!

(Какая красивая звезда!

how clear and lucid!—

Какая светлая и ясная!

!—a star could not be more brilliant!)

Она ярче всех звёзд на свете!)

I have often remarked this sensibility of the common people of Spain to the charms of natural objects.

Я часто замечал эту отзывчивость испанских простолюдинов к очарованию природы.

The lustre of a star, the beauty or fragrance of a flower, the crystal purity of a fountain, will inspire them with a kind of poetical delight; and then, what euphonious words their magnificent language affords, with which to give utterance to their transports!

Сиянье звезды, прелесть и аромат цветка, кристальная чистота фонтана – все вдохновляет их поэтическим восторгом; да, но какими благозвучными словами наделен их величавый язык, дающий выход вдохновенью!

“But what lights are those, Mateo, which I see twinkling along the Sierra Nevada, just below the snowy region, and which might be taken for stars, only that they are ruddy, and against the dark side of the mountain?”

– А что это за огоньки, Матео, мерцают там, на Сьерра-Неваде, под самыми снегами? Я бы принял их за звезды, только они какие-то красноватые и ниже линии небес.

“Those, Señor, are fires, made by the men who gather snow and ice for the supply of Granada.

– Это костры, сеньор, их разводят гранадские подборщики снега и льда.

They go up every afternoon with mules and asses, and take turns, some to rest and warm themselves by the fires, while others fill the panniers with ice.

Каждый вечер они поднимаются туда с мулами и ослами и по очереди наполняют корзины и греются у костров.

They then set off down the mountains, so as to reach the gates of Granada before sunrise.

Потом они торопятся вниз, чтоб до рассвета быть уже в Гранаде.

That Sierra Nevada, Señor, is a lump of ice in the middle of Andalusia, to keep it all cool in summer.”

Ведь Сьерра-Невада, сеньор, – это ледяная глыба: она лежит посреди Андалузии и охлаждает её в летнюю пору.

It was now completely dark; we were passing through the barranco, where stood the cross of the murdered muleteer, when I beheld a number of lights moving at a distance, and apparently advancing up the ravine.

Стало совсем темно; мы шли ущельем возле креста над убитым погонщиком, и я заметил вдали цепочку огней, которая как будто близилась к теснине.

On nearer approach they proved to be torches borne by a train of uncouth figures arrayed in black:

Приблизилась: вереница аляповатых фигур в чёрном несла чадные факелы.

it would have been a procession dreary enough at any time, but was peculiarly so in this wild and solitary place.

При виде такого шествия станет не по себе в любое время, а в этом диком и безлюдном месте было и вовсе жутковато.

Mateo drew near, and told me, in a low voice, that it was a funeral train bearing a corpse to the burying-ground among the hills.

Матео склонился ко мне и сообщил вполголоса, что это похоронная процессия: покойника несут на горное кладбище.

As the procession passed by, the lugubrious light of the torches, falling on the rugged features and funeral-weeds of the attendants, had the most fantastic effect, but was perfectly ghastly, as it revealed the countenance of the corpse, which, according to the Spanish custom, was borne uncovered on an open bier.

В сумрачном свете факелов грубые черты и чёрные одежды похоронщиков производили самое фантастическое впечатление, и просто волосы встали дыбом, когда из тьмы выхватило лик мертвеца на носилках, по испанскому обычаю непокрытого.

I remained for some time gazing after the dreary train as it wound up the dark defile of the mountain. It put me in mind of the old story of a procession of demons bearing the body of a sinner up the crater of Stromboli.

Я оцепенело глядел, как угрюмая процессия удалялась извилистой тропой по тёмному склону горы, и припомнил старинный рассказ о демонском шествии с телом грешника к огненной жерловине Стромболи.

“Ah! Señor,” cried Mateo, “I could tell you a story of a procession once seen among these mountains, but then you’d laugh at me, and say it was one of the legacies of my grandfather the tailor.”

– Ах, сеньор, – воскликнул Матео, – какую я мог бы вам рассказать историю про одно шествие в этих горах, да ведь вы будете смеяться и скажете, что это все небылицы моего деда-портного.

“By no means, Mateo.

– Вовсе нет, Матео.

There is nothing I relish more than a marvellous tale.”

Больше всего на свете люблю невероятные истории.

“Well, Señor, it is about one of those very men we have been talking of, who gather snow on the Sierra Nevada.

– Так вот, сеньор, мы тут поминали подборщиков снега на Сьерра-Неваде, это про одного из них.

“You must know, that a great many years since, in my grandfather’s time, there was an old fellow, Tio Nicolo [Uncle Nicholas] by name, who had filled the panniers of his mule with snow and ice, and was returning down the mountain.

Надо вам знать, что много лет назад, во времена моего деда, жил-был один старик, и звали его дядя Николо; как-то раз набил он свои корзины снегом и льдом и повёл мула под гору.

Being very drowsy, he mounted upon the mule, and soon falling asleep, went with his head nodding and bobbing about from side to side, while his sure-footed old mule stepped along the edge of precipices, and down steep and broken barrancos, just as safe and steady as if it had been on plain ground.

Тут его стало клонить в сон, он сел верхом и едет себе, клюёт носом и мотает головой из стороны в сторону, а его надёжный старый мул ступает по скалам и кручам, спускается в ущелья – словом, бредёт, не оступится, как по ровной земле.

At length Tio Nicolo awoke, and gazed about him, and rubbed his eyes — and, in good truth, he had reason.

Наконец дядя Николо проснулся, осмотрелся и протёр глаза – да и недаром.

The moon shone almost as bright as day, and he saw the city below him, as plain as your hand, and shining with its white buildings, like a silver platter, in the moonshine; but, Lord!

От луны было светло почти как днём, город внизу лежал будто на ладони и сверкал белыми дворцами и домами, как серебряный поднос; но боже мой!

Señor, it was nothing like the city he had left a few hours before!

Сеньор, это был вовсе не тот город, который он покинул несколько часов назад!

Instead of the cathedral, with its great dome and turrets, and the churches with their spires, and the convents with their pinnacles, all surmounted with the blessed cross, he saw nothing but Moorish mosques, and minarets, and cupolas, all topped off with glittering crescents, such as you see on the Barbary flags.

Вместо сводчатого собора с башенками, церквей со шпилями и островерхих монастырей он увидел одни мавританские мечети, минареты и купола, и вместо благословенного креста всюду блестели полумесяцы, точно как на берберских флагах.

Well, Señor, as you may suppose, Tio Nicolo was mightily puzzled at all this, but while he was gazing down upon the city, a great army came marching up the mountains, winding along the ravines, sometimes in the moonshine, sometimes in the shade.

Сами понимаете, сеньор, дядя Николо изрядно растерялся, а тут ещё, пока он так глазел на город, в горах показалось большое войско: оно поднималось ложбинами, извилистым путём, и то шло под луною, то уходило в темноту.

As it drew nigh, he saw that there were horse and foot, all in Moorish armor.

Поближе стало видно, что там и конники и пешие, все в мавританских доспехах.

Tio Nicolo tried to scramble out of their way, but his old mule stood stockstill, and refused to budge, trembling, at the same time, like a leaf,—for dumb beasts, Señor, are just as much frightened at such things as human beings.

Дядя Николо хотел как-нибудь посторониться и пропустить их, но его старый мул стоял как вкопанный и ни с места, только дрожал, словно лист: ведь бессловесные твари, сеньор, боятся таких дел не меньше нашего.

Well, Señor, the hobgoblin army came marching by; there were men that seemed to blow trumpets, and others to beat drums and strike cymbals, yet never a sound did they make; they all moved on without the least noise, just as I have seen painted armies move across the stage in the theatre of Granada, and all looked as pale as death.

И вот, сеньор, это выморочное войско прошло мимо: одни трубили в трубы, другие били в барабаны и литавры – и ни звука не раздавалось, так все и прошли без единого звука, все равно как нарисованное на полотне войско тянут через сцену в гранадском театре; и все они были бледнее смерти.

At last, in the rear of the army, between two black Moorish horsemen, rode the Grand Inquisitor of Granada, on a mule as white as snow.

А позади войска, между двух чёрных конников-мавров, ехал на белоснежном муле сам гранадский Великий Инквизитор. Дядя Николо удивился, что и он тут:

Tio Nicolo wondered to see him in such company, for the Inquisitor was famous for his hatred of Moors, and, indeed, of all kinds of Infidels, Jews, and heretics, and used to hunt them out with fire and scourge.

каждая собака знала, как Инквизитор ненавидит мавров и вообще всех нечестивцев, евреев и еретиков, как он изводит их огнём и бичом.

However, Tio Nicolo felt himself safe, now that there was a priest of such sanctity at hand.

Но все же при виде святого человека у дяди Николо полегчало на душе.

So making the sign of the cross, he called out for his benediction, when, hombre!

Только он перекрестился и попросил благословения, как вдруг на тебе!

he received a blow that sent him and his old mule over the edge of a steep bank, down which they rolled, head-over-heels, to the bottom!

Так его толкануло, что он со своим старым мулом кувырком покатился с кручи под обрыв!

Tio Nicolo did not come to his senses until long after sunrise, when he found himself at the bottom of a deep ravine, his mule grazing beside him, and his panniers of snow completely melted.

Когда дядя Николо пришёл в себя, солнце стояло высоко в небе, он лежал на дне глубокого ущелья, мул щипал травку рядом, а снег в корзинах весь растаял.

He crawled back to Granada sorely bruised and battered, but was glad to find the city looking as usual, with Christian churches and crosses.

Он кое-как дотащился до Гранады, с головы до ног в синяках и ссадинах; спасибо, думает, хоть город какой надо, все церкви и кресты на местах.

When he told the story of his night’s adventure, every one laughed at him; some said he had dreamed it all, as he dozed on his mule; others thought it all a fabrication of his own; but what was strange, Señor, and made people afterwards think more seriously of the matter, was, that the Grand Inquisitor died within the year.

Когда он стал рассказывать про эти ночные дела, его поначалу подняли на смех: одни говорили, что ему все приснилось, коли он спал верхом на муле; другие – что он сам все выдумал. А потом смеяться перестали и призадумались: ведь что странно, сеньор, – Великий Инквизитор-то умер в том же году!

I have often heard my grandfather, the tailor, say, that there was more meant by that hobgoblin army bearing off the resemblance of the priest, than folks dared to surmise.”

Я помню, мой дед-портной часто повторял, что уж ежели выморочное войско уводит с собой привидение священника, то за этим кроется куда больше, чем думают.

“Then you would insinuate, friend Mateo, that there is a kind of Moorish limbo, or purgatory, in the bowels of these mountains, to which the padre Inquisitor was borne off.”

– Значит, по-твоему, выходит, друг Матео, что там, в горной утробе, что-то вроде мавританского лимба, или чистилища, и туда утащили отца инквизитора?

“God forbid, Señor!

– Боже сохрани, сеньор!

I know nothing of the matter.

В таких делах я ничего не понимаю.

I only relate what I heard from my grandfather.”

Я просто рассказываю, что слышал от своего деда.

By the time Mateo had finished the tale, which I have more succinctly related, and which was interlarded with many comments, and spun out with minute details, we reached the gate of the Alhambra.

К тому времени, как Матео закончил свой рассказ, который я воспроизвёл вкратце, опуская массу отступлений и множество подробностей, мы были уже у ворот Альгамбры.

The marvellous stories hinted at by Mateo, in the early part of our ramble about the Tower of the Seven Floors, set me as usual upon my goblin researches.

Упомянутые Матео в начале нашей прогулки удивительные истории о призраке Семиярусной Башни навели меня на след полузабытых преданий, связанных с этим местом.

I found that the redoubtable phantom, the Belludo, had been time out of mind a favorite theme of nursery tales and popular traditions in Granada, and that honorable mention had even been made of it by an ancient historian and topographer of the place. The scattered members of one of these popular traditions I have gathered together, collated them with infinite pains, and digested them into the following legend; which only wants a number of learned notes and references at bottom to take its rank among those concrete productions gravely passed upon the world for Historical Facts.

Обрывки одного из таких преданий я кое-как собрал, с превеликим трудом сложил – и преобразовал в нижеследующую легенду, которой не хватает только учёных комментариев и сносок, чтобы войти в разряд изделий, чинно предлагаемых миру в качестве Исторических Фактов.

LEGEND OF THE MOOR’S LEGACY

Легенда о наследстве мавра

Just within the fortress of the Alhambra, in front of the royal palace, is a broad open esplanade, called the Place or Square of the Cisterns, (la Plaza de los Algibes,) so called from being undermined by reservoirs of water, hidden from sight, and which have existed from the time of the Moors.

Сразу при входе в крепость Альгамбры, перед царским дворцом, простирается широкая площадь, именуемая Водоемной (la Rlaza de los Algibes), ибо под нею скрыты водохранилища, устроенные ещё маврами.

At one corner of this esplanade is a Moorish well, cut through the living rock to a great depth, the water of which is cold as ice and clear as crystal.

В углу площади – мавританский колодец, прорублённый на большую глубину в сплошной скале, и вода из него холодна как лёд и прозрачна как хрусталь.

The wells made by the Moors are always in repute, for it is well known what pains they took to penetrate to the purest and sweetest springs and fountains.

Мавританские колодцы вообще славятся: известно, что мавры умели дорыться до самых чистых и свежих ключей и родников.

The one of which we now speak is famous throughout Granada, insomuch that water-carriers, some bearing great water-jars on their shoulders, others driving asses before them laden with earthen vessels, are ascending and descending the steep woody avenues of the Alhambra, from early dawn until a late hour of the night.

Но колодец, о котором идёт речь, знаменит на всю Гранаду, и с раннего утра до позднего вечера вверх-вниз по тенистым аллеям к Альгамбре и из Альгамбры спешат водоносы – одни несут большие кубышки на плечах, другие погоняют ослов, навьюченных узкогорлыми глиняными сосудами.

Fountains and wells, ever since the scriptural days, have been noted gossiping-places in hot climates; and at the well in question there is a kind of perpetual club kept up during the livelong day, by the invalids, old women, and other curious do-nothing folk of the fortress, who sit here on the stone benches, under an awning spread over the well to shelter the toll-gatherer from the sun, and dawdle over the gossip of the fortress, and question every water-carrier that arrives about the news of the city, and make long comments on everything they hear and see.

Родники и колодцы с библейских времён отведены в жарких странах для сплетен и пересудов, и возле этого колодца день-деньской обретаются инвалиды, старухи и другие любознательные бездельники из числа жителей крепости. Они сидят на каменных скамейках под защитным навесом для сборщика платы, пережёвывают местные толки, выспрашивают у каждого водоноса городские новости и распространяются обо всем, что слышат и видят.

Not an hour of the day but loitering housewives and idle maid-servants may be seen, lingering, with pitcher on head or in hand, to hear the last of the endless tattle of these worthies.

Подолгу торчат здесь также ленивые хозяйки и нерадивые служанки; с кувшином в руке или на голове, они жадно ловят последние пересуды в потоке нескончаемой болтовни.

Among the water-carriers who once resorted to this well, there was a sturdy, strong-backed, bandy-legged little fellow, named Pedro Gil, but called Peregil for shortness.

Среди водоносов – завсегдатаев колодца был когда-то коренастый, широкоплечий и кривоногий человечек по имени Педро Хиль, прозванный для краткости Перехилем.

Being a water-carrier, he was a Gallego, or native of Gallicia, of course.

Как всякий водонос, он был, конечно, родом из Галисии, проще говоря – гальего.

Nature seems to have formed races of men, as she has of animals, for different kinds of drudgery.

Люди что животина: у каждой породы своё назначенье.

In France the shoeblacks are all Savoyards, the porters of hotels all Swiss, and in the days of hoops and hair-powder in England, no man could give the regular swing to a sedan-chair but a bog-trotting Irishman.

Недаром во Франции сапоги чистят савояры и швейцары во всех гостиницах – швейцарцы, а в Англии во дни фижм и пудреных париков сыны болот – ирландцы прославились уменьем носить портшезы.

So in Spain, the carriers of water and bearers of burdens are all sturdy little natives of Gallicia.

Вот и в Испании все водоносы и просто носильщики – приземистые уроженцы Галисии.

No man says, “Get me a porter,” but, “Call a Gallego.”

Никто здесь не скажет: «Позови носильщика», скажут: «Кликни гальего».

To return from this digression, Peregil the Gallego had begun business with merely a great earthen jar which he carried upon his shoulder; by degrees he rose in the world, and was enabled to purchase an assistant of a correspondent class of animals, being a stout shaggy-haired donkey.

Но к делу. Перехиль-гальего вступил на поприще с большой глиняной кубышкой на плече; преуспев в своём ремесле, он купил себе в помощь животину потребной породы – приземистого и шерстистого осла.

On each side of this his long-eared aide-de-camp, in a kind of pannier, were slung his water-jars, covered with fig-leaves to protect them from the sun.

По бокам длинноухого собрата были навьючены корзины с двумя кубышками, прикрытыми от солнца фиговыми листами.

There was not a more industrious water-carrier in all Granada, nor one more merry withal.

Перехиль был самый усердный, а вдобавок и самый приветливый водонос во всей Гранаде.

The streets rang with his cheerful voice as he trudged after his donkey, singing forth the usual summer note that resounds through the Spanish towns:

Он брёл за своим ослом и весело выводил припев, который разносится летом по испанским городам:

Quien quiere agua — agua mas fria que la nieve? ”—

«Quiйn quiere agua – agua mas fria que la nieve?» (

”—“Who wants water — water colder than snow?

(«Кому воды – воды холоднее снега?

Who wants water from the well of the Alhambra, cold as ice and clear as crystal?”

Кому воды из колодезя Альгамбры – холодной как лёд и прозрачной как хрусталь?»)

When he served a customer with a sparkling glass, it was always with a pleasant word that caused a smile; and if, perchance, it was a comely dame or dimpling damsel, it was always with a sly leer and a compliment to her beauty that was irresistible.

Каждый искристый стакан он подносил с учтивым словом и вызывал улыбку, а миловидным женщинам и девицам с ямочками на щеках лукаво подмигивал и отпускал неотразимые комплименты.

Thus Peregil the Gallego was noted throughout all Granada for being one of the civilest, pleasantest, and happiest of mortals.

И вся Гранада считала Перехиля-гальего учтивейшим, любезнейшим и счастливейшим из смертных.

Yet it is not he who sings loudest and jokes most that has the lightest heart.

Однако не всякий весельчак и балагур живет припеваючи.

Under all this air of merriment, honest Peregil had his cares and troubles.

И у беспечного с виду добряка Перехиля хватало своих печалей и забот.

He had a large family of ragged children to support, who were hungry and clamorous as a nest of young swallows, and beset him with their outcries for food whenever he came home of an evening.

У него была уйма оборванных детишек, голодных и крикливых, как стрижата, и они кидались к нему ввечеру с разинутыми клювами.

He had a helpmate, too, who was anything but a help to him.

Была у него и дражайшая половина, которая и вправду обходилась ему дорогонько.

She had been a village beauty before marriage, noted for her skill at dancing the bolero and rattling the castanets; and she still retained her early propensities, spending the hard earnings of honest Peregil in frippery, and laying the very donkey under requisition for junketing parties into the country on Sundays, and saints’ days, and those innumerable holidays which are rather more numerous in Spain than the days of the week.

В девушках она была первой красоткой на деревне, лихо отплясывала болеро и прищелкивала кастаньетами; такою осталась и замужем. Скудные заработки безответного мужа уходили на безделушки, и по воскресеньям и праздникам она даже забирала у него осла, чтоб ездить на загородные гулянки; а ведь известно, что праздников в Испании больше, чем дней в неделе.

With all this she was a little of a slattern, something more of a lie-abed, and, above all, a gossip of the first water; neglecting house, household, and everything else, to loiter slipshod in the houses of her gossip neighbors.

К тому же она была неряха и порядочная лежебока, а уж болтушка первостатейная: кой-как одевшись, она бросала дом, хозяйство и все на свете, лишь бы всласть посудачить с соседками.

He, however, who tempers the wind to the shorn lamb, accommodates the yoke of matrimony to the submissive neck.

Однако у Творца и стриженую овцу ветром не продует, а покорную шею супружеское ярмо не трет.

Peregil bore all the heavy dispensations of wife and children with as meek a spirit as his donkey bore the water-jars; and, however he might shake his ears in private, never ventured to question the household virtues of his slattern spouse.

И Перехиль не роптал на свой нелегкий удел супруга и отца, как и осел его – на полные кубышки; может, он иной раз украдкой и встряхивал ушами, но своей неряхе жене никогда не выговаривал и чтил в ней хозяйку дома.

He loved his children, too, even as an owl loves its owlets, seeing in them his own image multiplied and perpetuated; for they were a sturdy, long-backed, bandy-legged little brood.

И детей он любил, как филин своих птенцов: ведь они были его размноженным образом и подобием – все крепенькие, плотно скроенные и кривоногие.

The great pleasure of honest Peregil was, whenever he could afford himself a scanty holiday, and had a handful of maravedis to spare, to take the whole litter forth with him, some in his arms, some tugging at his skirts, and some trudging at his heels, and to treat them to a gambol among the orchards of the Vega, while his wife was dancing with her holiday friends in the Angosturas of the Darro.

Больше всего добряку Перехилю нравилось денёк отдохнуть, запасшись пригоршней мараведисов, и выбраться вместе со всем своим выводком – кто сидел на руках, кто цеплялся за штанину, а кто и сам не отставал – в загородные сады; жена же его тем временем плясала и веселилась с кем попадя на тенистых берегах Дарро.

It was a late hour one summer night, and most of the water-carriers had desisted from their toils.

Как-то в поздний час почти все водоносы, кроме Перехиля, разошлись по домам.

The day had been uncommonly sultry; the night was one of those delicious moonlights which tempt the inhabitants of southern climes to indemnify themselves for the heat and inaction of the day, by lingering in the open air, and enjoying its tempered sweetness until after midnight. Customers for water were therefore still abroad.

День выдался на редкость знойный, и теперь наступала дивная лунная ночь – такие ночи южане встречают на улицах, чтоб очнуться от жаркого дневного оцепенения и подышать полуночной прохладой.

Peregil, like a considerate, painstaking father, thought of his hungry children.

Перехиль, как заботливый и работящий отец, подумал о своих голодных детишках.

“One more journey to the well,” said he to himself, “to earn a Sunday’s puchero for the little ones.”

«Скажу-ка я ещё раз на колодец, – сказал он сам себе, – и будет малышам в воскресенье мясная похлёбка».

So saying, he trudged manfully up the steep avenue of the Alhambra, singing as he went, and now and then bestowing a hearty thwack with a cudgel on the flanks of his donkey, either by way of cadence to the song, or refreshment to the animal; for dry blows serve in lieu of provender in Spain for all beasts of burden.

С этими словами он бодро зашагал откосом по аллее, ведущей в Альгамбру, распевая дорогою и оглаживая осла палкой по бокам – то ли в такт песне, то ли взамен корма, – ведь в Испании вьючную скотину кормят в основном колотушками.

When arrived at the well, he found it deserted by every one except a solitary stranger in Moorish garb, seated on a stone bench in the moonlight.

Возле колодца было пусто, только на залитой лунным светом каменной скамье сидел какой-то пришелец в мавританском платье.

Peregil paused at first and regarded him with surprise, not unmixed with awe, but the Moor feebly beckoned him to approach.

Перехиль приостановился и поглядел на него с удивленьем и не без опаски, а мавр медленно поманил его рукой.

“I am faint and ill,” said he; “aid me to return to the city, and I will pay thee double what thou couldst gain by thy jars of water.”

– Я болен и ослаб, – сказал он. – Помоги мне вернуться в город, и я заплачу тебе вдвое против твоей выручки.

The honest heart of the little water-carrier was touched with compassion at the appeal of the stranger.

Добродушный водонос был тронут мольбой чужестранца.

“God forbid,” said he, “that I should ask fee or reward for doing a common act of humanity.”

– Сохрани бог, – сказал он, – чтоб я брал какую-нибудь плату за обычное дело милосердия.

He accordingly helped the Moor on his donkey, and set off slowly for Granada, the poor Moslem being so weak that it was necessary to hold him on the animal to keep him from falling to the earth.

Он подсадил мавра на своего осла, и они не спеша побрели в Гранаду; бедняга мусульманин так обессилел, что приходилось поддерживать его, чтоб он не свалился наземь.

When they entered the city, the water-carrier demanded whither he should conduct him.

В городе водонос спросил, куда его отвезти.

“Alas!”

– Увы! –

said the Moor, faintly, “I have neither home nor habitation; I am a stranger in the land.

проговорил мавр, – у меня здесь нет ни дома, ни пристанища, я издалека.

Suffer me to lay my head this night beneath thy roof, and thou shalt be amply repaid.”

Приюти меня на эту ночь под своим кровом, и тебя ждёт щедрая награда.

Honest Peregil thus saw himself unexpectedly saddled with an infidel guest, but he was too humane to refuse a night’s shelter to a fellow-being in so forlorn a plight; so he conducted the Moor to his dwelling.

По чести, Перехилю был вовсе ни к чему гость, да ещё магометанин, но по доброте своей он не мог отказать ближнему в такой напасти – и повёл осла к дому.

The children, who had sallied forth open-mouthed as usual on hearing the tramp of the donkey, ran back with affright when they beheld the turbaned stranger, and hid themselves behind their mother.

Заслышав цоканье его копыт, дети, как обычно, выскочили с разинутыми клювами, но при виде чужака в тюрбане испуганно попятились и укрылись за юбками матери.

The latter stepped forth intrepidly, like a ruffling hen before her brood when a vagrant dog approaches.

Она бестрепетно выступила вперёд, словно взъерошенная наседка навстречу приблудному псу.

“What infidel companion,” cried she, “is this you have brought home at this late hour, to draw upon us the eyes of the inquisition?”

– Это ещё что такое! – крикнула она. – Ты зачем на ночь глядя таскаешь в дом приятелей-нечестивцев? Хочешь, чтоб за нас взялась инквизиция?

“Be quiet, wife,” replied the Gallego; “here is a poor sick stranger, without friend or home; wouldst thou turn him forth to perish in the streets?”

– Успокойся, жена, – отвечал гальего, – это бедный больной чужестранец, одинокий и бесприютный, не на улице же его бросать?

The wife would still have remonstrated, for although she lived in a hovel, she was a furious stickler for the credit of her house; the little water-carrier, however, for once was stiffnecked, and refused to bend beneath the yoke.

Жена собиралась браниться дальше: она хоть и жила в лачуге, но пуще всего на свете радела о доброй славе своего жилища; но на этот раз коротышка-водонос заупрямился и никак не сгибал шею под хомутом.

He assisted the poor Moslem to alight, and spread a mat and a sheep-skin for him, on the ground, in the coolest part of the house; being the only kind of bed that his poverty afforded.

Он помог бедняге мусульманину спешиться и положил ему в самом прохладном углу кошму и овчину: другой постели в доме не было.

In a little while the Moor was seized with violent convulsions, which defied all the ministering skill of the simple water-carrier.

Вскорости мавра схватили сильные корчи; Перехиль ухаживал за ним как умел, но поделать ничего не мог.

The eye of the poor patient acknowledged his kindness.

Больной следил за ним признательным взглядом.

During an interval of his fits he called him to his side, and addressing him in a low voice, “My end,” said he, “I fear is at hand.

Между приступами он подозвал его к себе и чуть слышно выговорил: «Боюсь, конец мой близок.

If I die, I bequeath you this box as a reward for your charity”: so saying, he opened his albornoz, or cloak, and showed a small box of sandal-wood, strapped round his body.

Если умру, возьми в благодарность за милосердие эту шкатулку», – и, распахнув свой плащ-альборнос, он показал примотанную к телу сандаловую шкатулочку.

“God grant, my friend,” replied the worthy little Gallego, “that you may live many years to enjoy your treasure, whatever it may be.”

– Бог милостив, друг, – возразил сердобольный гальего, – авось ещё поживёшь, сам попользуешься своими сокровищами, да и какие там у тебя сокровища.

The Moor shook his head; he laid his hand upon the box, and would have said something more concerning it, but his convulsions returned with increasing violence, and in a little while he expired.

Мавр покачал головой, возложил руку на шкатулку и хотел было что-то сказать, но корчи начались с новой силой, и вскоре он испустил дух.

The water-carrier’s wife was now as one distracted.

Тут жену водоноса словно прорвало.

“This comes,” said she, “of your foolish good-nature, always running into scrapes to oblige others.

– Вот тебе, – вопила она, – твоё дурацкое мягкосердечие, всегда ты из-за него в дураках!

What will become of us when this corpse is found in our house?

Что теперь будет с нами, когда в нашем доме найдут мертвеца?

We shall be sent to prison as murderers; and if we escape with our lives, shall be ruined by notaries and alguazils.”

Нас засадят в тюрьму за убийство и, если, спасибо, не повесят, все равно до нитки обдерут судейские и альгвасилы.

Poor Peregil was in equal tribulation, and almost repented himself of having done a good deed.

Бедняга Перехиль тоже вконец растерялся: он и сам чуть не жалел, что сделал доброе дело.

At length a thought struck him.

Наконец его осенило.

“It is not yet day,” said he; “I can convey the dead body out of the city, and bury it in the sands on the banks of the Xenil.

– Время сейчас ночное, – сказал он, – я вывезу покойника за город и схороню его в песке у берега Хениля.

No one saw the Moor enter our dwelling, and no one will know anything of his death.”

Никто не видал, как мавр зашёл к нам, никто и не узнает, что он здесь умер.

So said, so done.

Сказано – сделано.

The wife aided him; they rolled the body of the unfortunate Moslem in the mat on which he had expired, laid it across the ass, and Peregil set out with it for the banks of the river.

Жена помогла ему завернуть тело злополучного мавра в ту самую кошму, на которой он скончался, вдвоём они навьючили поклажу на осла, и Перехиль отправился с нею на берег реки.

As ill luck would have it, there lived opposite to the water-carrier a barber named Pedrillo Pedrugo, one of the most prying, tattling, and mischief-making of his gossip tribe.

Но, как на грех, напротив водоноса жил некий Педрильо Педруго, один из самых пронырливых, болтливых и пакостливых цирюльников на свете.

He was a weasel-faced, spider-legged varlet, supple and insinuating; the famous barber of Seville could not surpass him for his universal knowledge of the affairs of others, and he had no more power of retention than a sieve.

С лица он был сущий хорёк, ножки паучьи, юла и втируша; сам знаменитый севильский цирюльник и тот не умел так залезать в чужие дела, а держалось в нем все как в решете.

It was said that he slept but with one eye at a time, and kept one ear uncovered, so that even in his sleep he might see and hear all that was going on.

Про него говорили, что он спит одним глазом, навострив одно ухо, чтоб даже во сне подсматривать и подслушивать. Гранадские сплетники в нем души не чаяли:

Certain it is, he was a sort of scandalous chronicle for the quidnuncs of Granada, and had more customers than all the rest of his fraternity.

он знал все про всех, и народу у него брилось больше, чем у его городских собратьев, вместе взятых.

This meddlesome barber heard Peregil arrive at an unusual hour at night, and the exclamations of his wife and children.

Этот дотошный брадобрей слышал, что Перехиль возвратился позже обычного, слышал, как галдели его жена и дети.

His head was instantly popped out of a little window which served him as a look-out, and he saw his neighbor assist a man in Moorish garb into his dwelling.

Головка его тут же высунулась из подзорного окошечка, и он увидел, что его сосед ведёт к себе какого-то мавра.

This was so strange an occurrence, that Pedrillo Pedrugo slept not a wink that night.

Это было так необычайно, что Педрильо Педруго всю ночь не сомкнул глаз.

Every five minutes he was at his loophole, watching the lights that gleamed through the chinks of his neighbor’s door, and before daylight he beheld Peregil sally forth with his donkey unusually laden.

Каждые пять минут он бегал к своему окошечку поглядеть, как сочится свет из соседских дверей, а перед самым рассветом приметил, что Перехиль вывел осла со странной поклажей.

The inquisitive barber was in a fidget; he slipped on his clothes, and, stealing forth silently, followed the water-carrier at a distance, until he saw him dig a hole in the sandy bank of the Xenil, and bury something that had the appearance of a dead body.

Любознательный цирюльник заторопился: он натянул одежонку и, бесшумно выбравшись из дому, следовал за водоносом в отдалении и видел, как тот вырыл яму в песке на берегу Хениля и схоронил там что-то очень похожее на мёртвое тело.

The barber hied him home, and fidgeted about his shop, setting everything upside down, until sunrise.

Цирюльник поспешил домой и до рассвета не находил себе места.

He then took a basin under his arm, and sallied forth to the house of his daily customer the alcalde.

Потом он взял тазик под мышку и отправился к алькальду, которого брил ежеутренне.

The alcalde was just risen.

Алькальд только что восстал ото сна.

Pedrillo Pedrugo seated him in a chair, threw a napkin round his neck, put a basin of hot water under his chin, and began to mollify his beard with his fingers.

Педрильо Педруго усадил его в кресло, повязал салфетку, под ставил к подбородку тазик с кипятком и принялся умягчать пальцами его щетину.

“Strange doings!”

– Ну и дела творятся на белом свете! –

said Pedrugo, who played barber and newsmonger at the same time,—“strange doings!

промолвил Педруго, от которого ждали не только бритья, но и новостей, – ну и дела!

Robbery, and murder, and burial all in one night!”

Ограбили, убили и похоронили – и все в одну ночь!

“Hey!—how!—

– Это как?

!—what is that you say?”

Ты что? Где это? –

cried the alcalde.

вскричал алькальд.

“I say,” replied the barber, rubbing a piece of soap over the nose and mouth of the dignitary, for a Spanish barber disdains to employ a brush,—“I say that Peregil the Gallego has robbed and murdered a Moorish Mussulman, and buried him, this blessed night.

– Я говорю, – отвечал цирюльник, орудуя куском мыла поверх его носа и рта, ибо испанский брадобрей обходится без кисточки, – я говорю, что Перехиль-гальего ограбил и убил мавританского мусульманина и в ту же ночь похоронил его. Maldita sea la noche –

Maldita sea la noche ;—Accursed be the night for the same!”

будь проклята злосчастная ночь!

“But how do you know all this?”

– А ты-то это откуда знаешь? –

demanded the alcalde.

полюбопытствовал алькальд.

“Be patient, Señor, and you shall hear all about it,” replied Pedrillo, taking him by the nose and sliding a razor over his cheek.

– Потерпите, сеньор, сейчас вы все услышите, – обещал Педрильо, схватив его за нос и проводя бритвою по щеке.

He then recounted all that he had seen, going through both operations at the same time, shaving his beard, washing his chin, and wiping him dry with a dirty napkin, while he was robbing, murdering, and burying the Moslem.

Затем он рассказал обо всем, что видел, не прерывая своего занятия: борода была побрита, подбородок вымыт и насухо вытерт грязной салфеткою, а мавр тем временем ограблен, убит и похоронен.

Now it so happened that this alcalde was one of the most overbearing, and at the same time most griping and corrupt curmudgeons in all Granada. It could not be denied, however, that he set a high value upon justice, for he sold it at its weight in gold.

А этого самовластного алькальда знала вся Гранада – он был сущий кровосос, скареда и сквалыга Нельзя, однако ж, отрицать, что правосудие у него было в цене:

He presumed the case in point to be one of murder and robbery; doubtless there must be a rich spoil; how was it to be secured into the legitimate hands of the law?

оно отпускалось на вес золота. Он рассудил, что произошло убийство и грабёж – и выручка, надо думать, богатая: вопрос, стало быть, в том, как её законно прибрать к рукам?

for as to merely entrapping the delinquent — that would be feeding the gallows; but entrapping the booty — that would be enriching the judge, and such, according to his creed, was the great end of justice.

Что толку, если преступник будет болтаться на виселице? А вот если добыча его достанется судье – тогда-то правосудие и восторжествует.

So thinking, he summoned to his presence his trustiest alguazil — a gaunt, hungry-looking varlet, clad, according to the custom of his order, in the ancient Spanish garb, a broad black beaver turned up at its sides; a quaint ruff; a small black cloak dangling from his shoulders; rusty black under-clothes that set off his spare wiry frame, while in his hand he bore a slender white wand, the dreaded insignia of his office.

В таких мыслях он призвал своего доверенного альгвасила – поджарого, с голодным огнём в глазах, и одетого, как испокон веков подобает его должности в Испании: в подвернутой чёрной бобровке, засаленных брыжах и коротком тёмном плаще кой-как болтавшемся на плечах; его тощее тулово облекала выцветшая чёрная рубаха, а в руке он держал тонкий белый жезл, грозный знак своей власти.

Such was the legal bloodhound of the ancient Spanish breed, that he put upon the traces of the unlucky water-carrier, and such was his speed and certainty, that he was upon the haunches of poor Peregil before he had returned to his dwelling, and brought both him and his donkey before the dispenser of justice.

Эта гончая древней испанской породы взяла след злополучного водоноса с таким проворством и чутьём, что бедняга Перехиль ещё по пути домой был перехвачен и вместе с ослом доставлен к блюстителю правосудия.

The alcalde bent upon him one of the most terrific frowns.

Алькальд яростно ощерился на него.

“Hark ye, culprit!”

– Дрожи, негодяй! –

roared he, in a voice that made the knees of the little Gallego smite together,—“hark ye, culprit!

взревел он таким голосом, что у малорослого гальего затряслись коленки, – дрожи, негодяй!

there is no need of denying thy guilt, everything is known to me.

И не вздумай запираться, мне все известно.

A gallows is the proper reward for the crime thou hast committed, but I am merciful, and readily listen to reason.

За твоё преступление тебя надо вздёрнуть на виселицу, но я из милости готов выслушать твои оправдания.

The man that has been murdered in thy house was a Moor, an infidel, the enemy of our faith.

В твоём доме был умерщвлён мавр, нечестивец и враг нашей веры.

It was doubtless in a fit of religious zeal that thou hast slain him.

Я понимаю, ты прикончил его во славу божию, и поэтому буду снисходителен.

I will be indulgent, therefore; render up the property of which thou hast robbed him, and we will hush the matter up.”

Отдай награбленное, и мы, так и быть, замнём дело.

The poor water-carrier called upon all the saints to witness his innocence; alas!

Бедняга водонос призвал всех святых в свидетели своей невиновности, но увы! –

not one of them appeared; and if they had, the alcalde would have disbelieved the whole calendar.

никто из них не явился, да если б и явились, алькальд загнал бы их обратно в святцы.

The water-carrier related the whole story of the dying Moor with the straightforward simplicity of truth, but it was all in vain.

Водонос правдиво и без утайки рассказал, как оно все было с мавром, но и это не помогло.

“Wilt thou persist in saying,” demanded the judge, “that this Moslem had neither gold nor jewels, which were the object of thy cupidity?”

– Стало быть, ты упорствуешь, – вопросил судья, – и утверждаешь, будто у этого магометанина не было ни денег, ни драгоценностей, на которые ты позарился?

“As I hope to be saved, your worship,” replied the water-carrier, “he had nothing but a small box of sandal-wood which he bequeathed to me in reward for my services.”

– Спасением души своей клянусь, ваша честь, – отвечал водонос, – ничего у него не было, кроме сандаловой шкатулки, отказанной мне в благодарность за гостеприимство.

“A box of sandal-wood!

– Сандаловой шкатулки?

a box of sandal-wood!”

Сандаловой шкатулки! –

exclaimed the alcalde, his eyes sparkling at the idea of precious jewels.

воскликнул алькальд, и глаза его сверкнули при мысли о дорогих каменьях. –

“And where is this box?

А где эта шкатулка?

where have you concealed it?”

Куда ты её спрятал?

“An’ it please your grace,” replied the water-carrier, “it is in one of the panniers of my mule, and heartily at the service of your worship.”

– С позволения вашей милости, – отвечал водонос, – она у меня там, в корзине на осле, не угодно ли, ваша честь?

He had hardly spoken the words, when the keen alguazil darted off, and reappeared in an instant with the mysterious box of sandal-wood.

Едва он это выговорил, как хваткий альгвасил уже исчез и в мгновение ока вернулся с таинственной сандаловой шкатулочкой.

The alcalde opened it with an eager and trembling hand; all pressed forward to gaze upon the treasure it was expected to contain; when, to their disappointment, nothing appeared within, but a parchment scroll, covered with Arabic characters, and an end of a waxen taper.

Руки у алькальда дрожали от нетерпения, он открыл шкатулку, все воззрились, – но Увы, никаких сокровищ там не было, только свиток пергамента, исписанный арабской вязью, и огарок восковой свечи.

When there is nothing to be gained by the conviction of a prisoner, justice, even in Spain, is apt to be impartial.

Когда с подсудимого нечего взять, правосудие, Даже в Испании, становится беспристрастным.

The alcalde, having recovered from his disappointment, and found that there was really no booty in the case, now listened dispassionately to the explanation of the water-carrier, which was corroborated by the testimony of his wife.

Алькальд пришёл в себя после огорченья и, видя, что Прибытком здесь не пахнет, безучастно выслушал объяснения водоноса и подтверждения его жены.

Being convinced, therefore, of his innocence, he discharged him from arrest; nay, more, he permitted him to carry off the Moor’s legacy, the box of sandal-wood and its contents, as the well-merited reward of his humanity; but he retained his donkey in payment of costs and charges.

Убедившись таким образом в невиновности Перехиля, алькальд освободил его из-под ареста и даже присудил ему шкатулку как заслуженную награду; только осел был конфискован в уплату судебных издержек.

Behold the unfortunate little Gallego reduced once more to the necessity of being his own water-carrier, and trudging up to the well of the Alhambra with a great earthen jar upon his shoulder.

Так что незадачливому коротышке-гальего пришлось снова таскать воду самому и ходить в гору – под гору, на колодец и от колодца Альгамбры с большой глиняной кубышкой на плече.

As he toiled up the hill in the heat of a summer noon, his usual good-humor forsook him.

Когда он брёл наверх в знойный полдень, привычное добродушие изменяло ему.

“Dog of an alcalde!”

«Вот собачий сын алькальд! –

would he cry, “to rob a poor man of the means of his subsistence, of the best friend he had in the world!”

выкрикивал он. – Это же надо – разом лишить бедного человека пропитания и отобрать у него лучшего друга!»

And then at the remembrance of the beloved companion of his labors, all the kindness of his nature would break forth.

И при воспоминании о возлюбленном товарище трудов своих у него прямо сердце надрывалось.

“Ah, donkey of my heart!”

«Ах, осел ты мой милый! –

would he exclaim, resting his burden on a stone, and wiping the sweat from his brow,—“ah, donkey of my heart!

восклицал он, поставив ношу на камень и утирая пот со лба. – Ах ты мой милый осел!

I warrant me thou thinkest of thy old master!

Помнишь небось своего старого хозяина!

I warrant me thou missest the water-jars — poor beast.”

Тоскуешь небось по кубышкам-то, ах ты бедолага!»

To add to his afflictions, his wife received him, on his return home, with whimperings and repinings; she had clearly the vantage-ground of him, having warned him not to commit the egregious act of hospitality which had brought on him all these misfortunes; and, like a knowing woman, she took every occasion to throw her superior sagacity in his teeth.

В довершение печалей дома его ждали вопли и причитания: жена ведь предупреждала его против такого дурацкого и такого злосчастного гостеприимства – и теперь, как истая женщина, не упускала случая напомнить ему о своей рассудительности и прозорливости. Если дети просили есть или показывали вконец заношенную одежонку, она злорадно отсылала их:

If her children lacked food, or needed a new garment, she could answer with a sneer, “Go to your father — he is heir to King Chico of the Alhambra: ask him to help you out of the Moor’s strong box.”

«Подите к отцу – он у нас наследник царя Чико, пусть он вам достанет, что надо, из своей шкатулки».

Was ever poor mortal so soundly punished for having done a good action?

Бывало ли, чтоб судьба так наказывала человека за доброе дело?

The unlucky Peregil was grieved in flesh and spirit, but still he bore meekly with the railings of his spouse.

Бедняга Перехиль страдал телом и душою, но по-прежнему безропотно сносил нападки жены.

At length, one evening, when, after a hot day’s toil, she taunted him in the usual manner, he lost all patience.

Наконец однажды он особенно уморился после жаркого дня и, когда она, по обыкновению, приняла его пилить, потерял всякое терпение.

He did not venture to retort upon her, but his eye rested upon the box of sandal-wood which lay on a shelf with lid half open, as if laughing in mockery at his vexation.

Перечить ей он не рискнул, но глаза его упали на полуприкрытую сандаловую шкатулку, которая стояла на полке и словно скалилась над его несчастьями.

Seizing it up, he dashed it with indignation to the floor.

Перехиль в сердцах схватил её и шваркнул об пол.

“Unlucky was the day that I ever set eyes on thee,” he cried, “or sheltered thy master beneath my roof!”

«Пропади ты пропадом, – сказал он, – и угораздило же меня встретиться с твоим хозяином!»

As the box struck the floor, the lid flew wide open, and the parchment scroll rolled forth.

Шкатулка грохнулась, крышка отскочила, и вывалился пергаментный свиток.

Peregil sat regarding the scroll for some time in moody silence.

Минуту-другую Перехиль сердито глядел на него, потом вдруг призадумался.

At length rallying his ideas, “Who knows,” thought he, “but this writing may be of some importance, as the Moor seems to have guarded it with such care?”

«Кто его знает, – подумал он, – вдруг здесь что-нибудь важное написано, недаром же мавр так его берег?»

Picking it up therefore, he put it in his bosom, and the next morning, as he was crying water through the streets, he stopped at the shop of a Moor, a native of Tangiers, who sold trinkets and perfumery in the Zacatin, and asked him to explain the contents.

Он поднял свиток, положил за пазуху и назавтра между делом, выкрикивая обычный припев, завернул в лавочку к одному мавру из Танжера, который продавал на Закатине духи и безделушки, и попросил его объяснить, какой толк в этом пергаменте.

The Moor read the scroll attentively, then stroked his beard and smiled.

Мавр внимательно прочитал свиток, погладил бороду и усмехнулся.

“This manuscript,” said he, “is a form of incantation for the recovery of hidden treasure that is under the power of enchantment.

– Это, – сказал он, – заклинание, открывающее доступ к любому запрятанному сокровищу.

It is said to have such virtue that the strongest bolts and bars, nay the adamantine rock itself, will yield before it!”

Написано, что перед ним не устоят самые крепкие замки и запоры, несокрушимая скала и та разверзнется!

“Bah!”

– Вон как! –

cried the little Gallego, “what is all that to me?

удивился коротышка-гальего, – да мне-то что до этого?

I am no enchanter, and know nothing of buried treasure.”

Я небось не волшебник, и какой мне толк в запрятанных сокровищах?

So saying, he shouldered his water-jar, left the scroll in the hands of the Moor, and trudged forward on his daily rounds. That evening, however, as he rested himself about twilight at the well of the Alhambra, he found a number of gossips assembled at the place, and their conversation, as is not unusual at that shadowy hour, turned upon old tales and traditions of a supernatural nature.

Однако вечером, когда он в сумерках отдыхал у колодца Альгамбры, там собралась обычная болтливая компания, и разговор, глядя на ночь, свернул к Древним сказаньям, преданьям и бывалой небывальщине.

Being all poor as rats, they dwelt with peculiar fondness upon the popular theme of enchanted riches left by the Moors in various parts of the Alhambra.

Нищий народ восторженно наполнял Альгамбру зачарованными кладами. И все сходились на том, что уж в подземельях Семиярусной Башни таятся богатства несметные.

Above all, they concurred in the belief that there were great treasures buried deep in the earth under the tower of the seven floors. These stories made an unusual impression on the mind of the honest Peregil, and they sank deeper and deeper into his thoughts as he returned alone down the darkling avenues.

Все эти россказни добрый Перехиль, против обыкновения, выслушал внимательно, они запали ему в мысли и никак не выпадали, пока он одиноко возвращался темнеющими аллеями.

“If, after all, there should be treasure hid beneath that tower; and if the scroll I left with the Moor should enable me to get at it!”

«А вдруг и в самом деле башня таит сокровища и через этот свиток, что я оставил у мавра, я до них доберусь!»

In the sudden ecstasy of the thought he had wellnigh let fall his water-jar.

Подумав так, он подскочил и чуть не обронил свою кубышку.

That night he tumbled and tossed, and could scarcely get a wink of sleep for the thoughts that were bewildering his brain.

Ночь он провёл в тревоге и беспокойстве, глаз не сомкнув от осаждавших его мыслей.

Bright and early he repaired to the shop of the Moor, and told him all that was passing in his mind.

Рано утром он явился в лавку к мавру и все ему выложил.

“You can read Arabic,” said he; “suppose we go together to the tower, and try the effect of the charm; if it fails, we are no worse off than before; but if it succeeds, we will share equally all the treasure we may discover.”

«Ты умеешь по-арабски, – сказал он, – давай пойдём вместе в башню и попробуем заклинание; не выйдет – ну и ладно, хуже не будет, а получится – тогда разделим сокровище пополам».

“Hold,” replied the Moslem; “this writing is not sufficient of itself; it must be read at midnight, by the light of a taper singularly compounded and prepared, the ingredients of which are not within my reach.

– Погоди, – отвечал магометанин, – заклинание, конечно, заклинанием, но читать-то его нужно в полночь, при свете особой свечи, и где же мне её изготовить, у меня и половины нет того, что её составляет.

Without such a taper the scroll is of no avail.”

А без свечи свитка хоть бы и не было.

“Say no more!”

– Ну, все понятно! –

cried the little Gallego; “I have such a taper at hand, and will bring it here in a moment.”

воскликнул коротышка-гальего. – Есть у меня эта свеча, сейчас принесу.

So saying, he hastened home, and soon returned with the end of yellow wax taper that he had found in the box of sandal-wood.

Он пустился домой и скоро принёс огарок восковой свечи из сандаловой шкатулки.

The Moor felt it and smelt to it.

Мавр помял её и понюхал.

“Here are rare and costly perfumes,” said he, “combined with this yellow wax.

Да, – сказал он, – редкостные и дорогие ароматы сочетались с этим воском.

This is the kind of taper specified in the scroll.

Именно такая свеча и обозначена в свитке.

While this burns, the strongest walls and most secret caverns will remain open.

Пока она горит, разверзнутся глухие стены и потаённые пещеры.

Woe to him, however, who lingers within until it be extinguished.

Но лишь она потухнет, горе промедлившему!

He will remain enchanted with the treasure.”

Он будет зачарован вместе с сокровищем.

It was now agreed between them to try the charm that very night.

Они решили тою же ночью испробовать заклинание.

At a late hour, therefore, when nothing was stirring but bats and owls, they ascended the woody hill of the Alhambra, and approached that awful tower, shrouded by trees and rendered formidable by so many traditionary tales.

И в поздний час, когда царили нетопыри и совы, они поднялись по тёмному склону Альгамбры и приблизились к жуткой башне, обнесённой деревьями и защищённой сказаньями.

By the light of a lantern they groped their way through bushes, and over fallen stones, to the door of a vault beneath the tower.

При свете фонаря они пробрались сквозь кусты, через завалы, к потаённой башенной дверце.

With fear and trembling they descended a flight of steps cut into the rock. It led to an empty chamber, damp and drear, from which another flight of steps led to a deeper vault.

Содрогаясь от ужаса, они сошли по ступеням в сырой и мрачный подвал, откуда спуск вёл ещё глубже.

In this way they descended four several flights, leading into as many vaults, one below the other, but the floor of the fourth was solid; and though, according to tradition, there remained three vaults still below, it was said to be impossible to penetrate further, the residue being shut up by strong enchantment.

Так они миновали, один за другим, четыре схода в четыре подвала; и, согласно преданию, ниже сойти было нельзя, остальные три охранялись крепким за клятьем.

The air of this vault was damp and chilly, and had an earthy smell, and the light scarce cast forth any rays.

Воздух был сырой и могильный, и фонарь все равно что не горел.

They paused here for a time, in breathless suspense, until they faintly heard the clock of the watch-tower strike midnight; upon this they lit the waxen taper, which diffused an odor of myrrh and frankincense and storax.

Затаив дыхание, они переждали, пока до них слабо донёсся полночный удар подзорного колокола: тут они зажгли восковую свечку, и она распустила запах мирры, ладана и прочих благовоний.

The Moor began to read in a hurried voice.

Мавр стал торопливо читать.

He had scarce finished when there was a noise as of subterraneous thunder.

Едва он кончил, как раздался подземный грохот.

The earth shook, and the floor, yawning open, disclosed a flight of steps.

Земля содрогнулась, и в полу открылась лесенка.

Trembling with awe, they descended, and by the light of the lantern found themselves in another vault covered with Arabic inscriptions.

Они с трепетом спустились по ней, и фонарь их осветил арабские письмена на стенах нового подвала.

In the centre stood a great chest, secured with seven bands of steel, at each end of which sat an enchanted Moor in armor, but motionless as a statue, being controlled by the power of the incantation.

Посредине его стоял большой сундук, окованный семью стальными полосами, и по обе стороны сундука сидели зачарованные мавры в полном доспехе, недвижные, как статуи, во власти заклятья.

Before the chest were several jars filled with gold and silver and precious stones.

Несколько кубышек перед сундуком были доверху наполнены золотом, серебром и драгоценными каменьями.

In the largest of these they thrust their arms up to the elbow, and at every dip hauled forth handfuls of broad yellow pieces of Moorish gold, or bracelets and ornaments of the same precious metal, while occasionally a necklace of Oriental pearl would stick to their fingers.

Они по локоть запустили руки в самую большую, пригоршнями вынимая тяжёлые мавританские монеты, браслеты и золотые украшенья, а иногда и ожерелья, унизанные крупными восточными перлами.

Still they trembled and breathed short while cramming their pockets with the spoils; and cast many a fearful glance at the two enchanted Moors, who sat grim and motionless, glaring upon them with unwinking eyes.

Задыхаясь и дрожа, они набивали карманы, с ужасом поглядывая на двух зачарованных мавров, которые сидели неподвижно, вперившись в них немигающим взором.

At length, struck with a sudden panic at some fancied noise, they both rushed up the staircase, tumbled over one another into the upper apartment, overturned and extinguished the waxen taper, and the pavement again closed with a thundering sound.

Наконец, всполохнувшись от какого-то почудившегося им обоим шума, они кинулись к лестнице, взбежали наверх, упали друг на друга и загасили восковой огарок: пол гулко сомкнулся.

Filled with dismay, they did not pause until they had groped their way out of the tower, and beheld the stars shining through the trees.

Все в том же испуге и дрожи они выбрались из башни и успокоились при виде тихого звёздного неба между ветвями деревьев.

Then seating themselves upon the grass, they divided the spoil, determining to content themselves for the present with this mere skimming of the jars, but to return on some future night and drain them to the bottom.

Усевшись на траве, они доделили добычу, решив, что покамест хватит с них и этого, а как-нибудь потом они придут ещё и уж тогда довытрясут кубышки.

To make sure of each other’s good faith, also, they divided the talismans between them, one retaining the scroll and the other the taper; this done, they set off with light hearts and well-lined pockets for Granada.

Для пущей надёжности талисманы тоже были поделены: одному достался свиток, другому – огарок; и оба отправились в Гранаду с лёгким сердцем и полным карманом.

As they wended their way down the hill, the shrewd Moor whispered a word of counsel in the ear of the simple little water-carrier.

Под горою их пути расходились, и предусмотрительный мавр решил на прощанье дать один совет простодушному водоносу.

“Friend Peregil,” said he, “all this affair must be kept a profound secret until we have secured the treasure, and conveyed it out of harm’s way.

– Друг Перехиль, – начал он, – все это дело надо хранить в глубокой тайне, пока мы не повытаскиваем сокровища и не уберёмся сами куда-нибудь подальше.

If a whisper of it gets to the ear of the alcalde, we are undone!”

Если алькальд о чем-нибудь проведает, мы пропали.

“Certainly,” replied the Gallego, “nothing can be more true.”

– Конечно, – отвечал гальего, – что верно, то верно.

“Friend Peregil,” said the Moor, “you are a discreet man, and I make no doubt can keep a secret; but you have a wife.”

– Друг Перехиль, – сказал мавр, – ты не болтун и, разумеется, будешь держать язык за зубами, но у тебя есть жена.

“She shall not know a word of it,” replied the little water-carrier sturdily.

– Она ни о чем не узнает, – накрепко заверил коротышка-водонос.

“Enough,” said the Moor, “I depend upon thy discretion and thy promise.”

– Вот и хорошо, – кивнул мавр, – полагаюсь на твоё слово и на твоё благоразумие.

Never was promise more positive and sincere; but, alas!

Обещание водоноса было самое твёрдое и искреннее, но увы!

what man can keep a secret from his wife?

какой муж сумеет утаить что-нибудь от жены?

Certainly not such a one as Peregil the water-carrier, who was one of the most loving and tractable of husbands.

Во всяком случае, не такой, как Перехиль – супруг нежный и покладистый. Он воротился домой и увидел, что жена сидит супится в углу.

On his return home, he found his wife moping in a corner.

– Слава тебе господи, – вскричала она ему навстречу, – явился кормилец под самое утро.

“Mighty well,” cried she as he entered, “you’ve come at last, after rambling about until this hour of the night. I wonder you have not brought home another Moor as a house-mate.”

Что ж ты не привёл к нам в гости ещё какого-нибудь мавра? –

Then bursting into tears, she began to wring her hands and smite her breast.

Она расплакалась и стала заламывать руки и бить себя в грудь. –

“Unhappy woman that I am!”

Бедная я, несчастная! –

exclaimed she, “what will become of me?

голосила она, – куда мне деваться?

My house stripped and plundered by lawyers and alguazils; my husband a do-no-good, that no longer brings home bread to his family, but goes rambling about day and night, with infidel Moors! O my children!

Дома ни полушки, все растащили судейские и альгвасилы, бездельник муж и на кусок хлеба не может заработать, а только шляется где-то днём и ночью с нечестивыми маврами!

my children!

Детки мои, детки!

what will become of us?

Что с нами будет?

We shall all have to beg in the streets!”

Не иначе как все по миру пойдём!

Honest Peregil was so moved by the distress of his spouse, that he could not help whimpering also.

Добряка Перехиля так растрогали рыданья супруги, что он и сам захлюпал.

His heart was as full as his pocket, and not to be restrained.

Карманы его были переполнены, сердце тоже, и сдерживаться не стало сил.

Thrusting his hand into the latter he hauled forth three or four broad gold pieces, and slipped them into her bosom.

Он вытащил три или четыре тяжёлые золотые монеты и опустил их жене за пазуху.

The poor woman stared with astonishment, and could not understand the meaning of this golden shower. Before she could recover her surprise, the little Gallego drew forth a chain of gold and dangled it before her, capering with exultation, his mouth distended from ear to ear.

Бедняжка так и обмерла от этого золотого дождя, а коротыш-гальего тем временем достал ещё золотую цепочку и помахивал ею перед носом жены, приплясывая от восторга и растянув рот до ушей.

“Holy Virgin protect us!”

– Пресвятая дева заступница! –

exclaimed the wife.

воскликнула она. –

“What hast thou been doing, Peregil?

Что ты наделал, Перехиль?

surely thou hast not been committing murder and robbery!”

Ты что, кого-нибудь убил и ограбил?

The idea scarce entered the brain of the poor woman, than it became a certainty with her.

И едва она так подумала, как сразу в этом уверилась.

She saw a prison and a gallows in the distance, and a little bandy-legged Gallego hanging pendent from it; and, overcome by the horrors conjured up by her imagination, fell into violent hysterics.

Ей померещилась тюрьма, виселица и кривоногий муженёк, пляшущий в петле; от ужаса с нею сделался настоящий припадок.

What could the poor man do?

Что было делать бедняге?

He had no other means of pacifying his wife, and dispelling the phantoms of her fancy, than by relating the whole story of his good fortune.

Чтоб успокоить и разубедить ошалелую супругу, пришлось рассказать ей всю правду.

This, however, he did not do until he had exacted from her the most solemn promise to keep it a profound secret from every living being.

Впрочем, он сперва взял с неё самую торжественную клятву не проговориться ни одной живой душе.

To describe her joy would be impossible.

Радость её была неописуема.

She flung her arms round the neck of her husband, and almost strangled him with her caresses.

Она кинулась мужу на шею и чуть не задушила его в объятиях.

“Now, wife,” exclaimed the little man with honest exultation, “what say you now to the Moor’s legacy?

– Ну, жена, – ликовал коротыш-гальего, – что теперь скажешь о наследстве мавра?

Henceforth never abuse me for helping a fellow-creature in distress.”

Впредь никогда не ругай меня за помощь ближнему.

The honest Gallego retired to his sheep-skin mat, and slept as soundly as if on a bed of down.

Добряк Перехиль улёгся на свою кошму и уснул слаще, чем иной на пуховой перине.

Not so his wife; she emptied the whole contents of his pockets upon the mat, and sat counting gold pieces of Arabic coin, trying on necklaces and earrings, and fancying the figure she should one day make when permitted to enjoy her riches.

Жена его не сомкнула глаз: она опростала его карманы на той же кошме, пересчитывала золотые арабские монеты, примеряла ожерелья и серьги и мечтала, как она вырядится, когда им не нужно будет скрывать своё богатство.

On the following morning the honest Gallego took a broad golden coin, and repaired with it to a jeweller’s shop in the Zacatin to offer it for sale, pretending to have found it among the ruins of the Alhambra.

Утром гальего отнёс на Закатин к ювелиру старинную золотую монету, будто бы найденную в развалинах Альгамбры.

The jeweller saw that it had an Arabic inscription, and was of the purest gold; he offered, however, but a third of its value, with which the water-carrier was perfectly content.

Ювелир рассмотрел арабскую надпись, увидел, что монета червонного золота, и предложил за неё треть настоящей цены; водоносу же и в голову не пришло торговаться.

Peregil now bought new clothes for his little flock, and all kinds of toys, together with ample provisions for a hearty meal, and returning to his dwelling, set all his children dancing around him, while he capered in the midst, the happiest of fathers.

Перехиль накупил своим малышам одежонки, игрушек и вдоволь съестного; они пустились в пляс вокруг него, и он, счастливый, как ребёнок, приплясывал с ними.

The wife of the water-carrier kept her promise of secrecy with surprising strictness.

Жена водоноса соблюдала обет помалкивать с неслыханной строгостью.

For a whole day and a half she went about with a look of mystery and a heart swelling almost to bursting, yet she held her peace, though surrounded by her gossips.

Целых полтора дня она ходила с таинственным видом, сдерживалась изо всех сил и не разболтала ничего ни одной кумушке.

It is true, she could not help giving herself a few airs, apologized for her ragged dress, and talked of ordering a new basquiña all trimmed with gold lace and bugles, and a new lace mantilla.

Правда, она немного важничала, извинялась за свой затрапез и поговаривала, что вот-вот закажет себе новую баскинью с пронизью и золотой оторочкой и новую кружевную мантилью.

She threw out hints of her husband’s intention of leaving off his trade of water-carrying, as it did not altogether agree with his health.

Намекала она также, что мужу пора оставить ремесло водоноса: оно ему не по летам и не по здоровью.

In fact she thought they should all retire to the country for the summer, that the children might have the benefit of the mountain air, for there was no living in the city in this sultry season.

И вообще они собираются на лето поехать за город, чтоб дети подышали горным воздухом, а то в Гранаде все-таки ужасная духота.

The neighbors stared at each other, and thought the poor woman had lost her wits; and her airs and graces and elegant pretensions were the theme of universal scoffing and merriment among her friends, the moment her back was turned.

Соседки переглядывались и думали, что бедняжка слегка спятила; все подружки злорадно хихикали у неё за спиной над её ужимками и жеманством.

If she restrained herself abroad, however, she indemnified herself at home, and putting a string of rich Oriental pearls round her neck, Moorish bracelets on her arms, and an aigrette of diamonds on her head, sailed backwards and forwards in her slattern rags about the room, now and then stopping to admire herself in a broken mirror.

За такую сдержанность на людях она вознаграждала себя дома: нацепив на шею ожерелье из восточных перлов, на руки – мавританские браслеты, а на голову – алмазную эгретку, она в своих грязных лохмотьях прохаживалась по комнате и смотрелась в осколок зеркала.

Nay, in the impulse of her simple vanity, she could not resist, on one occasion, showing herself at the window to enjoy the effect of her finery on the passers-by.

Один раз она с простодушным кокетством даже выставилась в окошко, чтоб поразить своими уборами какого-нибудь прохожего.

As the fates would have it, Pedrillo Pedrugo, the meddlesome barber, was at this moment sitting idly in his shop on the opposite side of the street, when his ever-watchful eye caught the sparkle of a diamond.

Волею судеб вездесущий Педрильо Педруго как раз в это время сидел без дела в своей цирюльне напротив, и алмазный блеск коснулся его недреманного ока.

In an instant he was at his loophole reconnoitring the slattern spouse of the water-carrier, decorated with the splendor of an eastern bride.

Он тотчас кинулся к подзорному окошечку и узрел замарашку – супругу водоноса, разубранную, как невеста на Востоке.

No sooner had he taken an accurate inventory of her ornaments, than he posted off with all speed to the alcalde.

Он мысленно составил полную опись её драгоценностей и со всех ног помчался к алькальду.

In a little while the hungry alguazil was again on the scent, and before the day was over the unfortunate Peregil was once more dragged into the presence of the judge.

Вскоре, поджарый альгвасил уже нёсся по следу, и бедняга Перехиль не успел оглянуться, как был схвачен и снова предстал перед судьёй.

“How is this, villain!”

– Ах, вот как, негодяй! –

cried the alcalde, in a furious voice.

разъярённо вскричал алькальд. –

“You told me that the infidel who died in your house left nothing behind but an empty coffer, and now I hear of your wife flaunting in her rags decked out with pearls and diamonds.

Ты мне плёл, будто покойный нечестивец оставил тебе только пустую шкатулку, а теперь я слышу, что твоя жена красуется в отрепьях, разубранных жемчугом и бриллиантами.

Wretch that thou art!

Подлая тварь!

prepare to render up the spoils of thy miserable victim, and to swing on the gallows that is already tired of waiting for thee.”

А ну-ка выкладывай все, что награбил у своей несчастной жертвы, и ступай на виселицу, она уже давно по тебе плачет.

The terrified water-carrier fell on his knees, and made a full relation of the marvellous manner in which he had gained his wealth.

Водонос в ужасе пал на колени и без утайки рассказал, каким чудесным путём досталось ему богатство.

The alcalde, the alguazil, and the inquisitive barber listened with greedy ears to this Arabian tale of enchanted treasure.

Алькальд, альгвасил и проныра цирюльник жадным ухом внимали этой повести о зачарованных сокровищах.

The alguazil was dispatched to bring the Moor who had assisted in the incantation.

Альгвасила отправили за мавром.

The Moslem entered half frightened out of his wits at finding himself in the hands of the harpies of the law.

Попавший в когти блюстителей закона, мусульманин был насмерть перепуган.

When he beheld the water-carrier standing with sheepish looks and downcast countenance, he comprehended the whole matter.

По виноватому виду и потупленным глазам водоноса он догадался обо всем.

“Miserable animal,” said he, as he passed near him, “did I not warn thee against babbling to thy wife?”

«Скотина ты несчастная, – бросил он ему мимоходом. – Говорил же я тебе: не болтай с женой».

The story of the Moor coincided exactly with that of his colleague; but the alcalde affected to be slow of belief, and threw out menaces of imprisonment and rigorous investigation.

Мавр рассказал точно то же, что и его сообщник, но алькальд разыгрывал недоверие и угрожал тюрьмою и пытками.

“Softly, good Señor Alcalde,” said the Mussulman, who by this time had recovered his usual shrewdness and self-possession.

– Спокойно, добрый сеньор алькальд, – сказал магометанин, к которому вернулись рассудительность и самообладание. –

“Let us not mar fortune’s favors in the scramble for them.

Какой нам толк затевать свару и портить все дело?

Nobody knows anything of this matter but ourselves; let us keep the secret.

Кроме нас, никто об этом ничего не знает, вот и хорошо.

There is wealth enough in the cave to enrich us all.

Сокровищ в подвале хватит на всех с лихвою.

Promise a fair division, and all shall be produced; refuse, and the cave shall remain forever closed.”

Обещайте честный делёж – и все наше, а нет – пусть все там и останется.

The alcalde consulted apart with the alguazil.

Алькальд в сторонке посовещался с альгвасилом:

The latter was an old fox in his profession.

тот на таких делах собаку съел.

“Promise anything,” said he, “until you get possession of the treasure.

– Обещайте им что угодно, – сказал он, – лишь бы до сокровища добраться.

You may then seize upon the whole, and if he and his accomplice dare to murmur, threaten them with the fagot and the stake as infidels and sorcerers.”

А там заберёте себе все, и ежели эти двое только пикнут, припугнёте их костром, как чародеев и нечестивцев.

The alcalde relished the advice.

Алькальду совет понравился.

Smoothing his brow and turning to the Moor, “This is a strange story,” said he, “and may be true, but I must have ocular proof of it.

Он расправил чело и обратился к мавру. – Повесть ваша необычайна, – сказал он, – но, может быть, и правдива: не могу сказать, пока не удостоверюсь воочию.

This very night you must repeat the incantation in my presence.

Нынче же ночью вы повторите заклинания при мне.

If there be really such treasure, we will share it amicably between us, and say nothing further of the matter; if ye have deceived me, expect no mercy at my hands.

Если сокровища и вправду существуют, мы разделим их полюбовно, и дело с концом; если же вы меня обманули, то пощады не ждите.

In the mean time you must remain in custody.”

А пока останетесь под стражей.

The Moor and the water-carrier cheerfully agreed to these conditions, satisfied that the event would prove the truth of their words.

Мавр и водонос на это охотно согласились: они ведь знали, что правда на их стороне.

Towards midnight the alcalde sallied forth secretly, attended by the alguazil and the meddlesome barber, all strongly armed.

К полуночи алькальд, альгвасил и неотлучный брадобрей, все вооруженные до зубов, тронулись в путь.

They conducted the Moor and the water-carrier as prisoners, and were provided with the stout donkey of the latter to bear off the expected treasure.

Они вели под конвоем мавра и водоноса и прихватили с собой дюжего осла, бывшего приятеля Перехиля, чтоб нагрузить его сокровищами.

They arrived at the tower without being observed, and tying the donkey to a fig-tree, descended into the fourth vault of the tower.

Никем не замеченные, они подошли к башне, привязали осла к смоковнице и спустились в четвёртый башенный подвал.

The scroll was produced, the yellow waxen taper lighted, and the Moor read the form of incantation.

Восковой огарок был зажжён, и мавр прочитал по свитку заклинание.

The earth trembled as before, and the pavement opened with a thundering sound, disclosing the narrow flight of steps.

Как и в прошлый раз, содрогнулась земля, и каменный пол с грохотом разверзнулся, открыв узкую лесенку.

The alcalde, the alguazil, and the barber were struck aghast, and could not summon courage to descend.

Алькальд, альгвасил и цирюльник замерли в страхе и сойти вниз не отваживались.

The Moor and the water-carrier entered the lower vault, and found the two Moors seated as before, silent and motionless.

В подпол спустились мавр с водоносом; два стража сидели там все так же безмолвно и недвижно.

They removed two of the great jars, filled with golden coin and precious stones. The water-carrier bore them up one by one upon his shoulders, but though a strong-backed little man, and accustomed to carry burdens, he staggered beneath their weight, and found, when slung on each side of his donkey, they were as much as the animal could bear.

Они отодвинули пару больших кубышек с золотом и драгоценностями, водонос по одной вынес их на плечах и, хоть был крепок и привычен к тяжестям, все же пошатывался под ношей, а навьючив её на осла, понял, что больше тот не свезёт.

“Let us be content for the present,” said the Moor; “here is as much treasure as we can carry off without being perceived, and enough to make us all wealthy to our heart’s desire.”

– На этот раз хватит, – сказал мавр, – повезём больше – ещё, пожалуй, заметят, а здесь и так богатства хоть отбавляй.

“Is there more treasure remaining behind?”

– Там ещё что-нибудь осталось? –

demanded the alcalde.

спросил алькальд.

“The greatest prize of all,” said the Moor, “a huge coffer bound with bands of steel, and filled with pearls and precious stones.”

– Осталось-то самое главное, – сказал мавр, – громадный кованый сундук, полный жемчуга и других каменьев.

“Let us have up the coffer by all means,” cried the grasping alcalde.

– Вытащить сундук во что бы то ни стало! – потребовал ненасытный алькальд.

“I will descend for no more,” said the Moor, doggedly; “enough is enough for a reasonable man — more is superfluous.”

– Я вниз больше не пойду, – заупрямился мавр. – Говорю же – нам хватит с избытком, а алчность к добру не ведёт.

“And I,” said the water-carrier, “will bring up no further burden to break the back of my poor donkey.”

– Этак моему бедняге ослу недолго и спину сломать, – прибавил водонос.

Finding commands, threats, and entreaties equally vain, the alcalde turned to his two adherents.

Приказанья, угрозы и уговоры не подействовали, и алькальд обратился к своим подручным.

“Aid me,” said he, “to bring up the coffer, and its contents shall be divided between us.”

– Помогите мне поднять сундук, – сказал он, – и мы разделим его на троих.

So saying, he descended the steps, followed with trembling reluctance by the alguazil and the barber.

С этими словами он стал спускаться по лесенке, а альгвасил и цирюльник нехотя последовали за ним.

No sooner did the Moor behold them fairly earthed than he extinguished the yellow taper; the pavement closed with its usual crash, and the three worthies remained buried in its womb.

Как только они скрылись внизу, мавр тут же задул огарок, под землёю прокатился гул, и пол сомкнулся над головами трёх достойных особ.

He then hastened up the different flight of steps, nor stopped until in the open air.

Затем мавр поспешил наверх и перевёл дыхание лишь на свежем воздухе.

The little water-carrier followed him as fast as his short legs would permit.

Коротышка-водонос почти не отстал от него.

“What hast thou done?”

– Что ты наделал? –

cried Peregil, as soon as he could recover breath.

воскликнул Перехиль, когда они чуть-чуть отдышались. –

“The alcalde and the other two are shut up in the vault.”

Алькальд и те двое – они же остались с маврами в подвале!

“It is the will of Allah!” said the Moor, devoutly.

– Такова воля Аллаха, – заметил набожный магометанин.

“And will you not release them?” demanded the Gallego.

– И ты их не выпустишь?

“Allah forbid!”

– Сохрани Аллах! –

replied the Moor, smoothing his beard.

ответствовал мавр, поглаживая бороду. –

“It is written in the book of fate that they shall remain enchanted until some future adventurer arrive to break the charm.

В Книге судеб записано, что они пребудут под заклятьем, пока до клада не доберётся ещё кто-нибудь.

The will of God be done!”

Аллах ведает, когда это будет!

so saying, he hurled the end of the waxen taper far among the gloomy thickets of the glen.

И, сказав так, он забросил огарок свечи далеко в тёмные заросли оврага.

There was now no remedy; so the Moor and the water-carrier proceeded with the richly laden donkey toward the city, nor could honest Peregil refrain from hugging and kissing his long-eared fellow-laborer, thus restored to him from the clutches of the law; and, in fact, it is doubtful which gave the simple-hearted little man most joy at the moment, the gaining of the treasure, or the recovery of the donkey.

Теперь уж поделать ничего было нельзя, и мавр с водоносом повели в город тяжко нагруженного осла: Перехиль без конца обнимал и целовал своего нежданно вызволенного длинноухого товарища. Трудно даже сказать, чему простодушный гальего радовался больше – несметным богатствам или новообретенному ослу.

The two partners in good luck divided their spoil amicably and fairly, except that the Moor, who had a little taste for trinketry, made out to get into his heap the most of the pearls and precious stones and other baubles, but then he always gave the water-carrier in lieu magnificent jewels of massy gold, of five times the size, with which the latter was heartily content.

Два добытчика разделили клад полюбовно и справедливо; правда, мавр, пристрастный к украшеньям, отбирал себе большую часть жемчугов, самоцветов и прочих безделушек, но взамен отдавал водоносу впятеро крупнейшие великолепные и массивные золотые изделия, чем тот и был вполне доволен.

They took care not to linger within reach of accidents, but made off to enjoy their wealth undisturbed in other countries.

Они не стали дожидаться новых неприятностей и разъехались со своими богатствами в разные стороны.

The Moor returned to Africa, to his native city of Tangiers, and the Gallego, with his wife, his children, and his donkey, made the best of his way to Portugal.

Мавр вернулся в Африку, в свой родной Танжер, а водонос с женою, детьми и ослом быстренько перебрался в Португалию.

Here, under the admonition and tuition of his wife, he became a personage of some consequence, for she made the worthy little man array his long body and short legs in doublet and hose, with a feather in his hat and a sword by his side, and laying aside his familiar appellation of Peregil, assume the more sonorous title of Don Pedro Gil:

Там жена взялась за него как следует, и он стал важною птицей, ибо она заставила его напялить на длинное тулово камзол, а на короткие ноги – штаны до колен, носить шляпу с пером и шпагу на боку и сменить прозванье Перехиль на звучное имя Дон Педро Хиль.

his progeny grew up a thriving and merry-hearted, though short and bandy-legged generation, while Señora Gil, befringed, belaced, and betasselled from her head to her heels, with glittering rings on every finger, became a model of slattern fashion and finery.

Потомство его было весёлое, радушное, приземистое и кривоногое; сеньора же Хиль, с головы до ног в оборках, бахромках и кружевах, унизанная перстнями, завела моду на роскошное неряшество.

As to the alcalde and his adjuncts, they remained shut up under the great tower of the seven floors, and there they remain spell-bound at the present day.

Алькальд и присные его по-прежнему замурованы в подвале громадной Семиярусной Башни.

Whenever there shall be a lack in Spain of pimping barbers, sharking alguazils, and corrupt alcaldes, they may be sought after; but if they have to wait until such time for their deliverance, there is danger of their enchantment enduring until doomsday.

Их, наверно, хватятся, когда в Испании недостанет пронырливых цирюльников, хищных альгвасилов и лихоимцев алькальдов, но покамест их здесь вдосталь, и похоже, что наша троица просидит в подвале до второго пришествия.

THE TOWER OF LAS INFANTAS

Башня царевен

In an evening’s stroll up a narrow glen, overshadowed by fig-trees, pomegranates, and myrtles, which divides the lands of the fortress from those of the Generalife, I was struck with the romantic appearance of a Moorish tower in the outer wall of the Alhambra, rising high above the tree-tops, and catching the ruddy rays of the setting sun.

Как-то ввечеру, прогуливаясь по заросшей смоквами, гранатами и миртом узкой ложбине, которая отделяет крепостные угодья от садов Хенералифе, я был поражён романтическим зрелищем мавританской башни наружной стены Альгамбры: вся в рдяных лучах закатного солнца, она высилась над кронами деревьев.

A solitary window at a great height commanded a view of the glen; and as I was regarding it, a young female looked out, with her head adorned with flowers.

Высоко вверху виднелось одинокое окно; из него вдруг выглянула женская головка, убранная цветами.

She was evidently superior to the usual class of people inhabiting the old towers of the fortress; and this sudden and picturesque glimpse of her reminded me of the descriptions of captive beauties in fairy tales.

Женщина эта была явно не из простых обитателей крепости; её внезапное и живописное появление напомнило мне волшебные сказки о пленных красавицах.

These fanciful associations were increased on being informed by my attendant Mateo, that this was the Tower of the Princesses (La Torre de las Infantas); so called, from having been, according to tradition, the residence of the daughters of the Moorish kings.

И уж совсем в сказке я почувствовал себя, когда верный Матео сообщил, что это Башня Царевен (la Torre de las Infantas), названная так оттого, что в ней, по преданиям, жили дочери мавританских властителей.

I have since visited the tower.

Я побывал в этой башне.

It is not generally shown to strangers, though well worthy of attention, for the interior is equal, for beauty of architecture and delicacy of ornament, to any part of the palace.

Посторонних туда обычно не водят, хотя там есть на что полюбоваться: затейливым изяществом внутренней отделки она не уступает любой другой части дворца.

The elegance of the central hall, with its marble fountain, its lofty arches, and richly fretted dome; the arabesques and stucco-work of the small but well-proportioned chambers, though injured by time and neglect, all accord with the story of its being anciently the abode of royal beauty.

Красивый срединный чертог с мраморным фонтаном, высокими аркадами и пышно изукрашенным сводом, арабески и лепнина по стенам небольших, но отменно уютных покоев – все, конечно, в небреженье, все изношено временем, но все согласно с тем, что здесь когда-то живали царственные отроковицы.

The little old fairy queen who lives under the staircase of the Alhambra, and frequents the evening tertulias of Dame Antonia, tells some fanciful traditions about three Moorish princesses who were once shut up in this tower by their father, a tyrant king of Granada, and were only permitted to ride out at night about the hills, when no one was permitted to come in their way under pain of death.

Маленькая старушонка-фея, которая ютится под дворцовой лестницей и бывает на вечеринах Доньи Антонии, знает чудные истории о трёх мавританских царевнах, узницах этой башни: их туда заточил отец, жестокий правитель Гранады. Позволены им были только ночные конные прогулки в горах, и если кто-нибудь попадался на пути, его предавали смерти.

They still, according to her account, may be seen occasionally when the moon is in the full, riding in lonely places along the mountain-side, on palfreys richly caparisoned and sparkling with jewels, but they vanish on being spoken to.

По словам рассказчицы, их и теперь ещё можно иногда увидеть в полнолуние на пустынных откосах, верхом на лошадях в роскошной, сверкающей каменьями сбруе; но если их окликнуть, они исчезают.

But before I relate anything further respecting these princesses, the reader may be anxious to know something about the fair inhabitant of the tower, with her head dressed with flowers, who looked out from the lofty window.

Но прежде чем рассказывать дальше о царевнах, надо все же открыть любознательному читателю, кто была та увенчанная цветами и выглянувшая из высокого окна прелестная незнакомка.

She proved to be the newly married spouse of the worthy adjutant of invalids; who, though well stricken in years, had had the courage to take to his bosom a young and buxom Andalusian damsel.

Она оказалась ново брачною супругой почтенного начальника инвалидной команды: будучи в летах, он мужественно сочетался браком с юной пышногрудою андалузянкой.

May the good old cavalier be happy in his choice, and find the Tower of the Princesses a more secure residence for female beauty than it seems to have proved in the time of the Moslems, if we may believe the following legend!

Пусть же выбор славного старого кабальеро будет удачлив, а Башня Царевен пусть будет более надёжной обителью женской красоты, нежели в мусульманские времена – если верить нижеследующей легенде!

LEGEND OF THE THREE BEAUTIFUL PRINCESSES

Легенда о трёх прекрасных царевнах

In old times there reigned a Moorish king in Granada, whose name was Mohamed, to which his subjects added the appellation of El Hayzari, or “The Left-handed.”

Когда-то в Гранаде правил мавританский царь по имени Мухаммед, прозванный подданными Эль Хайзари, то бишь Левшою.

Some say he was so called on account of his being really more expert with his sinister than his dexter hand; others, because he was prone to take everything by the wrong end, or, in other words, to mar wherever he meddled.

То ли его прозвали так оттого, что он подлинно владел шуйцей лучше, чем десницей, то ля потому, что он за все брался не с того конца и все шло у него вкривь и вкось, – говорят по-разному.

Certain it is, either through misfortune or mismanagement, he was continually in trouble:

Так или иначе, по невезенью или неуменью, но он вечно был в беде:

thrice was he driven from his throne, and on one occasion barely escaped to Africa with his life, in the disguise of a fisherman.

трижды его прогоняли с престола, и один раз он еле уцелел, переодевшись рыбаком и сбежав в Африку .

Still he was as brave as he was blundering; and though left-handed, wielded his cimeter to such purpose, that he each time re-established himself upon his throne by dint of hard fighting.

Однако он искупал свою незадачливость отвагою: сабля в его левой руке держалась крепко, и после хорошей резни он всегда возвращался на трон.

Instead, however, of learning wisdom from adversity, he hardened his neck, and stiffened his left arm in wilfulness.

Невзгоды не умудрили его: он лишь стал твердолобее и упрямо делал все с левой руки.

The evils of a public nature which he thus brought upon himself and his kingdom may be learned by those who will delve into the Arabian annals of Granada; the present legend deals but with his domestic policy.

Какие бедствия он навлёк таким образом на себя и на своё царство, это можно узнать из арабских летописей Гранады, а у нас речь пойдёт лишь о его домашних делах.

As this Mohamed was one day riding forth with a train of his courtiers, by the foot of the mountain of Elvira, he met a band of horsemen returning from a foray into the land of the Christians.

Однажды Мухаммед со свитою царедворцев проезжал у подножия Эльвириной горы и встретил конный отряд, вернувшийся из набега на христианские земли.

They were conducting a long string of mules laden with spoil, and many captives of both sexes, among whom the monarch was struck with the appearance of a beautiful damsel, richly attired, who sat weeping on a low palfrey, and heeded not the consoling words of a duenna who rode beside her.

Длинной вереницей шли мулы с добычей, проходили пленники и пленницы, и вдруг государь приметил среди них красивую и нарядную девушку на невысоком коне: она заливалась слезами и не слушала увещаний дуэньи, которая ехала рядом с нею.

The monarch was struck with her beauty, and, on inquiring of the captain of the troop, found that she was the daughter of the alcayde of a frontier fortress, that had been surprised and sacked in the course of the foray.

Царя поразила её прелесть; расспросив начальника отряда, он узнал, что это дочь захваченного врасплох коменданта пограничной крепости.

Mohamed claimed her as his royal share of the booty, and had her conveyed to his harem in the Alhambra.

Мухаммед потребовал царской доли в добыче и отослал девицу в Альгамбру, к себе в гарем.

There everything was devised to soothe her melancholy; and the monarch, more and more enamored, sought to make her his queen.

Там постарались утешить её печаль, и влюблявшийся день ото дня более Мухаммед готов был сделать её царицей.

The Spanish maid at first repulsed his addresses:

Сперва испанская дева была неприступна:

he was an infidel; he was the open foe of her country; what was worse, he was stricken in years!

он нечестивец, он прямой враг её родины – и, что хуже всего, он же старик!

The monarch, finding his assiduities of no avail, determined to enlist in his favor the duenna, who had been captured with the lady.

Государь понял, что впрямую к ней не приступишь, и заручился поддержкой её дуэньи, пленённой с нею.

She was an Andalusian by birth, whose Christian name is forgotten, being mentioned in Moorish legends by no other appellation than that of the discreet Kadiga; and discreet in truth she was, as her whole history makes evident.

По рождению она была андалузянка, но христианское имя её забылось, и в мавританских легендах её называют не иначе, как благорассудная Кадига; и поистине она была благорассудна, как это видно из дальнейшего.

No sooner had the Moorish king held a little private conversation with her, than she saw at once the cogency of his reasoning, and undertook his cause with her young mistress.

Царь побеседовал с нею наедине, она тут же поняла силу его доводов и отправилась уговаривать юную госпожу.

“Go to, now!”

– Да будет вам! –

cried she; “what is there in all this to weep and wail about?

воскликнула она. – Чего тут плакать и убиваться?

Is it not better to be mistress of this beautiful palace, with all its gardens and fountains, than to be shut up within your father’s old frontier tower?

Разве не лучше царствовать в прекрасном дворце с садами и фонтанами, чем скучать в старой отцовской пограничной башне?

As to this Mohamed being an infidel, what is that to the purpose?

Ну, Мухаммед, конечно, нечестивец, но при чем это тут?

You marry him, not his religion; and if he is waxing a little old, the sooner will you be a widow, and mistress of yourself; at any rate, you are in his power, and must either be a queen or a slave.

Замуж-то за человека идут, а не за религию; что он не так уж молод, это даже хорошо – тем скорее овдовеете и станете самой себе хозяйкой, а пока что он вам хозяин, вот и выбирайте: быть вам царицей или рабыней.

When in the hands of a robber, it is better to sell one’s merchandise for a fair price, than to have it taken by main force.”

В лапах у разбойника надо себя оценить подороже, а то он ведь и даром возьмёт.

The arguments of the discreet Kadiga prevailed.

Доводы благорассудной Кадиги в конце концов победили.

The Spanish lady dried her tears, and became the spouse of Mohamed the Left-handed; she even conformed, in appearance, to the faith of her royal husband; and her discreet duenna immediately became a zealous convert to the Moslem doctrines:

Испанская дева осушила слезы и стала супругою Мухаммеда Левши. Она даже согласилась для порядка принять веру своего мужа; её благорассудная дуэнья тут же сделалась самой ревностной мусульманкой, и ей позволено было остаться наперсницею госпожи.

it was then the latter received the Arabian name of Kadiga, and was permitted to remain in the confidential employ of her mistress. In due process of time the Moorish king was made the proud and happy father of three lovely daughters, all born at a birth:

В своё время мавританский царь стал гордым и счастливым отцом сразу трёх прелестных девочек:

he could have wished they had been sons, but consoled himself with the idea that three daughters at a birth were pretty well for a man somewhat stricken in years, and left-handed!

лучше бы они были, конечно, сыновьями, но и три дочери тоже не худо для мужчины в летах и к тому же левши!

As usual with all Moslem monarchs, he summoned his astrologers on this happy event.

Как принято у мусульманских государей, он обратился по такому счастливому случаю к звездочётам.

They cast the nativities of the three princesses, and shook their heads. “Daughters, O king!”

Они составили на царевен гороскопы и покачали головами.

said they, “are always precarious property; but these will most need your watchfulness when they arrive at a marriageable age; at that time gather them under your wings, and trust them to no other guardianship.”

– В дочерях, о царь, – сказали они, – вообще путного мало, но за этими, когда они придут в пору, нужен будет глаз да глаз: следи тогда за ними в оба и не доверяй никому.

Mohamed the Left-handed was acknowledged to be a wise king by his courtiers, and was certainly so considered by himself.

Придворные Мухаммеда Левши все время восхищались его мудростью, да и сам он в ней не сомневался.

The prediction of the astrologers caused him but little disquiet, trusting to his ingenuity to guard his daughters and outwit the Fates.

Так что предсказание звездочётов ничуть его не встревожило: уж он-то сумеет проследить за царевнами и перехитрить судьбу!

The threefold birth was the last matrimonial trophy of the monarch; his queen bore him no more children, and died within a few years, bequeathing her infant daughters to his love, and to the fidelity of the discreet Kadiga.

Подарив престарелого супруга тройнею, царица больше в тягостях не бывала и умерла через несколько лет, препоручив дочек любящему отцу и благорассудной Кадиге.

Many years had yet to elapse before the princesses would arrive at that period of danger — the marriageable age.

До опасного девичьего возраста было ещё далеко.

“It is good, however, to be cautious in time,” said the shrewd monarch; so he determined to have them reared in the royal castle of Salobreña.

«Не худо, однако, озаботиться заранее», – сказал предусмотрительный государь; и решил сокрыть дочерей от соблазнов в замке Салобренья.

This was a sumptuous palace, incrusted, as it were, in a powerful Moorish fortress on the summit of a hill overlooking the Mediterranean Sea.

Это был дивный дворец как бы в оправе мощной крепости на вершине горы у Средиземного моря.

It was a royal retreat, in which the Moslem monarchs shut up such of their relatives as might endanger their safety; allowing them all kinds of luxuries and amusements, in the midst of which they passed their lives in voluptuous indolence.

Здесь, в почётном заточении, мавританские владыки держали своих беспокойных родственников: они утопали в неге и усладах, забыв и думать о крамоле.

Here the princesses remained, immured from the world, but surrounded by enjoyment, and attended by female slaves who anticipated their wishes.

Царские дочери росли за высокими стенами в несказанной роскоши, среди услужливых рабынь, предупреждавших любую их прихоть.

They had delightful gardens for their recreation, filled with the rarest fruits and flowers, with aromatic groves and perfumed baths.

Резвились они в чудных садах, изобильных редчайшими плодами и цветами, в благоуханных кущах и благовонных купальнях. –

On three sides the castle looked down upon a rich valley, enamelled with all kinds of culture, and bounded by the lofty Alpuxarra mountains; on the other side it overlooked the broad sunny sea.

С трёх сторон из окон замка видна была пышная, многоцветная долина, окружённая заоблачными грядами Альпухарры; с четвёртой – бескрайнее море в солнечном блеске.

In this delicious abode, in a propitious climate, and under a cloudless sky, the three princesses grew up into wondrous beauty; but, though all reared alike, they gave early tokens of diversity of character.

В этом райском уголке, в благодатном климате, под сияющими небесами и расцвели три царевны, равные чудесной красотою и с малых лет различные нравом.

Their names were Zayda, Zorayda, and Zorahayda; and such was their order of seniority, for there had been precisely three minutes between their births.

Первую звали Заида, вторую – Зораида, третью – Зорагаида; одна старше другой ровно на три минуты.

Zayda, the eldest, was of an intrepid spirit, and took the lead of her sisters in everything, as she had done in entering into the world.

Старшая, Заида, была своевольница и верховодила сёстрами начиная с появления на свет.

She was curious and inquisitive, and fond of getting at the bottom of things.

Любознательная и пытливая, она во всем добиралась до сути.

Zorayda had a great feeling for beauty, which was the reason, no doubt, of her delighting to regard her own image in a mirror or a fountain, and of her fondness for flowers, and jewels, and other tasteful ornaments.

Зораиду пленяла всякая земная красота, поэтому она очень любила смотреться в зеркало или в бассейн, обожала цветы, драгоценности и вообще все изящное.

As to Zorahayda, the youngest, she was soft and timid, and extremely sensitive, with a vast deal of disposable tenderness, as was evident from her number of pet-flowers, and pet-birds, and pet-animals, all of which she cherished with the fondest care.

А Зорагаида, младшая, была тихая, робкая, очень чувствительная и ласковая-ласковая: недаром у неё было столько любимых цветочков, птичек и зверушек и нежности хватало на всех.

Her amusements, too, were of a gentle nature, and mixed up with musing and reverie.

Игры её тоже были тихие, вперемешку с мечтаньями и грёзами.

She would sit for hours in a balcony, gazing on the sparkling stars of a summer’s night, or on the sea when lit up by the moon; and at such times, the song of a fisherman, faintly heard from the beach, or the notes of a Moorish flute from some gliding bark, sufficed to elevate her feelings into ecstasy.

В летние ночи она подолгу сидела на балконе, глядя на ясные звезды или на море в лунном свете, а если ещё с берега доносилась дальняя рыбачья песня или с мимоскользящего корабля слышалась флейта, ей больше ничего было не надо.

The least uproar of the elements, however, filled her with dismay; and a clap of thunder was enough to throw her into a swoon.

Зато малейший ропот стихий приводил её в ужас, а от удара грома она лишалась чувств.

Years rolled on smoothly and serenely; the discreet Kadiga, to whom the princesses were confided, was faithful to her trust, and attended them with unremitting care.

Так плыли безмятежные годы; приставленная к Царевнам благорассудная Кадига ревностно и неусыпно оберегала их покой.

The castle of Salobreña, as has been said, was built upon a hill on the sea-coast.

Как уже сказано, замок Салобренья стоял на прибрежной горе.

One of the exterior walls straggled down the profile of the hill, until it reached a jutting rock overhanging the sea, with a narrow sandy beach at its foot, laved by the rippling billows.

Одна стена его тянулась по горному склону до нависшего над морем утёса; узкую песчаную полосу у его подножия облизывал прибой.

A small watch-tower on this rock had been fitted up as a pavilion, with latticed windows to admit the sea-breeze.

В подзорной башне на этом утёсе была устроена беседка с решетчатыми ставнями, в которые задувал морской ветерок.

Here the princesses used to pass the sultry hours of mid-day.

Здесь царевны проводили жаркие полуденные часы.

The curious Zayda was one day seated at a window of the pavilion, as her sisters, reclining on ottomans, were taking the siesta or noontide slumber.

Однажды пытливая Заида сидела у окна беседки, а сестры её возлежали на софах и вкушали сиесту, Дневную дрёму.

Her attention was attracted to a galley which came coasting along, with measured strokes of the oar. As it drew near, she observed that it was filled with armed men.

Она вдруг заметила галеру, которую влекли вдоль берега мерные взмахи весел.

The galley anchored at the foot of the tower: a number of Moorish soldiers landed on the narrow beach, conducting several Christian prisoners.

Галера пристала под утёсом; на берег сошли мавританские воины с пленниками-христианами.

The curious Zayda awakened her sisters, and all three peeped cautiously through the close jalousies of the lattice which screened them from sight. Among the prisoners were three Spanish cavaliers, richly dressed.

Пытливая Заида разбудила сестёр, и все три невидимками прильнули к частым шторам.

They were in the flower of youth, and of noble presence; and the lofty manner in which they carried themselves, though loaded with chains and surrounded with enemies, bespoke the grandeur of their souls.

Среди узников были трое богато одетых испанских кабальеро, выделявшихся своей цветущей юностью и благородной осанкой: в цепях и среди врагов они держались надменно, как истые гранды.

The princesses gazed with intense and breathless interest.

Царевны разглядывали их затаив дыхание.

Cooped up as they had been in this castle among female attendants, seeing nothing of the male sex but black slaves, or the rude fishermen of the sea-coast, it is not to be wondered at that the appearance of three gallant cavaliers, in the pride of youth and manly beauty, should produce some commotion in their bosom.

Ведь у себя в замке кроме женской прислуги они видели только чёрных рабов или простых рыбаков, и не мудрено, что трое рыцарей во всем блеске юной красы и доблести взволновали их чувства.

“Did ever nobler being tread the earth than that cavalier in crimson?”

– Кто на свете благороднее того рыцаря в багряном? –

cried Zayda, the eldest of the sisters.

молвила Заида, старшая из сестёр. –

“See how proudly he bears himself, as though all around him were his slaves!”

Смотрите, как горделиво ступает он, будто все кругом – его рабы!

“But notice that one in green!”

– Смотрите лучше на того, в зелёном! –

exclaimed Zorayda.

воскликнула Зораида. –

“What grace!

Какая походка!

what elegance!

Какое изящество!

what spirit!”

Какая живость!

The gentle Zorahayda said nothing, but she secretly gave preference to the cavalier in blue.

Тихая Зорагаида не сказала ничего, но про себя отдала предпочтение рыцарю в синем.

The princesses remained gazing until the prisoners were out of sight; then heaving long-drawn sighs, they turned round, looked at each other for a moment, and sat down, musing and pensive, on their ottomans.

Царевны стояли у окна, пока узники не скрылись из виду; потом, протяжно вздохнув, они повернулись, глянули друг на друга, побрели к своим софам и погрузились в задумчивость.

The discreet Kadiga found them in this situation; they related what they had seen, and even the withered heart of the duenna was warmed.

Так и застала их благорассудная Кадига; они рассказали о том, что видели, и даже дряхлое сердце дуэньи было тронуто.

“Poor youths!”

– Бедняжечки! –

exclaimed she, “I’ll warrant their captivity makes many a fair and high-born lady’s heart ache in their native land!

воскликнула она. – Сколько прекрасных и знатных дам у них на родине оплакивают сейчас их участь!

Ah! my children, you have little idea of the life these cavaliers lead in their own country.

Ах, девочки, вы ведь совсем не знаете, что там за жизнь!

Such prankling at tournaments!

Такие подвиги на ристалищах!

such devotion to the ladies!

Такая преданность дамам!

such courting and serenading!”

Такие любезности и серенады!

The curiosity of Zayda was fully aroused; she was insatiable in her inquiries, and drew from the duenna the most animated pictures of the scenes of her youthful days and native land.

Любопытство Заиды разгорелось: она принялась выспрашивать, и дуэнья яркими красками расписала дни своей юности на далёкой родине.

The beautiful Zorayda bridled up, and slyly regarded herself in a mirror, when the theme turned upon the charms of the Spanish ladies; while Zorahayda suppressed a struggling sigh at the mention of moonlight serenades.

Прекрасная Зораида приосанилась и искоса поглядывала на себя в зеркало, когда речь заходила о красоте испанских дам; а Зорагаида подавила трепетный вздох при упоминанье о лунных серенадах.

Every day the curious Zayda renewed her inquiries, and every day the sage duenna repeated her stories, which were listened to with profound interest, though with frequent sighs, by her gentle auditors.

Пытливая Заида, что ни день, возобновляла расспросы, премудрая дуэнья снова и снова повторяла свои рассказы, и прекрасные слушательницы жадно внимали ей, но что-то слишком часто вздыхали.

The discreet old woman awoke at length to the mischief she might be doing.

Благорассудная старица поняла наконец, что она, кажется, немного забылась.

She had been accustomed to think of the princesses only as children; but they had imperceptibly ripened beneath her eye, and now bloomed before her three lovely damsels of the marriageable age.

Она привыкла считать царевен малыми детьми, а они неприметно вступили в пору зрелости, и вот уж перед нею были три прелестные девушки в самом опасном возрасте.

It is time, thought the duenna, to give notice to the king.

Настало время, подумала дуэнья, оповестить об этом их отца.

Mohamed the Left-handed was seated one morning on a divan in a cool hall of the Alhambra, when a slave arrived from the fortress of Salobreña, with a message from the sage Kadiga, congratulating him on the anniversary of his daughters’ birth-day.

Как-то поутру Мухаммед Левша сидел на диване в прохладном чертоге Альгамбры, и вдруг к нему явился гонец из крепости Салобренья с посланием от премудрой Кадиги: она поздравляла его с днём рождения дочерей.

The slave at the same time presented a delicate little basket decorated with flowers, within which, on a couch of vine and fig-leaves, lay a peach, an apricot, and a nectarine, with their bloom and down and dewy sweetness upon them, and all in the early stage of tempting ripeness.

К посланию прилагалась убранная цветами корзинка, в которой на виноградных и фиговых листьях лежали персик, абрикос и слива в брызгах росы, свежесорванные, едва созревшие.

The monarch was versed in the Oriental language of fruits and flowers, and rapidly divined the meaning of this emblematical offering.

Царь был сведущ в восточном языке плодов и цветов и сразу разгадал иносказательный смысл подношенья.

“So,” said he, “the critical period pointed out by the astrologers is arrived:

– Так, – сказал он, – стало быть, настало время, предуказанное звездочётами:

my daughters are at a marriageable age.

дочерям пора замуж.

What is to be done?

Как же быть?

They are shut up from the eyes of men; they are under the eyes of the discreet Kadiga,—all very good,—but still they are not under my own eye, as was prescribed by the astrologers:

Они сокрыты от мужских взоров; они под надзором благорассудной Кадиги, все это очень хорошо, – да, но теперь надо, чтоб они были у меня на глазах, как предписали звездочёты:

I must gather them under my wing, and trust to no other guardianship.”

я буду следить за ними в оба и не доверять никому.

So saying, he ordered that a tower of the Alhambra should be prepared for their reception, and departed at the head of his guards for the fortress of Salobreña, to conduct them home in person.

Сказав так, он велел подготовить покои в башне Альгамбры и самолично отбыл со стражею в Салобренью за царевнами.

About three years had elapsed since Mohamed had beheld his daughters, and he could scarcely credit his eyes at the wonderful change which that small space of time had made in their appearance.

Мухаммед почти три года не видел дочерей и едва поверил глазам своим, узрев, как поразительно они изменились за столь, казалось бы, недолгое время.

During the interval, they had passed that wondrous boundary line in female life which separates the crude, unformed, and thoughtless girl from the blooming, blushing, meditative woman.

Они переступили ту волшебную черту, за которой угловатая, нескладная и порывистая девочка становится чарующей, стыдливой и женственной.

It is like passing from the flat, bleak, uninteresting plains of La Mancha to the voluptuous valleys and swelling hills of Andalusia.

Вот так же плоские, невзрачные и однообразные степи Ламанчи вдруг сменяются пышными долинами и округлыми нагорьями Андалузии.

Zayda was tall and finely formed, with a lofty demeanor and a penetrating eye. She entered with a stately and decided step, and made a profound reverence to Mohamed, treating him more as her sovereign than her father.

Высокая, дивно сложенная, величавая и ясноглазая Заида вошла горделиво и решительно и поклонилась Мухаммеду с глубоким почтением, подобающим скорее государю, нежели отцу.

Zorayda was of the middle height, with an alluring look and swimming gait, and a sparkling beauty, heightened by the assistance of the toilette. She approached her father with a smile, kissed his hand, and saluted him with several stanzas from a popular Arabian poet, with which the monarch was delighted.

Блистающая красотою и нарядом Зораида была среднего роста, взгляд её был томный, поступь плавная; она с улыбкой приблизилась к отцу, поцеловала ему руку и приветствовала его стихами прославленного арабского поэта, отчего Мухаммед пришёл в восторг.

Zorahayda was shy and timid, smaller than her sisters, and with a beauty of that tender beseeching kind which looks for fondness and protection.

Застенчивая и робкая Зорагаида была меньше сестёр, и нежная её прелесть как бы взывала о ласке и защите.

She was little fitted to command, like her elder sister, or to dazzle like the second, but was rather formed to creep to the bosom of manly affection, to nestle within it, and be content.

Она не рождена была повелевать, как старшая сестра, или пленять, как средняя, но создана, чтоб укрыться и утихнуть на груди возлюбленного.

She drew near to her father, with a timid and almost faltering step, and would have taken his hand to kiss, but on looking up into his face, and seeing it beaming with a paternal smile, the tenderness of her nature broke forth, and she threw herself upon his neck.

Она подошла к отцу трепетным и почти неверным шагом и хотела было склониться к его руке, но заглянула ему в лицо, увидела сияющую отцовскую улыбку и в порыве нежности кинулась к нему на шею.

Mohamed the Left-handed surveyed his blooming daughters with mingled pride and perplexity, for while he exulted in their charms, he bethought himself of the prediction of the astrologers.

Мухаммед Левша смотрел на своих расцветших дочерей гордо и встревоженно: он радовался их красоте, но в голове у него крепко засело предсказанье звездочётов.

“Three daughters!

«Три дочери!

three daughters!”

три дочери! –

muttered he repeatedly to himself, “and all of a marriageable age!

бормотал он себе под нос, – и всем трем пора замуж!

Here’s tempting Hesperian fruit, that requires a dragon watch!”

Поистине за этими золотыми яблочками нужен глаз да глаз!»

He prepared for his return to Granada, by sending heralds before him, commanding every one to keep out of the road by which he was to pass, and that all doors and windows should be closed at the approach of the princesses.

Перед отъездом в Гранаду он выслал вперёд вестников с повеленьем очистить все дороги и наглухо закрыть по пути все двери и окна.

This done, he set forth, escorted by a troop of black horsemen of hideous aspect, and clad in shining armor.

Охрану несли страховидные чернокожие всадники в сверкающих латах.

The princesses rode beside the king, closely veiled, on beautiful white palfreys, with velvet caparisons, embroidered with gold, and sweeping the ground; the bits and stirrups were of gold, and the silken bridles adorned with pearls and precious stones.

Закутанные в покрывала царевны ехали рядом с отцом на стройных белых лошадях; расшитые золотом бархатные попоны достигали земли, удила и стремена были золотые, а шёлковые поводья – в перлах и самоцветах.

The palfreys were covered with little silver bells, which made the most musical tinkling as they ambled gently along.

Сбруя была увешана серебряными колокольцами, которые переливчато звенели в такт мягкой иноходи лошадей.

Woe to the unlucky wight, however, who lingered in the way when he heard the tinkling of these bells!—the guards were ordered to cut him down without mercy.

И горе тем нерасторопным, кто, услышав этот звон, замешкается на дороге, – страже велено было рубить их без пощады.

The cavalcade was drawing near to Granada, when it overtook, on the banks of the river Xenil, a small body of Moorish soldiers with a convoy of prisoners.

Неподалёку от Гранады, у берега Хениля, их поезд наткнулся на небольшой конвой с пленниками.

It was too late for the soldiers to get out of the way, so they threw themselves on their faces on the earth, ordering their captives to do the like.

Деваться было некуда, и воины побросались ничком наземь, велев пленным сделать то же.

Among the prisoners were the three identical cavaliers whom the princesses had seen from the pavilion.

Среди узников были и трое кабальеро, которых царевны видели из окна беседки.

They either did not understand, or were too haughty to obey the order, and remained standing and gazing upon the cavalcade as it approached.

То ли они не поняли приказания, то ли надменно ослушались его, но они остались на ногах как ни в чем не бывало, глядя навстречу подъезжающей кавалькаде.

The ire of the monarch was kindled at this flagrant defiance of his orders.

Мухаммед возгорелся гневом при виде столь дерзкого ослушания.

Drawing his cimeter, and pressing forward, he was about to deal a left-handed blow that might have been fatal to at least one of the gazers, when the princesses crowded round him, and implored mercy for the prisoners; even the timid Zorahayda forgot her shyness, and became eloquent in their behalf.

Он рванулся вперёд, вздыбил коня, и левая рука его уже занесла смертоносную саблю над головой одного из испанцев, но тут к нему подскакали царевны, моля пощадить пленников; даже тихая Зорагаида забыла робость и не отстала от сестёр.

Mohamed paused, with uplifted cimeter, when the captain of the guard threw himself at his feet.

Мухаммед помедлил с занесенной саблей, и к стремени его второпях подполз начальник конвоя.

“Let not your highness,” said he, “do a deed that may cause great scandal throughout the kingdom.

– О повелитель, – воскликнул он, – да удержит Аллах твою руку во избежание бедствий.

These are three brave and noble Spanish knights, who have been taken in battle, fighting like lions; they are of high birth, and may bring great ransoms.”—

Эти три доблестных испанских рыцаря были захвачены в битве, они сражались как львы; они знатного рода, за них дадут большой выкуп.

.”—“Enough!”

– Довольно! –

said the king.

сказал царь. –

“I will spare their lives, but punish their audacity — let them be taken to the Vermilion Towers, and put to hard labor.”

Я оставлю их в живых, но проучу за дерзость. Заточить их в Алые Башни и поставить на тяжёлые работы!

Mohamed was making one of his usual left-handed blunders.

Мухаммед, по обыкновению, был незадачлив.

In the tumult and agitation of this blustering scene, the veils of the three princesses had been thrown back, and the radiance of their beauty revealed; and in prolonging the parley, the king had given that beauty time to have its full effect.

Во время общей суматохи и замешательства царевны откинули покрывала и явили взорам свою красу; а пока царь судил и рядил, она успела запасть в душу.

In those days people fell in love much more suddenly than at present, as all ancient stories make manifest:

В те времена влюблялись куда внезапнее, чем нынче, как это видно из всех старинных повестей.

it is not a matter of wonder, therefore, that the hearts of the three cavaliers were completely captured; especially as gratitude was added to their admiration; it is a little singular, however, though no less certain, that each of them was enraptured with a several beauty.

Не мудрено поэтому, что сердца трёх рыцарей были сразу покорены – ведь к восхищенью их примешалась и благодарность; несколько более удивительно, хотя и несомненно, что каждый из них влюбился в кого следует.

As to the princesses, they were more than ever struck with the noble demeanor of the captives, and cherished in their breasts all that they had heard of their valor and noble lineage.

Царевны же заново восхитились достоинством пленников и не упустили ничего сказанного об их доблести и знатности.

The cavalcade resumed its march; the three princesses rode pensively along on their tinkling palfreys, now and then stealing a glance behind in search of the Christian captives, and the latter were conducted to their allotted prison in the Vermilion Towers.

Кавалькада двинулась дальше под звяканье колокольцев; царевны ехали в задумчивости, украдкой оглядываясь на отдалявшийся конвой, а христианских пленников повели к Алым Башням в назначенное им узилище.

The residence provided for the princesses was one of the most dainty that fancy could devise. It was in a tower somewhat apart from the main palace of the Alhambra, though connected with it by the wall which encircled the whole summit of the hill.

Царевнам отвели самые изысканные покои в башне поодаль от дворца, соединённой с ним стеной, которая окружала всю вершину горы.

On one side it looked into the interior of the fortress, and had, at its foot, a small garden filled with the rarest flowers. On the other side it overlooked a deep embowered ravine separating the grounds of the Alhambra from those of the Generalife.

Под окнами вовнутрь крепости был садик с диковинными цветами, а под наружными – глубокая заросшая ложбина, разделявшая угодья Альгамбры и Хенералифе.

The interior of the tower was divided into small fairy apartments, beautifully ornamented in the light Arabian style, surrounding a lofty hall, the vaulted roof of which rose almost to the summit of the tower.

Чудные маленькие покои, отделанные с мягким изяществом, располагались вокруг высокого чертога, круглый свод которого чуть ли не подпирал верхушку башни.

The walls and the ceilings of the hall were adorned with arabesque and fretwork, sparkling with gold and with brilliant pencilling.

Затейливые арабески на стенах и потолках чертога были наведены позолотой и яркой росписью.

In the centre of the marble pavement was an alabaster fountain, set round with aromatic shrubs and flowers, and throwing up a jet of water that cooled the whole edifice and had a lulling sound.

Алебастровый фонтан посреди мраморного пола, обсаженный пахучими кустарниками и душистыми цветами, метал прохладительную и благозвучную струю.

Round the hall were suspended cages of gold and silver wire, containing singing birds of the finest plumage or sweetest note.

По стенам чертога висели золотые и серебряные клетки с пышноперыми и сладкоголосыми птицами.

The princesses had been represented as always cheerful when in the castle of the Salobreña; the king had expected to see them enraptured with the Alhambra.

Из замка Салобренья неизменно доносили, что царевны веселятся и забавляются, и царь ожидал, что в Альгамбре они возликуют.

To his surprise, however, they began to pine, and grow melancholy, and dissatisfied with everything around them.

Но, к его удивленью, они заскучали, приуныли и всем были недовольны.

The flowers yielded them no fragrance, the song of the nightingale disturbed their night’s rest, and they were out of all patience with the alabaster fountain, with its eternal drop-drop and splash-splash, from morning till night and from night till morning.

Цветы не пахли, соловей мешал спать, а от фонтана с его непрестанным журчаньем и плеском не было покоя ни днём, ни ночью.

The king, who was somewhat of a testy, tyrannical disposition, took this at first in high dudgeon; but he reflected that his daughters had arrived at an age when the female mind expands and its desires augment.

Нрав у царя был крутой и вспыльчивый, и он поначалу вышел из себя, но потом рассудил, что дочери его вошли в тот возраст, когда женщины думают о многом и хотят ещё большего.

“They are no longer children,” said he to himself, “they are women grown, and require suitable objects to interest them.”

«Они уж не дети, – сказал он себе, – они взрослые женщины, их влечёт и им подобает иное».

He put in requisition, therefore, all the dressmakers, and the jewellers, and the artificers in gold and silver throughout the Zacatin of Granada, and the princesses were overwhelmed with robes of silk, and tissue, and brocade, and cashmere shawls, and necklaces of pearls and diamonds, and rings, and bracelets, and anklets, and all manner of precious things.

Он порастряс всех портных, ювелиров, золотых и серебряных дел мастеров гранадского Закатина, и на царевен посыпались шёлковые, атласные и парчовые платья, кашемировые шали, жемчужные и алмазные ожерелья, кольца, запястья, поножи и прочие всевозможные драгоценности.

All, however, was of no avail; the princesses continued pale and languid in the midst of their finery, and looked like three blighted rose-buds, drooping from one stalk.

И все понапрасну: разодетые и разубранные царевны томились и блёкли, словно три привядших розовых бутона на одном стебле. Царь не знал, что и думать.

The king was at his wits’ end. He had in general a laudable confidence in his own judgment, and never took advice.

У него был достохвальный обычай решать все по-своему и ни с кем не советоваться.

“The whims and caprices of three marriageable damsels, however, are sufficient,” said he, “to puzzle the shrewdest head.”

«Однако ж причуды и прихоти трёх девиц на выданье, – заметил он себе, – хоть кого поставят в тупик».

So for once in his life he called in the aid of counsel.

И впервые в жизни он обратился за советом.

The person to whom he applied was the experienced duenna.

За советом он обратился к многоопытной и преданной дуэнье.

“Kadiga,” said the king, “I know you to be one of the most discreet women in the whole world, as well as one of the most trustworthy; for these reasons I have always continued you about the persons of my daughters.

– Кадига, – сказал царь, – в целом свете вряд ли сыщется женщина рассудительней и надёжней тебя; недаром же я доверил тебе своих дочерей чуть не с младенчества.

Fathers cannot be too wary in whom they repose such confidence; I now wish you to find out the secret malady that is preying upon the princesses, and to devise some means of restoring them to health and cheerfulness.”

А раз отец кому-нибудь такое доверяет, значит, это человек верный; вот я и хочу теперь, чтоб ты узнала, что за тайная немощь гложет царевен, и надумала, как вернуть им здоровье и весёлость.

Kadiga promised implicit obedience.

Кадига обещала все исполнить.

In fact she knew more of the malady of the princesses than they themselves. Shutting herself up with them, however, she endeavored to insinuate herself into their confidence.

По правде говоря, про немощь царевен она знала больше их самих; и все же попыталась выведать у них ещё что-нибудь.

“My dear children, what is the reason you are so dismal and downcast in so beautiful a place, where you have everything that heart can wish?”

– Деточки мои дорогие, что это вы так печалитесь и тоскуете в таком чудном дворце, где у вас есть все, что душе угодно?

The princesses looked vacantly round the apartment, and sighed.

Царевны грустно повели глазами и ничего не ответили.

“What more, then, would you have?

– Ну так что же, чего вам ещё хочется?

Shall I get you the wonderful parrot that talks all languages, and is the delight of Granada?”

Хотите, я достану вам чудесного попугая, говорящего на всех языках: от него без ума вся Гранада?

“Odious!”

– Пакость какая! –

exclaimed the princess Zayda.

воскликнула царевна Заида. –

“A horrid, screaming bird, that chatters words without ideas:

Мерзкая, визгливая птица, которая тараторит что на язык взбредёт!

one must be without brains to tolerate such a pest.”

Вот уж правда надо быть без ума, чтоб такое выносить!

“Shall I send for a monkey from the rock of Gibraltar, to divert you with his antics?”

– Или, может, послать в Гибралтар, пусть привезут какую-нибудь смешную обезьянку?

“A monkey!

– Обезьяну?

faugh!”

Фу! –

cried Zorayda; “the detestable mimic of man.

вскричала Зораида. – Что за противные кривляки!

I hate the nauseous animal.”

Терпеть не могу этих гадких животных.

“What say you to the famous black singer Casem, from the royal harem, in Morocco?

– А хотите послушать знаменитого чёрного певца Касима из марокканского сераля?

They say he has a voice as fine as a woman’s.”

Говорят, у него дивный женский голос.

“I am terrified at the sight of these black slaves,” said the delicate Zorahayda; “besides, I have lost all relish for music.” “Ah!

– Я очень боюсь этих чёрных рабов, – сказала нежная Зорагаида, – и потом, я как-то разлюбила музыку.

my child, you would not say so,” replied the old woman, slyly, “had you heard the music I heard last evening, from the three Spanish cavaliers whom we met on our journey.

– Ах, нет, деточка, не говори так! – лукаво прищурилась старуха. – Слышала бы ты, как вчера вечером пели трое испанских кабальеро, которых мы, помните, повстречали на дороге.

But bless me, children!

Но что с вами, деточки!

what is the matter that you blush so and are in such a flutter?”

Что это вы так закраснелись и всполошились?

“Nothing, nothing, good mother; pray proceed.”

– Нет, нет, матушка, мы ничего, ты говори.

“Well; as I was passing by the Vermilion Towers last evening, I saw the three cavaliers resting after their day’s labor.

– Да… Ну так вот, шла я вчера вечером мимо Алых Башен и видела тех трёх рыцарей, они отдыхали после дневной работы.

One was playing on the guitar, so gracefully, and the others sang by turns; and they did it in such style, that the very guards seemed like statues, or men enchanted.

Один играл на гитаре, и так красиво, а другие двое по очереди пели: прекрасно у них выходило, даже стража стояла слушала как зачарованная.

Allah forgive me!

Да простит мне Аллах!

I could not help being moved at hearing the songs of my native country.

Поневоле трогают за сердце песни родных краев.

And then to see three such noble and handsome youths in chains and slavery!”

И потом – уж очень печально видеть таких благородных и красивых юношей в цепях и в рабстве.

Here the kind-hearted old woman could not restrain her tears.

И добросердечная старуха отёрла набежавшие слезы.

“Perhaps, mother, you could manage to procure us a sight of these cavaliers,” said Zayda.

– А нельзя ли устроить, матушка, чтоб и мы поглядели на этих рыцарей? – сказала Заида.

“I think,” said Zorayda, “a little music would be quite reviving.”

– Немного музыки – это так освежает, – сказала Зораида.

The timid Zorahayda said nothing, but threw her arms round the neck of Kadiga.

Стыдливая Зорагаида ничего не сказала, только обвила руками шею Кадиги.

“Mercy on me!”

– Аллах с вами! –

exclaimed the discreet old woman; “what are you talking of, my children?

воскликнула благорассудная старуха, – что это вы говорите, деточки мои!

Your father would be the death of us all if he heard of such a thing.

Если б ваш отец такое услышал, нам бы несдобровать.

To be sure, these cavaliers are evidently well-bred, and high-minded youths; but what of that?

Конечно, рыцари они благовоспитанные и ничего худого не подумают, но что из этого?

they are the enemies of our faith, and you must not even think of them but with abhorrence.”

Ведь они враги нашей веры, и самая мысль о них должна быть вам ужасна.

There is an admirable intrepidity in the female will, particularly when about the marriageable age, which is not to be deterred by dangers and prohibitions.

Если женщина – тем более в опасном возрасте – чего-нибудь захочет, то любые страхи и запреты ей нипочём.

The princesses hung round their old duenna, and coaxed, and entreated, and declared that a refusal would break their hearts.

Царевны повисли на своей старой дуэнье, улещивали её, уговаривали и уверяли, что отказ её сведёт их в могилу.

What could she do?

Что ей было делать?

She was certainly the most discreet old woman in the whole world, and one of the most faithful servants to the king; but was she to see three beautiful princesses break their hearts for the mere tinkling of a guitar?

Самая рассудительная на свете и преданная царю всей душою, могла ли она, однако, допустить, чтобы три прекрасные царевны сошли в могилу оттого, что им нельзя послушать игру на гитаре?

Besides, though she had been so long among the Moors, and changed her faith in imitation of her mistress, like a trusty follower, yet she was a Spaniard born, and had the lingerings of Christianity in her heart.

К тому же, сколько она ни прожила среди мавров, хоть и сменила веру вслед за госпожою, но все-таки была прирожденная испанка, и в сердце её теплились какие-то христианские чувства.

So she set about to contrive how the wish of the princesses might be gratified.

Вот она и постаралась ублаготворить несчастных царевен.

The Christian captives, confined in the Vermilion Towers, were under the charge of a big-whiskered, broad-shouldered renegado, called Hussein Baba, who was reputed to have a most itching palm.

Христианских пленников, томившихся в Алых Башнях, стерег дюжий усач-вероотступник по имени Гуссейн-баба, у которого, по слухам, деньги липли к ладоням.

She went to him privately, and slipping a broad piece of gold into his hand, “Hussein Baba,” said she; “my mistresses the three princesses, who are shut up in the tower, and in sad want of amusement, have heard of the musical talents of the three Spanish cavaliers, and are desirous of hearing a specimen of their skill.

Она тайком подошла к нему и прилепила к его ладони большую золотую монету. – Гуссейн-баба, – сказала она, – мои три царевны очень скучают взаперти у себя в башне; до них дошло, что три испанских кабальеро хорошо поют, и они хотели бы их послушать.

I am sure you are too kind-hearted to refuse them so innocent a gratification.”

У тебя ведь доброе сердце, ты им не откажешь в таком невинном развлечении.

“What!

– Что?

and to have my head set grinning over the gate of my own tower!

Чтоб моя голова скалилась с ворот этой вот башни?

for that would be the reward, if the king should discover it.”

А ведь так и будет, если царь об этом узнает.

“No danger of anything of the kind; the affair may be managed so that the whim of the princesses may be gratified, and their father be never the wiser.

– Совсем ему незачем об этом знать; можно устроить так, что и царевны будут довольны, и отец их ни о чем не догадается.

You know the deep ravine outside of the walls which passes immediately below the tower.

Знаешь глубокую ложбину за стенами под самой башней?

Put the three Christians to work there, and at the intervals of their labor, let them play and sing, as if for their own recreation.

Пусть себе трое христиан там работают, а между делом, для отдыха, сыграют и споют, ты им просто не запрещай.

In this way the princesses will be able to hear them from the windows of the tower, and you may be sure of their paying well for your compliance.”

Царевны услышат их из окошка, а ты внакладе не останешься.

As the good old woman concluded her harangue, she kindly pressed the rough hand of the renegado, and left within it another piece of gold.

Для пущей убедительности добрая старушка ласково пожала ручищу вероотступника, и к ней прилипла ещё одна золотая монета.

Her eloquence was irresistible.

Доводы её подействовали.

The very next day the three cavaliers were put to work in the ravine.

На другой же день троих кабальеро привели работать в ложбину.

During the noontide heat, when their fellow-laborers were sleeping in the shade, and the guard nodding drowsily at his post, they seated themselves among the herbage at the foot of the tower, and sang a Spanish roundelay to the accompaniment of the guitar.

В полуденный зной, когда товарищи их трудов спали в тени, а страж клевал носом на часах, они уселись в густой траве у подножия башни и спели под гитару испанское ронделэ.

The glen was deep, the tower was high, but their voices rose distinctly in the stillness of the summer noon.

Овраг был глубок, а башня высока; но стояла полдневная тишь, и голоса их ясно слышались наверху.

The princesses listened from their balcony, they had been taught the Spanish language by their duenna, and were moved by the tenderness of the song.

Царевны внимали с балкона; испанский язык они знали стараньями своей дуэньи, сладостная песня пришлась им по сердцу.

The discreet Kadiga, on the contrary, was terribly shocked.

Зато благорассудная Кадига была ужасно возмущена.

“Allah preserve us!”

– О Аллах! –

cried she, “they are singing a love-ditty, addressed to yourselves.

воскликнула она. – Да они поют вам любовное признанье! Какая неслыханная дерзость!

Did ever mortal hear of such audacity? I will run to the slave-master, and have them soundly bastinadoed.”

Сейчас побегу к надсмотрщику, скажу, чтоб их как следует отколотили палками.

“What!

– Как!

bastinado such gallant cavaliers, and for singing so charmingly!”

Палками – таких доблестных рыцарей, за такую чудесную песню!

The three beautiful princesses were filled with horror at the idea.

Три прекрасные царевны пришли в ужас.

With all her virtuous indignation, the good old woman was of a placable nature, and easily appeased.

Хотя добрая старушка и пылала негодованьем, но по натуре была незлобива и отходчива.

Besides, the music seemed to have a beneficial effect upon her young mistresses.

К тому же музыка явно оказывала на её питомиц целебное действие.

A rosy bloom had already come to their cheeks, and their eyes began to sparkle.

Щеки их разрозовелись, глаза заблистали.

She made no further objection, therefore, to the amorous ditty of the cavaliers.

И Кадига больше не прерывала любовные напевы рыцарей.

When it was finished, the princesses remained silent for a time; at length Zorayda took up a lute, and with a sweet, though faint and trembling voice, warbled a little Arabian air, the burden of which was, “The rose is concealed among her leaves, but she listens with delight to the song of the nightingale.”

Когда они стихли, царевны немного помолчали; потом Зораида взяла лютню и нежным, дрожащим голоском пропела арабскую песенку, смысл которой был примерно таков: «Роза укрыта меж листами, но с негою внимает пенью соловья».

From this time forward the cavaliers worked almost daily in the ravine.

С этих пор рыцари ежедневно работали в ложбине.

The considerate Hussein Baba became more and more indulgent, and daily more prone to sleep at his post.

Добрый Гуссейн-баба становился все покладистее и спал на часах все крепче.

For some time a vague intercourse was kept up by popular songs and romances, which in some measure responded to each other, and breathed the feelings of the parties.

Влюблённые обращали друг к другу народные песни и романсы, слова их перекликались и выдавали обоюдное чувство.

By degrees the princesses showed themselves at the balcony, when they could do so without being perceived by the guards.

Потом царевны стали украдкой от стражи показываться на балконе.

They conversed with the cavaliers also, by means of flowers, with the symbolical language of which they were mutually acquainted; the difficulties of their intercourse added to its charms, and strengthened the passion they had so singularly conceived; for love delights to struggle with difficulties, and thrives the most hardily on the scantiest soil.

Разговор пошёл с помощью цветов, язык которых был знаком тем и другим, а затрудненья были по-особому упоительны и лишь разжигали страсть, столь нежданно возгоревшуюся, ибо любовь радуется препонам и пышно взрастает на самой тощей почве.

The change effected in the looks and spirits of the princesses by this secret intercourse, surprised and gratified the left-handed king; but no one was more elated than the discreet Kadiga, who considered it all owing to her able management.

Увлечённые этим тайным общением, царевны совсем иначе глядели и держали себя, чем отец-левша был несказанно доволен; но больше всех ликовала и хвалила себя за предприимчивость благорассудная Кадига.

At length there was an interruption in this telegraphic correspondence:

И вдруг немые переговоры оборвались:

for several days the cavaliers ceased to make their appearance in the glen.

день проходил за днём, а рыцарей в ложбине все не было.

The princesses looked out from the tower in vain.

Тщетно Царевны выглядывали в окно.

In vain they stretched their swan-like necks from the balcony; in vain they sang like captive nightingales in their cage: nothing was to be seen of their Christian lovers; not a note responded from the groves.

Тщетно выгибали они свои лебяжьи шеи с балкона, тщетно заливались песнями» словно соловьи в клетке, – их иноверцев-возлюбленных как не бывало, и кущи не откликались на пенье.

The discreet Kadiga sallied forth in quest of intelligence, and soon returned with a face full of trouble.

Благорассудная Кадига пошла разузнавать, в чем дело, и вернулась с омрачённым лицом.

“Ah, my children!”

– Ах, деточки мои! –

cried she, “I saw what all this would come to, but you would have your way; you may now hang up your lutes on the willows.

воскликнула она. – Чуяла ведь я, чем это кончится, да вы слушать ничего не хотели; вот теперь погорюете!

The Spanish cavaliers are ransomed by their families; they are down in Granada, and preparing to return to their native country.”

Испанских кабальеро выкупили ид семьи; они в Гранаде и готовятся к отъезду на родину.

The three beautiful princesses were in despair at the tidings.

Известия эти повергли трёх прекрасных царевен в отчаяние.

Zayda was indignant at the slight put upon them, in thus being deserted without a parting word.

Заида негодовала, что их ни во что не ставят, что с ними даже не удосужились проститься.

Zorayda wrung her hands and cried, and looked in the glass, and wiped away her tears, and cried afresh.

Зораида ломала руки и рыдала, смотрела в зеркало, утирала слезы и рыдала снова.

The gentle Zorahayda leaned over the balcony and wept in silence, and her tears fell drop by drop among the flowers of the bank where the faithless cavaliers had so often been seated.

Тихая Зорагаида склонилась с балкона и молча роняла слезу за слезой вниз, на цветы у края оврага, где так часто сидели непостоянные рыцари.

The discreet Kadiga did all in her power to soothe their sorrow.

Благорассудная Кадига изо всех сил утешала их.

“Take comfort, my children,” said she, “this is nothing when you are used to it.

– Успокойтесь, деточки мои, – говорила она, – это все дело привычки.

This is the way of the world.

Так уж устроен мир.

Ah!

Ах!

when you are as old as I am, you will know how to value these men.

Вот поживёте с моё, сами поймёте, что за народ мужчины.

I’ll warrant these cavaliers have their loves among the Spanish beauties of Cordova and Seville, and will soon be serenading under their balconies, and thinking no more of the Moorish beauties in the Alhambra.

Наверняка у этих кабальеро есть свои дамы, какие-нибудь испанские красавицы в Кордове и Севилье, они скоро будут распевать серенады под их балконами и думать забудут о прекрасных мавританках из Гранады.

Take comfort, therefore, my children, and drive them from your hearts.”

Так что успокойтесь, деточки, оставьте их даже и вспоминать.

The comforting words of the discreet Kadiga only redoubled the distress of the three princesses, and for two days they continued inconsolable.

Утешные слова благорассудной Кадиги почему-то ещё умножали скорбь трёх царевен, и они прогоревали два дня напролёт.

On the morning of the third the good old woman entered their apartment, all ruffling with indignation.

На третий день утром добрая старушка вошла к ним сама не своя от возмущенья.

“Who would have believed such insolence in mortal man!”

– Какие все-таки бывают на свете бессовестные люди! –

exclaimed she, as soon as she could find words to express herself; “but I am rightly served for having connived at this deception of your worthy father.

воскликнула она, когда к ней вернулся дар речи. – И поделом мне за то, что я помогала вам обманывать вашего почтенного отца.

Never talk more to me of your Spanish cavaliers.”

Чтоб я больше не слышала про этих испанских кабальеро!

“Why, what has happened, good Kadiga?”

– Как, что случилось, милая Кадига? –

exclaimed the princesses in breathless anxiety.

кинулись к ней насмерть перепуганные царевны.

“What has happened?—

– Что случилось?

?—treason has happened!

Измена!

or, what is almost as bad, treason has been proposed; and to me, the most faithful of subjects, the trustiest of duennas!

Она хоть ещё и не случилась, но была уже мне предложена – мне, вернейшей подданной, надёжнейшей дуэнье!

Yes, my children, the Spanish cavaliers have dared to tamper with me, that I should persuade you to fly with them to Cordova, and become their wives!”

Да, дети мои, испанские кабальеро посмели упрашивать меня, чтоб я уговорила вас бежать с ними в Кордову и выйти за них замуж!

Here the excellent old woman covered her face with her hands, and gave way to a violent burst of grief and indignation.

Оскорблённая старуха уткнула лицо в ладони и разразилась слезами скорби и негодованья.

The three beautiful princesses turned pale and red, pale and red, and trembled, and looked down, and cast shy looks at each other, but said nothing.

Три прекрасные царевны бледнели и краснели, краснели и бледнели, трепетали, потупляли взоры, робко взглядывали друг на друга и не говорили ни слова.

Meantime the old woman sat rocking backward and forward in violent agitation, and now and then breaking out into exclamations,—“That ever I should live to be so insulted!—

А их старая дуэнья в безудержном горе раскачивалась взад-вперёд, восклицая: «И я дожила до такого позора!

!—I, the most faithful of servants!”

Я, самая верная служанка на свете!»

At length the eldest princess, who had most spirit and always took the lead, approached her and laying her hand upon her shoulder, “Well, mother,” said she, “supposing we were willing to fly with these Christian cavaliers — is such a thing possible?”

Наконец старшая царевна, у которой хватало духу на всех трёх и которая во всем была зачинщицей, приблизилась к ней и тронула её за плечо. – Хорошо, матушка, – сказала она, – а если б мы вдруг согласились бежать с этими испанскими рыцарями – разве это возможно?

The good old woman paused suddenly in her grief, and looking up, “Possible,” echoed she; “to be sure it is possible.

Добрая старушка на миг прервала стенанья и подняла взгляд. – Возможно ли? – отозвалась она. – Увы, ещё как возможно!

Have not the cavaliers already bribed Hussein Baba, the renegado captain of the guard, and arranged the whole plan?

Ведь рыцари успели подкупить Гуссейн-бабу, вероотступного начальника стражи, и все подготовили!

But, then, to think of deceiving your father!

Но подумайте только: обмануть отца, вашего отца, который так мне всегда доверял!

your father, who has placed such confidence in me!” Here the worthy woman gave way to a fresh burst of grief, and began again to rock backward and forward, and to wring her hands.

Совестливую Кадигу снова одолела скорбь, и она опять стала раскачиваться взад-вперёд, заламывая руки.

“But our father has never placed any confidence in us,” said the eldest princess, “but has trusted to bolts and bars, and treated us as captives.”

– Ну, нам-то отец наш никогда не доверял, – сказала старшая царевна. – Он полагался на замки и засовы, а мы жили пленницами.

“Why, that is true enough,” replied the old woman, again pausing in her grief; “he has indeed treated you most unreasonably, keeping you shut up here, to waste your bloom in a moping old tower, like roses left to wither in a flower-jar.

– Да, в этом есть своя правда, – отвечала старуха, снова опомнившись от горя, – с вами он и впрямь обошёлся очень дурно. В цвете лет вы томитесь в этой мрачной старой башне и вянете, словно розы в кувшине с затхлой водою.

But, then, to fly from your native land!”

Да, но бежать со своей родины!

“And is not the land we fly to the native land of our mother, where we shall live in freedom?

– А разве мы бежим не на родину своей матери, где нас ждёт свобода?

And shall we not each have a youthful husband in exchange for a severe old father?”

И разве не получит каждая из нас юного мужа взамен сурового старого отца?

“Why, that again is all very true; and your father, I must confess, is rather tyrannical; but what then,” relapsing into her grief, “would you leave me behind to bear the brunt of his vengeance?”

– Да, это опять-таки сущая правда; и ваш отец, признаться, незавидного нрава, но подумайте, – и она опять впала в отчаяние, – вы бежите, а я останусь на расправу?

“By no means, my good Kadiga; cannot you fly with us?”

– Да нет же, милая Кадига, ты разве не можешь бежать с нами?

“Very true, my child; and, to tell the truth, when I talked the matter over with Hussein Baba, he promised to take care of me, if I would accompany you in your flight; but then, bethink you, my children, are you willing to renounce the faith of your father?”

– А ведь и верно, дитя моё; по правде-то сказать, Гуссейн-баба даже обещал, что я не пожалею, если Убегу с вами; да, но, дети мои, неужели вы отречётесь от веры отца?

“The Christian faith was the original faith of our mother,” said the eldest princess; “I am ready to embrace it, and so, I am sure, are my sisters.”

– Наша мать выросла христианкой, – сказала старшая царевна. – Я готова принять её веру и ручаюсь за сестёр.

“Right again,” exclaimed the old woman, brightening up; “it was the original faith of your mother, and bitterly did she lament, on her death-bed, that she had renounced it.

– И опять верно, – воскликнула старуха, просветлев, – да, ваша мать выросла христианкой и на смертном ложе горько сожалела, что отреклась от своей веры.

I promised her then to take care of your souls, and I rejoice to see that they are now in a fair way to be saved.

Я ей тогда обещала, что позабочусь о ваших душах, и рада теперь, что они на пути спасенья.

Yes, my children, I too was born a Christian, and have remained a Christian in my heart, and am resolved to return to the faith.

Да, деточки мои, я тоже была крещена, осталась христианкой в сердце своём и решила вернуться к истинной вере.

I have talked on the subject with Hussein Baba, who is a Spaniard by birth, and comes from a place not far from my native town.

Я говорила об этом с Гуссейн-бабою, он родом испанец и даже почти что мой земляк.

He is equally anxious to see his own country, and to be reconciled to the Church; and the cavaliers have promised that, if we are disposed to become man and wife, on returning to our native land, they will provide for us handsomely.”

Ему тоже приспела охота повидать родные места и вернуться в лоно церкви; а рыцари обещали, что если мы станем на родине мужем и женою, то нуждаться ни в чем не будем.

In a word, it appeared that this extremely discreet and provident old woman had consulted with the cavaliers and the renegado, and had concerted the whole plan of escape.

Словом, оказалось, что эта чрезвычайно благорассудная и дальновидная старуха была в сговоре с рыцарями и вероотступником и целиком посвящена в план побега.

The eldest princess immediately assented to it; and her example, as usual, determined the conduct of her sisters.

Старшей царевне план сразу пришёлся по душе, а сестры, как обычно, были с нею заодно. Правда, младшая все-таки поколебалась:

It is true the youngest hesitated, for she was gentle and timid of soul, and there was a struggle in her bosom between filial feeling and youthful passion: the latter, however, as usual, gained the victory, and with silent tears and stifled sighs she prepared herself for flight.

она была послушливая и робкая, и дочерняя любовь боролась в её сердце с нежной страстью; но страсть в таких случаях всегда побеждает, и она с тихими слезами и подавленными вздохами принялась готовиться к побегу.

The rugged hill on which the Alhambra is built was, in old times, perforated with subterranean passages, cut through the rock, and leading from the fortress to various parts of the city, and to distant sally-ports on the banks of the Darro and the Xenil.

Утёсистая гора, на которой стоит Альгамбра, была когда-то вся пронизана подземными ходами, прорублёнными в камне и выводившими в разные концы города и на берега Дарро и Хениля.

They had been constructed at different times by the Moorish kings, as means of escape from sudden insurrections, or of secretly issuing forth on private enterprises.

В разные времена прокладывали их мавританские правители – на случай внезапных мятежей и для вылазок по своим тайным делам.

Many of them are now entirely lost, while others remain, partly choked with rubbish, and partly walled up,—monuments of the jealous precautions and warlike stratagems of the Moorish government.

Многих из них теперь и не сыщешь, другие известны и частью засыпаны щебнем, частью замурованы; они остались свидетельствами заботливой предусмотрительности и военной хитрости мавританских владык.

By one of these passages Hussein Baba had undertaken to conduct the princesses to a sally-port beyond the walls of the city, where the cavaliers were to be ready with fleet steeds, to bear the whole party over the borders.

Таким-то ходом Гуссейн-баба и собирался вывести царевен за стены города, где рыцари будут наготове с отборными скакунами, и они вмиг домчатся до границы.

The appointed night arrived; the tower of the princesses had been locked up as usual, and the Alhambra was buried in deep sleep.

Настала назначенная ночь; запоры башни царевен были проверены, и Альгамбра погрузилась в глубокий сон.

Towards midnight the discreet Kadiga listened from the balcony of a window that looked into the garden.

К полуночи благорассудная Кадига выглянула с балкона под садовым окном.

Hussein Baba, the renegado, was already below, and gave the appointed signal.

Вероотступник Гуссейн-баба ждал внизу и подал условный знак.

The duenna fastened the end of a ladder of ropes to the balcony, lowered it into the garden and descended.

Дуэнья привязала верёвочную лестницу к перилам, сбросила её другим концом в сад и спустилась.

The two eldest princesses followed her with beating hearts; but when it came to the turn of the youngest princess, Zorahayda, she hesitated and trembled.

За нею с замирающим сердцем последовали две старшие царевны, но когда настал черед Зорагаиды, её охватила дрожь нерешительности.

Several times she ventured a delicate little foot upon the ladder, and as often drew it back, while her poor little heart fluttered more and more the longer she delayed.

Она ставила свою лёгкую ножку в петлю лестницы и тотчас отдёргивала её, а девичье сердечко трепетало все сильнее.

She cast a wistful look back into the silken chamber; she had lived in it, to be sure, like a bird in a cage; but within it she was secure; who could tell what dangers might beset her, should she flutter forth into the wide world!

Тоскливо оглянулась она на убранный шелками покой: в нем она жила, как пташка в клетке, это верно, однако ж и была под защитой; кто знает, что случится, если выпорхнуть на широкий простор!

Now she bethought her of her gallant Christian lover, and her little foot was instantly upon the ladder; and anon she thought of her father, and shrank back.

Она вспоминала возлюбленного – и тянулась ножкой к лестнице, потом думала об отце – и отшатывалась.

But fruitless is the attempt to describe the conflict in the bosom of one so young and tender and loving, but so timid and so ignorant of the world.

Но каким пером описать терзания сердца столь юного, нежного и любящего – и столь робкого и неискушённого?

In vain her sisters implored, the duenna scolded, and the renegado blasphemed beneath the balcony; the gentle little Moorish maid stood doubting and wavering on the verge of elopement; tempted by the sweetness of the sin, but terrified at its perils.

Напрасно умоляли сестры, бранилась дуэнья и вероотступник богохульствовал под балконом: боязливая мавританка колебалась, как на краю пропасти, – её манила сладость дерзновенья и страшили неведомые опасности.

Every moment increased the danger of discovery.

Тем временем все могло открыться каждую минуту.

A distant tramp was heard.

Издали донёсся мерный шаг.

“The patrols are walking their rounds,” cried the renegado; “if we linger, we perish.

– Сторожевой обход! – вскричал вероотступник. – Ещё немного, и мы пропали.

Princess, descend instantly, or we leave you.”

Царевна, немедля вниз, или мы уходим.

Zorahayda was for a moment in fearful agitation; then loosening the ladder of ropes, with desperate resolution she flung it from the balcony.

Зорагаида пришла в невыносимое волнение, потом отвязала лестницу и с отчаянной решимостью скинула её в сад.

“It is decided!”

– Кончено! –

cried she; “flight is now out of my power!

крикнула она. – Я уже не могу бежать!

Allah guide and bless ye, my dear sisters!”

Сохрани вас Аллах всемогущий, милые сестры!

The two eldest princesses were shocked at the thoughts of leaving her behind, and would fain have lingered, but the patrol was advancing; the renegado was furious, and they were hurried away to the subterraneous passage.

Две старшие царевны оцепенели при мысли, что покидают сестру, но обход близился, и взбешённый вероотступник с дуэньей опрометью повлекли их к подземному ходу.

They groped their way through a fearful labyrinth, cut through the heart of the mountain, and succeeded in reaching, undiscovered, an iron gate that opened outside of the walls.

Они на ощупь пробрались жутким лабиринтом сквозь недра горы и благополучно достигли железных ворот за пределами города.

The Spanish cavaliers were waiting to receive them, disguised as Moorish soldiers of the guard, commanded by the renegado.

Здесь их дожидались рыцари, переодетые отрядными стражниками Гуссейн-бабы.

The lover of Zorahayda was frantic when he learned that she had refused to leave the tower; but there was no time to waste in lamentations.

Возлюбленный Зорагаиды обезумел от горя, услышав, что она осталась в башне; но мешкать не приходилось.

The two princesses were placed behind their lovers, the discreet Kadiga mounted behind the renegado, and they all set off at a round pace in the direction of the Pass of Lope, which leads through the mountains towards Cordova.

Царевны сели позади своих рыцарей, благорассудная Кадига примостилась за вероотступником, и они размашистой рысью помчались на Кордову, к перевалу Лопе.

They had not proceeded far when they heard the noise of drums and trumpets from the battlements of the Alhambra.

Вскоре со стен Альгамбры донёсся перестук барабанов и клики труб.

“Our flight is discovered!”

– Побег обнаружен! –

said the renegado.

крикнул вероотступник.

“We have fleet steeds, the night is dark, and we may distance all pursuit,” replied the cavaliers.

– Скакуны у нас быстрые, ночь непроглядная, мы уйдём от любой погони, – отвечали рыцари.

They put spurs to their horses, and scoured across the Vega.

Они дали шпоры, и скоро Вега осталась позади.

They attained the foot of the mountain of Elvira, which stretches like a promontory into the plain.

Возле Эльвириной горы, отрогом выступающей на равнину, вероотступник придержал коня и вслушался.

The renegado paused and listened. “As yet,” said he, “there is no one on our traces, we shall make good our escape to the mountains.”

– Пока что, – сказал он, – за нами никого нет, и мы уже почти в горах.

While he spoke, a light blaze sprang up on the top of the watch-tower of the Alhambra.

Не успел он договорить, как сторожевая башня Альгамбры сверкнула ярким пламенем.

“Confusion!”

– Беда! –

cried the renegado, “that bale fire will put all the guards of the passes on the alert.

крикнул вероотступник. – Этот сигнальный огонь взбудоражит все заставы на перевалах.

Away!

Скорей!

away!

Скорей!

Spur like mad,—there is no time to be lost.”

Во весь опор – счёт пошёл на миги!

Away they dashed — the clattering of their horses’ hoofs echoed from rock to rock, as they swept along the road that skirts the rocky mountain of Elvira.

Они помчались по дороге, огибавшей кремнистую Эльвирину гору, и бешеный стук копыт перекатывался дробным эхом от скалы к скале.

As they galloped on, the bale fire of the Alhambra was answered in every direction; light after light blazed on the Atalayas, or watch-towers of the mountains.

На скаку они видели, как в ответ на сигнальный огонь Альгамбры факелами зажигались atalayas – подзорные башни в горах.

“Forward!

– Вперёд!

forward!”

Вперёд! –

cried the renegado, with many an oath, “to the bridge,—to the bridge, before the alarm has reached there!”

кричал вероотступник и сыпал проклятьями. – К мосту! К мосту, пока там ещё не всполошились!

They doubled the promontory of the mountains, and arrived in sight of the famous Bridge of Pinos, that crosses a rushing stream often dyed with Christian and Moslem blood.

Они вынеслись из-за отрога к знаменитому мосту Дос Пинос, нависшему над яростным потоком, нередко багровым от христианской и мусульманской крови. И замерли:

To their confusion, the tower on the bridge blazed with lights and glittered with armed men.

башня у моста была в огнях, отблескивали латы и копья стражи.

The renegado pulled up his steed, rose in his stirrups and looked about him for a moment; then beckoning to the cavaliers, he struck off from the road, skirted the river for some distance, and dashed into its waters.

Вероотступник вздыбил коня, поднялся в стременах и огляделся; затем сделал знак рыцарям, свернул вниз с дороги, проскакал вдоль реки и ринулся в воду.

The cavaliers called upon the princesses to cling to them, and did the same.

Рыцари крикнули царевнам, чтоб те держались покрепче, и последовали за ним.

They were borne for some distance down the rapid current, the surges roared round them, but the beautiful princesses clung to their Christian knights, and never uttered a complaint.

Их подхватило потоком; кругом кипели волны, но прекрасные царевны прильнули к своим рыцарям и ни разу даже не вскрикнули.

The cavaliers attained the opposite bank in safety, and were conducted by the renegado, by rude and unfrequented paths and wild barrancos, through the heart of the mountains, so as to avoid all the regular passes.

Рыцари счастливо переправились, и вероотступник повёл их сквозь горы в обход проезжих дорог глухими, тайными тропами и дикими ущельями.

In a word, they succeeded in reaching the ancient city of Cordova; where their restoration to their country and friends was celebrated with great rejoicings, for they were of the noblest families.

Короче сказать, они наконец добрались до древнего града Кордовы; возвращение рыцарей на родину, в объятия друзей, отпраздновали с превеликой пышностью, подобающей столь знатным кабальеро.

The beautiful princesses were forthwith received into the bosom of the Church, and, after being in all due form made regular Christians, were rendered happy wives.

Прекрасные царевны были немедля приняты в лоно церкви и, сделавшись по всей форме христианками, с богом пошли под венец.

In our hurry to make good the escape of the princesses across the river, and up the mountains, we forgot to mention the fate of the discreet Kadiga.

Торопясь спасти царевен из клокочущего потока и переправить их через горы, мы совсем позабыли про благорассудную Кадигу.

She had clung like a cat to Hussein Baba in the scamper across the Vega, screaming at every bound, and drawing many an oath from the whiskered renegado; but when he prepared to plunge his steed into the river, her terror knew no bounds.

Ещё во время скачки через Вегу она, как кошка, вцепилась в Гуссейн-бабу и визжала на каждой рытвине, так что усач-вероотступник ругался без продыху; а когда он направил коня в реку, Кадига завопила нечеловеческим голосом.

“Grasp me not so tightly,” cried Hussein Baba; “hold on by my belt and fear nothing.”

«Перестань цепляться за меня! – крикнул Гуссейн-баба. – Держись за мой пояс и ничего не бойся».

She held firmly with both hands by the leathern belt that girded the broad-backed renegado; but when he halted with the cavaliers to take breath on the mountain summit, the duenna was no longer to be seen.

Она обеими руками схватилась за ремень у широких чресел вероотступника; но когда он остановился передохнуть с рыцарями на вершине горы, дуэньи у него за спиной не было.

“What has become of Kadiga?”

– А где же Кадига? –

cried the princesses in alarm.

закричали встревоженные царевны.

“Allah alone knows!”

– Аллах один это ведает, – отвечал вероотступник. –

replied the renegado; “my belt came loose when in the midst of the river, and Kadiga was swept with it down the stream.

Пояс мой разошёлся посреди реки, и Кадигу снесло потоком.

The will of Allah be done!

Да будет воля Аллаха!

but it was an embroidered belt, and of great price.”

А ремень-то был с отделкою и стоил хороших денег.

There was no time to waste in idle regrets; yet bitterly did the princesses bewail the loss of their discreet counsellor.

Сетовать не было ни толку, ни времени; но царевны все же горько оплакали утрату своей рассудительной советчицы.

That excellent old woman, however, did not lose more than half of her nine lives in the water:

Однако эту достопочтенную старуху, словно кошку, могла донять разве девятая смерть, а в реке дело не дошло и до пятой:

a fisherman, who was drawing his nets some distance down the stream, brought her to land, and was not a little astonished at his miraculous draught.

рыбак, закинувший сеть ниже по течению, вытянул её на берег и был немало удивлен своим диковинным уловом.

What further became of the discreet Kadiga, the legend does not mention; certain it is that she evinced her discretion in never venturing within the reach of Mohamed the Left-handed.

Что дальше сталось с благорассудною Кадигой, об этом легенда умалчивает; понятно только, что рассудительность ей не изменила, раз она не попалась на глаза Мухаммеду Левше.

Almost as little is known of the conduct of that sagacious monarch when he discovered the escape of his daughters, and the deceit practised upon him by the most faithful of servants.

Почти столько же мало известно и о том, как этот предусмотрительный государь повёл себя, обнаружив, что дочери его сбежали, а самая верная на свете служанка подвела.

It was the only instance in which he had called in the aid of counsel, and he was never afterwards known to be guilty of a similar weakness.

Единственный раз в жизни он обратился за советом, и уж больше такого за ним не водилось.

He took good care, however, to guard his remaining daughter, who had no disposition to elope; it is thought, indeed, that she secretly repented having remained behind:

Он, конечно, удвоил охрану младшей дочери, которая бежать не собиралась; полагают, однако, что втайне она сожалела о своей нерешительности:

now and then she was seen leaning on the battlements of the tower, and looking mournfully towards the mountains in the direction of Cordova, and sometimes the notes of her lute were heard accompanying plaintive ditties, in which she was said to lament the loss of her sisters and her lover, and to bewail her solitary life.

иногда видели, как она стояла у зубцов башни и скорбно глядела на горы, в сторону Кордовы, а порою слышали её лютню и грустный голосок; говорят, она оплакивала в песнях разлуку с сёстрами и возлюбленным и свою Унылую жизнь.

She died young, and, according to popular rumor, was buried in a vault beneath the tower, and her untimely fate has given rise to more than one traditionary fable.

Умерла она рано и, по слухам, была погребена в подвале башни; её печальная судьба породила не одну живучую легенду.

The following legend, which seems in some measure to spring out of the foregoing story, is too closely connected with high historic names to be entirely doubted.

Легенда нижеследующая, возникшая отчасти благодаря предыдущей, настолько тесно связана с именами памятных исторических особ, что сомневаться в её правдивости просто незачем.

The count’s daughter, and some of her young companions, to whom it was read in one of the evening tertulias, thought certain parts of it had much appearance of reality; and Dolores, who was much more versed than they in the improbable truths of the Alhambra, believed every word of it.

Дочь графа и её подружки, которым она была прочитана как-то вечером, согласились, что многое здесь очень похоже на правду; а Долорес, куда ближе их знакомая с подлинными чудесами Альгамбры, поверила в ней каждому слову.

LEGEND OF THE ROSE OF THE ALHAMBRA

Легенда о розе Альгамбры

For some time after the surrender of Granada by the Moors, that delightful city was a frequent and favorite residence of the Spanish sovereigns, until they were frightened away by successive shocks of earthquakes, which toppled down various houses, and made the old Moslem towers rock to their foundation.

Первое время после покорения Гранады испанские государи часто наведывались в этот дивный город, но потом их отпугнула череда землетрясений, которые обрушили много домов и расшатали до основанья старинные мавританские башни.

Many, many years then rolled away, during which Granada was rarely honored by a royal guest.

Миновало много-много лет, а короли в Гранаде почти не бывали.

The palaces of the nobility remained silent and shut up; and the Alhambra, like a slighted beauty, sat in mournful desolation among her neglected gardens.

Дворцы знатных особ стояли безмолвные и заколоченные, и Альгамбра, словно покинутая красавица, одиноко печалилась средь заглохших садов.

The tower of the Infantas, once the residence of the three beautiful Moorish princesses, partook of the general desolation; the spider spun her web athwart the gilded vault, and bats and owls nestled in those chambers that had been graced by the presence of Zayda, Zorayda, and Zorahayda.

Башня Де Лас Инфантас, когда-то обитель трёх прекрасных мавританских царевен, тоже пребывала в запустении; пауки наискось заткали её золочёный свод, нетопыри и совы ютились в покоях Заиды, Зораиды и Зорагаиды.

The neglect of this tower may have been partly owing to some superstitious notions of the neighbors.

Эта башня была в особом небрежении из-за суеверных страхов жителей Альгамбры.

It was rumored that the spirit of the youthful Zorahayda, who had perished in that tower, was often seen by moonlight seated beside the fountain in the hall, or moaning about the battlements, and that the notes of her silver lute would be heard at midnight by wayfarers passing along the glen.

Рассказывали, что тень юной Зорагаиды, сгинувшей в этой башне, лунными ночами часто сидит в чертоге у фонтана или бродит меж зубцами башни и что в полночь из ложбины слышна её серебряная лютня.

At length the city of Granada was once more welcomed by the royal presence.

Наконец Гранада снова удостоилась королевского посещения.

All the world knows that Philip V. was the first Bourbon that swayed the Spanish sceptre.

Известно всему свету, что Филипп V был первым Бурбоном, воцарившимся в Испании.

All the world knows that he married, in second nuptials, Elizabetta or Isabella (for they are the same), the beautiful princess of Parma; and all the world knows that by this chain of contingencies a French prince and an Italian princess were seated together on the Spanish throne.

И всему свету известно, что он женился вторым браком на Елизавете, иначе говоря, Изабелле, прекрасной княжне пармской; таким образом на испанском престоле оказались французский принц и итальянская княжна.

For a visit of this illustrious pair, the Alhambra was repaired and fitted up with all possible expedition.

К визиту этой блистательной четы Альгамбра со всею поспешностью прибралась и приукрасилась.

The arrival of the court changed the whole aspect of the lately deserted palace.

Прибытие гостей преобразило весь облик заброшенного дворца.

The clangor of drum and trumpet, the tramp of steed about the avenues and outer court, the glitter of arms and display of banners about barbican and battlement, recalled the ancient and warlike glories of the fortress.

Барабанный бой и пенье труб, конский топот в подъездных аллеях и наружном дворе, блеск доспехов, знамена у барбакана и между зубцами – все как бы напоминало о древней боевой славе крепости.

A softer spirit, however, reigned within the royal palace.

В королевском дворце, однако, воинственным духом и не пахло.

There was the rustling of robes and the cautious tread and murmuring voice of reverential courtiers about the antechambers; a loitering of pages and maids of honor about the gardens, and the sound of music stealing from open casements.

Здесь шелестели платья, в передних слышались мягкая поступь и осторожные голоса почтительных Придворных, по садам разгуливали пажи и фрейлины, и из открытых окон лилась музыка.

Among those who attended in the train of the monarchs was a favorite page of the queen, named Ruyz de Alarcon.

В свите приближенных состоял некий Руис де Аларкон, любимый паж королевы.

To say that he was a favorite page of the queen was at once to speak his eulogium, for every one in the suite of the stately Elizabetta was chosen for grace, and beauty, and accomplishments.

Сказав так, мы дали емy наилучшую рекомендацию, ибо в окружении прекрасной Елизаветы все, как один, блистали красотою, изяществом и дарованиями.

He was just turned of eighteen, light and lithe of form, and graceful as a young Antinous.

Ему едва исполнилось восемнадцать, и он был стройный, гибкий и прелестный, как юный Антиной.

To the queen he was all deference and respect, yet he was at heart a roguish stripling, petted and spoiled by the ladies about the court, and experienced in the ways of women far beyond his years.

Королева видела на лице его только почтение и восторг, а на самом деле это был сущий повеса, заласканный и избалованный придворными дамами и не по возрасту искушённый в амурных делах.

This loitering page was one morning rambling about the groves of the Generalife, which overlook the grounds of the Alhambra.

Однажды утром этот бездельник паж слонялся по рощам Хенералифе над угодьями Альгамбры.

He had taken with him for his amusement a favorite ger-falcon of the queen.

Забавы ради он прихватил с собой любимого кречета королевы.

In the course of his rambles, seeing a bird rising from a thicket, he unhooded the hawk and let him fly.

Увидев, что из куста выпорхнула птица, он сдёрнул клобучок с головы пернатого ловчего и подбросил его в воздух.

The falcon towered high in the air, made a swoop at his quarry, but missing it, soared away, regardless of the calls of the page.

Кречет круто взмыл, камнем упал на жертву, промахнулся и понёсся прочь, не внемля зову пажа.

The latter followed the truant bird with his eye, in its capricious flight, until he saw it alight upon the battlements of a remote and lonely tower, in the outer wall of the Alhambra, built on the edge of a ravine that separated the royal fortress from the grounds of the Generalife.

Тот проследил взглядом прихотливый полет беглеца и заметил, что кречет уселся на зубце крепостной башни Альгамбры, отдаленной от прочих и стоящей у края ложбины между королевским обиталищем и Хенералифе.

It was in fact the “Tower of the Princesses.”

Эта была Башня Царевен.

The page descended into the ravine and approached the tower, but it had no entrance from the glen, and its lofty height rendered any attempt to scale it fruitless.

Паж спустился в ложбину и подошёл к башне, но оттуда в неё входа не было, а взобраться на такую высоту не стоило и пробовать.

Seeking one of the gates of the fortress, therefore, he made a wide circuit to that side of the tower facing within the walls.

Чтоб зайти с тылу, пришлось дать большой крюк через ближние крепостные ворота.

A small garden, enclosed by a trellis-work of reeds overhung with myrtle, lay before the tower.

Перед башней был садик в камышовой ограде, осенённой миртом.

Opening a wicket, the page passed between beds of flowers and thickets of roses to the door.

Отворив калитку, паж пробрался к Дверям между цветочными клумбами и кущами роз.

It was closed and bolted. A crevice in the door gave him a peep into the interior. There was a small Moorish hall with fretted walls, light marble columns, and an alabaster fountain surrounded with flowers.

Дверь была на запоре; он приложился глазом к щели и Увидел мавританский чертог с узорными стенами, стройными мраморными колоннами и алебастровым Фонтаном, обсаженным цветами.

In the centre hung a gilt cage containing a singing-bird; beneath it, on a chair, lay a tortoise-shell cat among reels of silk and other articles of female labor, and a guitar decorated with ribbons leaned against the fountain.

Посредине висела золочёная клетка с певчей птицей; под нею, в кресле, среди мотков шелка и другого женского рукоделия, возлежала пёстрая кошка; и перевитая лентами гитара была прислонена к ограде фонтана.

Ruyz de Alarcon was struck with these traces of female taste and elegance in a lonely, and, as he had supposed, deserted tower.

Руис де Аларкон подивился этим милым следам женского присутствия в уединенной и, как он полагал, заброшенной башне.

They reminded him of the tales of enchanted halls current in the Alhambra; and the tortoise-shell cat might be some spell-bound princess.

Ему припомнились рассказы об очарованных чертогах Альгамбры: пёстрая кошка, может статься, была заколдованной царевной.

He knocked gently at the door.

Он негромко постучал.

A beautiful face peeped out from a little window above, but was instantly withdrawn.

В оконце наверху мельком показалось пленительное личико.

He waited, expecting that the door would be opened, but he waited in vain; no footstep was to be heard within — all was silent.

Он ожидал, что дверь тотчас отопрут, но напрасно: изнутри не было слышно ни шагов, ни иных звуков.

Had his senses deceived him, or was this beautiful apparition the fairy of the tower?

То ли это ему привиделось, то ли в башне обитает сказочная фея?

He knocked again, and more loudly.

Он постучал громче.

After a little while the beaming face once more peeped forth; it was that of a blooming damsel of fifteen.

Немного погодя ясное личико выглянуло снова, и глазам его предстала очаровательная девушка лет пятнадцати.

The page immediately doffed his plumed bonnet, and entreated in the most courteous accents to be permitted to ascend the tower in pursuit of his falcon.

Паж тут же сорвал с головы оперённый берет и с отменной учтивостью попросил позволенья взойти на башню за беглым кречетом.

“I dare not open the door, Señor,” replied the little damsel, blushing, “my aunt has forbidden it.”

– Я не могу вам отворить, сеньор, – отвечала, краснея, юная девица, – тётя мне запретила.

“I do beseech you, fair maid — it is the favorite falcon of the queen: I dare not return to the palace without it.”

– Но я вас умоляю, красотка, – это любимый кречет королевы, и мне никак нельзя без него вернуться ко двору.

“Are you then one of the cavaliers of the court?”

– А вы, значит, из придворных?

“I am, fair maid; but I shall lose the queen’s favor and my place, if I lose this hawk.”

– Из них, красотка; но и место своё, и милость королевы – я все потеряю, если пропадёт этот кречет.

“Santa Maria!

– Санта Мария!

It is against you cavaliers of the court my aunt has charged me especially to bar the door.”

А тётя мне как раз велела ни за что на свете не впускать никаких придворных кавалеров.

“Against wicked cavaliers, doubtless, but I am none of these, but a simple, harmless page, who will be ruined and undone if you deny me this small request.”

– Разные есть кавалеры при дворе; но я-то – простой, ни в чем не повинный паж, и я пропал и погиб, если вы откажете мне в этой небольшой просьбе.

The heart of the little damsel was touched by the distress of the page.

Несчастье пажа тронуло девичье сердце.

It was a thousand pities he should be ruined for the want of so trifling a boon.

В самом деле, как будет жаль, если он пропадёт из-за таких пустяков.

Surely too he could not be one of those dangerous beings whom her aunt had described as a species of cannibal, ever on the prowl to make prey of thoughtless damsels; he was gentle and modest, and stood so entreatingly with cap in hand, and looked so charming.

И он, конечно, не из тех злодеев, которые, судя по тетиным описаниям, настоящие людоеды и рыщут кругом в поисках беспечных девушек; он скромный и вежливый, так просительно стоит с шапочкой в руке и такой миловидный.

The sly page saw that the garrison began to waver, and redoubled his entreaties in such moving terms that it was not in the nature of mortal maiden to deny him; so the blushing little warden of the tower descended, and opened the door with a trembling hand, and if the page had been charmed by a mere glimpse of her countenance from the window, he was ravished by the full-length portrait now revealed to him.

Хитрый паж увидел, что гарнизон дрогнул, и взмолился вдвое пламеннее: тут уж не устояла бы ни одна земная дева. Закрасневшаяся привратница башни сошла вниз и трепетной рукой отпёрла дверь; и если паж был очарован одним её личиком в оконце, то, увидев её теперь целиком, замер от восхищения.

Her Andalusian bodice and trim basquiña set off the round but delicate symmetry of her form, which was as yet scarce verging into womanhood.

Вышитый андалузский корсет и нарядная баскинья облегали нежные округлости её ещё девической фигуры.

Her glossy hair was parted on her forehead with scrupulous exactness, and decorated with a fresh plucked rose, according to the universal custom of the country.

Глянцевито-чёрные волосы были строго посредине разделены пробором и украшены, как всюду в Испании, свежесорванной розой.

It is true her complexion was tinged by the ardor of a southern sun, but it served to give richness to the mantling bloom of her cheek, and to heighten the lustre of her melting eyes.

Знойное солнце слегка осмуглило её лицо, но тем ярче пылал на нем румянец и яснее сияли влажные глаза.

Ruyz de Alarcon beheld all this with a single glance, for it became him not to tarry; he merely murmured his acknowledgments, and then bounded lightly up the spiral staircase in quest of his falcon.

Руис де Аларкон все это приметил с одного взгляда, ибо медлить ему было не должно; он лишь второпях поблагодарил и легко взбежал по винтовой лестнице наверх за своим кречетом.

He soon returned with the truant bird upon his fist.

Вскоре он возвратился с пойманным беглецом на руке.

The damsel, in the mean time, had seated herself by the fountain in the hall, and was winding silk; but in her agitation she let fall the reel upon the pavement.

Тем временем девушка села в кресло у фонтана и принялась мотать шёлк, но от волненья обронила моток на пол.

The page sprang and picked it up, then dropping gracefully on one knee, presented it to her; but, seizing the hand extended to receive it, imprinted on it a kiss more fervent and devout than he had ever imprinted on the fair hand of his sovereign.

Паж подскочил, поднял его и, опустившись на одно колено, подал ей; протянутую за мотком ручку он поцеловал столь пылко и самозабвенно, как никогда не целовал прекрасную руку своей государыни.

“Ave Maria, Señor!”

– С нами крёстная сила, сеньор! –

exclaimed the damsel, blushing still deeper with confusion and surprise, for never before had she received such a salutation.

воскликнула девушка, покраснев до корней волос от изумленья и замешательства: таких знаков внимания ей в жизни не оказывали.

The modest page made a thousand apologies, assuring her it was the way at court of expressing the most profound homage and respect.

Смиренный паж рассыпался в извиненьях, уверяя, что при дворе просто принято выражать так почтенье и преданность.

Her anger, if anger she felt, was easily pacified, but her agitation and embarrassment continued, and she sat blushing deeper and deeper, with her eyes cast down upon her work, entangling the silk which she attempted to wind.

Её недовольство, если это было недовольство, легко улеглось, но смущенье и растерянность остались; и она краснела гуще и гуще, потупив глаза и вконец запутав шёлк, который все пыталась мотать.

The cunning page saw the confusion in the opposite camp, and would fain have profited by it, but the fine speeches he would have uttered died upon his lips; his attempts at gallantry were awkward and ineffectual; and to his surprise, the adroit page, who had figured with such grace and effrontery among the most knowing and experienced ladies of the court, found himself awed and abashed in the presence of a simple damsel of fifteen.

Коварный паж заметил смятенье в противном лагере и не замедлил бы им воспользоваться; но пышные речи замирали у него на устах, любезности выходили неуклюжие и неуместные, и повеса, который не моргнув глазом пленял самых взыскательных и многоопытных придворных дам, к собственному изумленью робел и терялся перед пятнадцатилетней простушкой.

In fact, the artless maiden, in her own modesty and innocence, had guardians more effectual than the bolts and bars prescribed by her vigilant aunt.

В самом деле, скромность и невинность бесхитростной девы оберегали её добродетель куда надёжнее, чем тёткины замки и засовы.

Still, where is the female bosom proof against the first whisperings of love?

Но где то женское сердце, которое устоит перед откровением любви?

The little damsel, with all her artlessness, instinctively comprehended all that the faltering tongue of the page failed to express, and her heart was fluttered at beholding, for the first time, a lover at her feet — and such a lover!

И как ни была простодушна юная андалузянка, ей было внятно все, на чем заплетался язык пажа, и сердце её трепетало при виде первого склонённого к её ногам воздыхателя – и какого воздыхателя!

The diffidence of the page, though genuine, was short-lived, and he was recovering his usual ease and confidence, when a shrill voice was heard at a distance.

Паж оробел хоть и непритворно, но ненадолго, и к нему уже возвращалась обычная развязная непринуждённость, как вдруг вдали послышался сварливый голос.

“My aunt is returning from mass!”

– Это моя тётя вернулась от обедни! –

cried the damsel in affright:

вскрикнула испуганная девица. –

“I pray you, Señor, depart.”

Уходите, сеньор, прошу вас.

“Not until you grant me that rose from your hair as a remembrance.”

– Не прежде, чем получу от вас эту розу в память о нашей встрече.

She hastily untwisted the rose from her raven locks.

Она поспешно выпутала розу из чёрных, как вороново крыло, волос.

“Take it,” cried she, agitated and blushing, “but pray begone.”

– Возьмите, – воскликнула она, раскрасневшись и чуть дыша, – только идите, идите скорее!

The page took the rose, and at the same time covered with kisses the fair hand that gave it.

Паж принял розу из прелестной ручки, покрыв её поцелуями.

Then, placing the flower in his bonnet, and taking the falcon upon his fist, he bounded off through the garden, bearing away with him the heart of the gentle Jacinta.

С розой на берете, он подхватил кречета на руку и в три прыжка промчался через сад, унося с собою сердце нежной Хасинты.

When the vigilant aunt arrived at the tower, she remarked the agitation of her niece, and an air of confusion in the hall; but a word of explanation sufficed.

Когда всевидящая тетка зашла в башню, она сразу заметила, что племянница взволнована, а рукоделие разбросано, однако все тут же объяснилось:

“A ger-falcon had pursued his prey into the hall.”

– Кречет залетел в чертог в погоне за добычей.

“Mercy on us!

– Господи помилуй!

to think of a falcon flying into the tower.

Не хватало, чтоб сюда ещё кречеты залетали!

Did ever one hear of so saucy a hawk?

Ах ты, какой бесстыжий разбойник!

Why, the very bird in the cage is not safe!”

За пташку в клетке – и за ту покоя нет!

The vigilant Fredegonda was one of the most wary of ancient spinsters.

Неусыпная Фредегонда была самая оглашённая старая дева.

She had a becoming terror and distrust of what she denominated “the opposite sex,” which had gradually increased through a long life of celibacy.

Она, как водится, больше всего на свете боялась тех, кого называла «противным полом», и не доверяла им ни на грош, а многолетнее целомудрие довело её боязнь и недоверие до белого накала.

Not that the good lady had ever suffered from their wiles, nature having set up a safeguard in her face that forbade all trespass upon her premises; but ladies who have least cause to fear for themselves are most ready to keep a watch over their more tempting neighbors.

Не то чтобы эта добрая женщина испытала когда-нибудь на себе мужское коварство: природа поставила её лицо надёжным заслоном всему остальному; но женщины, которым незачем беспокоиться за себя, тем паче пекутся о целости лакомого достояния ближних.

The niece was an orphan of an officer who had fallen in the wars.

Отец её сиротки-племянницы был офицером и погиб на войне.

She had been educated in a convent, and had recently been transferred from her sacred asylum to the immediate guardianship of her aunt, under whose overshadowing care she vegetated in obscurity, like an opening rose blooming beneath a brier.

Она выросла в монастыре и лишь недавно поступила из святой обители в ведение своей тетки, под неусыпным надзором которой расцвела в безвестности, как роза, распустившаяся под сенью шиповника.

Nor indeed is this comparison entirely accidental; for, to tell the truth, her fresh and dawning beauty had caught the public eye, even in her seclusion, and, with that poetical turn common to the people of Andalusia, the peasantry of the neighborhood had given her the appellation of “the Rose of the Alhambra.”

Сравнение наше не совсем случайно: её свежая утренняя красота не укрылась-таки от посторонних взоров, и соседи с поэтическим чутьём андалузских простолюдинов окрестили её «Розой Альгамбры».

The wary aunt continued to keep a faithful watch over her tempting little niece as long as the court continued at Granada, and flattered herself that her vigilance had been successful.

Все то время, пока королевский двор пребывал в Гранаде, рачительная тетка на совесть стерегла свою чересчур миловидную племянницу и горделиво полагала, что уследила за нею.

It is true the good lady was now and then discomposed by the tinkling of guitars and chanting of love-ditties from the moonlit groves beneath the tower; but she would exhort her niece to shut her ears against such idle minstrelsy, assuring her that it was one of the arts of the opposite sex, by which simple maids were often lured to their undoing.

Правда, добрую женщину иногда тревожили ночной звон гитары и любовные куплеты, при лунном свете доносившиеся откуда-то из зарослей под башней, но она призвала свою племянницу замкнуть слух и не внимать этой праздной музыке, ибо противный пол выдумал её на пагубу бедным девушкам.

Alas!

Увы!

what chance with a simple maid has a dry lecture against a moonlight serenade?

Разве такие пресные назиданья уберегут бедную девушку от серенады при лунном свете?

At length King Philip cut short his sojourn at Granada, and suddenly departed with all his train.

Наконец король Филипп пресёк свои гранадские досуги и внезапно отбыл со всею свитой.

The vigilant Fredegonda watched the royal pageant as it issued forth from the Gate of Justice, and descended the great avenue leading to the city.

Неусыпная Фредегонда собственными глазами проследила, как королевский кортеж выехал из Врат Правосудия и отправился к городу главной аллеей.

When the last banner disappeared from her sight, she returned exulting to her tower, for all her cares were over.

Когда с глаз её скрылось последнее знамя, она облегчённо вздохнула и побрела к башне: настал конец её заботам.

To her surprise, a light Arabian steed pawed the ground at the wicket-gate of the garden;—to her horror, she saw through the thickets of roses a youth in gayly embroidered dress, at the feet of her niece. At the sound of her footsteps he gave a tender adieu, bounded lightly over the barrier of reeds and myrtles, sprang upon his horse, and was out of sight in an instant.

Но, к её удивлению, возле садовой калитки бил землю копытом стройный арабский жеребец, и, к ужасу своему, она увидела за кущами роз юношу в расшитом наряде у ног племянницы; заслышав её шаги, он нежно попрощался, легко перепрыгнул через ограду из камыша и мирта, вскочил на коня – и словно его тут и не бывало.

The tender Jacinta, in the agony of her grief, lost all thought of her aunt’s displeasure.

Нежная Хасинта, изнемогая от горя, и думать забыла о тёткином гневе.

Throwing herself into her arms, she broke forth into sobs and tears.

Она кинулась к ней на грудь и заплакала навзрыд.

“Ay de mi!” cried she; “he’s gone!—

– Ay de mi! – всхлипывала она. –

!—he’s gone!—

Он уехал!

!—he’s gone!

Уехал! Уехал!

and I shall never see him more!”

Я больше его никогда не увижу!

“Gone!—

– Уехал?

!—who is gone?—

Кто уехал?

?—what youth is that I saw at your feet?”

Что это за юноша стоял сейчас перед тобой на коленях?

“A queen’s page, aunt, who came to bid me farewell.”

– Паж королевы, тётя, он заезжал проститься со мной.

“A queen’s page, child!”

– Паж королевы! –

echoed the vigilant Fredegonda, faintly, “and when did you become acquainted with the queen’s page?”

слабым эхом отозвалась неусыпная Фредегонда. – Дитя моё, когда же ты познакомилась с пажом королевы?

“The morning that the ger-falcon came into the tower.

– В то утро, когда в башню залетел кречет.

It was the queen’s ger-falcon, and he came in pursuit of it.”

Это был кречет королевы, и он пришёл за ним.

“Ah silly, silly girl!

– Ах ты, глупая, глупая девочка!

know that there are no ger-falcons half so dangerous as these young prankling pages, and it is precisely such simple birds as thee that they pounce upon.”

Эти беспутные мальчишки-пажи страшней всякого кречета, и охотятся они как раз за бедными пташками вроде тебя!

The aunt was at first indignant at learning that in despite of her boasted vigilance, a tender intercourse had been carried on by the youthful lovers, almost beneath her eye; but when she found that her simple-hearted niece, though thus exposed, without the protection of bolt or bar, to all the machinations of the opposite sex, had come forth unsinged from the fiery ordeal, she consoled herself with the persuasion that it was owing to the chaste and cautious maxims in which she had, as it were, steeped her to the very lips.

Тетка сперва досадовала: ведь влюблённые, обманув её недреманный надзор, спознались у неё под самым носом; но, когда выяснилось, что её простодушная племянница, не защищённая никакими засовами от козней противного пола, прошла огненный искус, не опалившись, она утешила себя мыслью, что тут-то и сказались строгие наставленья и правила, как бы броней одевшие Хасинту с головы до ног.

While the aunt laid this soothing unction to her pride, the niece treasured up the oft-repeated vows of fidelity of the page.

Пока тетка залечивала своё уязвленное достоинство, племянница лелеяла в памяти принесённые ей несчётные клятвы любви и верности.

But what is the love of restless, roving man?

Но что такое любовь беспокойного, суетного мужчины?

A vagrant stream that dallies for a time with each flower upon its bank, then passes on, and leaves them all in tears.

Это изменчивый поток, который играет с прибрежными цветами и проносится мимо, оставляя их в слезах.

Days, weeks, months elapsed, and nothing more was heard of the page.

Шли дни, недели, месяцы, а паж никак не давал о себе знать.

The pomegranate ripened, the vine yielded up its fruit, the autumnal rains descended in torrents from the mountains; the Sierra Nevada became covered with a snowy mantle, and wintry blasts howled through the halls of the Alhambra — still he came not.

Налились гранаты, созрели виноградные гроздья, из-за гор пришли проливные осенние дожди; Сьерра-Невада накрылась снежной мантией, и зимние ветры застонали в чертогах Альгамбры – а от него ни весточки.

The winter passed away.

Зима миновала.

Again the genial spring burst forth with song and blossom and balmy zephyr; the snows melted from the mountains, until none remained but on the lofty summit of Nevada, glistening through the sultry summer air.

Снова настал праздник весны – звенели песни, набухали бутоны, веяли зефиры; снег на горах стаял, и лишь возвышенные пики Невады переливались белизной в знойном воздухе.

Still nothing was heard of the forgetful page.

А непостоянный паж как в воду канул.

In the mean time the poor little Jacinta grew pale and thoughtful.

Между тем бедняжка Хасинта стала бледной и унылой.

Her former occupations and amusements were abandoned, her silk lay entangled, her guitar unstrung, her flowers were neglected, the notes of her bird unheeded, and her eyes, once so bright, were dimmed with secret weeping.

Она забросила прежние занятья и забавы – не мотала шёлк, не трогала гитару, не ухаживала за цветами, не слушала птицу в клетке, и глаза её, раньше такие ясные, помутнели от тайных слез.

If any solitude could be devised to foster the passion of a love-lorn damsel it would be such a place as the Alhambra, where everything seems disposed to produce tender and romantic reveries.

Ни в каком уединении девичье сердце так не изноет от любви, как в Альгамбре, ибо все здесь поневоле навевает нежные, сладостные грёзы.

It is a very paradise for lovers; how hard then to be alone in such a paradise — and not merely alone, but forsaken!

Для любящих здесь сущий рай; каково же в этом раю одинокой – и не просто одинокой, а покинутой!

“Alas, silly child!” would the staid and immaculate Fredegonda say, when she found her niece in one of her desponding moods — “did I not warn thee against the wiles and deceptions of these men?

– Ах, глупое дитя, – говорила степенная и беспорочная Фредегонда, застав племянницу в тяжкой печали, – я ли не остерегала тебя от мужского коварства и двуличия?

What couldst thou expect, too, from one of a haughty and aspiring family — thou an orphan, the descendant of a fallen and impoverished line?

Да и на что могла ты рассчитывать: он ведь из знатной, честолюбивой семьи, а ты – сирота, побег захудалого и обедневшего рода.

Be assured, if the youth were true, his father, who is one of the proudest nobles about the court, would prohibit his union with one so humble and portionless as thou.

Будь уверена, если б даже юноша и не забыл тебя, все равно отец его, один из самых горделивых придворных, никогда не согласился бы на его брак с безвестной бесприданницей.

Pluck up thy resolution, therefore, and drive these idle notions from thy mind.”

Крепись же – и выбрось из головы нелепые мечтания.

The words of the immaculate Fredegonda only served to increase the melancholy of her niece, but she sought to indulge it in private.

От увещаний беспорочной Фредегонды её племяннице становилось все тяжёлее, и она старалась оставаться наедине со своей печалью.

At a late hour one midsummer night, after her aunt had retired to rest, she remained alone in the hall of the tower, seated beside the alabaster fountain.

Однажды летним вечером, в поздний час, когда тетка удалилась на покой, она сидела одна возле алебастрового фонтана.

It was here that the faithless page had first knelt and kissed her hand; it was here that he had often vowed eternal fidelity.

Здесь неверный паж впервые упал перед нею на колено и поцеловал ей руку, здесь он часто клялся быть верным ей всю жизнь.

The poor little damsel’s heart was overladen with sad and tender recollections, her tears began to flow, and slowly fell drop by drop into the fountain.

Мучительно-сладкие воспоминанья стеснили сердце бедной девушки, слезы полились по её щекам и закапали в фонтанный бассейн.

By degrees the crystal water became agitated, and — bubble — bubble — bubble — boiled up and was tossed about, until a female figure, richly clad in Moorish robes, slowly rose to view.

Кристальная вода запузырилась, забулькала, взбурлила, закипела, заплескалась – и из фонтана медленно поднялась женщина в пышном мавританском одеянье.

Jacinta was so frightened that she fled from the hall, and did not venture to return.

Хасинта перепугалась, убежала из чертога и не посмела туда вернуться.

The next morning she related what she had seen to her aunt, but the good lady treated it as a fantasy of her troubled mind, or supposed she had fallen asleep and dreamt beside the fountain.

Наутро она рассказала обо всем тетке, но почтенная дама была уверена, что это ей привиделось с тоски, а может, она просто задремала у фонтана.

“Thou hast been thinking of the story of the three Moorish princesses that once inhabited this tower,” continued she, “and it has entered into thy dreams.”

– Ты, наверно, вспоминала про трёх мавританских царевен, которые когда-то жили в этой башне, – продолжала она, – вот тебе такое и приснилось.

“What story, aunt?

– Про каких царевен, тётя?

I know nothing of it.”

Я про них ничего не знаю.

“Thou hast certainly heard of the three princesses, Zayda, Zorayda, and Zorahayda, who were confined in this tower by the king their father, and agreed to fly with three Christian cavaliers.

– Как это ты не знаешь про трёх царевен, Зайду, Зораиду и Зорагаиду, которых царь-отец заточил в этой башне, и они решились бежать с тремя христианскими рыцарями!

The two first accomplished their escape, but the third failed in her resolution, and, it is said, died in this tower.”

Две старшие бежали, а у младшей не хватило духу, и она, говорят, так и умерла в этой башне.

“I now recollect to have heard of it,” said Jacinta, “and to have wept over the fate of the gentle Zorahayda.”

– Да, теперь вспоминаю, – сказала Хасинта, – я о них слышала и даже плакала над участью бедной Зорагаиды.

“Thou mayest well weep over her fate,” continued the aunt, “for the lover of Zorahayda was thy ancestor.

– И недаром плакала, – заметила тетка, – ведь возлюбленный Зорагаиды – твой предок.

He long bemoaned his Moorish love; but time cured him of his grief, and he married a Spanish lady, from whom thou art descended.”

Он долго по ней тосковал, но со временем утешился и женился на испанке: они и есть твои прародители.

Jacinta ruminated upon these words.

Тёткины слова запали на ум Хасинте.

“That what I have seen is no fantasy of the brain,” said she to herself, “I am confident.

«Я-то знаю, – говорила она себе, – что я все видела наяву.

If indeed it be the spirit of the gentle Zorahayda, which I have heard lingers about this tower, of what should I be afraid?

Если это тень бедняжки Зорагаиды и она взаправду витает в нашей башне, то чего мне бояться?

I’ll watch by the fountain to-night — perhaps the visit will be repeated.”

Подожду-ка я нынче вечером у фонтана: может быть, она снова явится».

Towards midnight, when everything was quiet, she again took her seat in the hall.

Когда всюду воцарилась ночная тишь, она пришла на прежнее место.

As the bell in the distant watch-tower of the Alhambra struck the midnight hour, the fountain was again agitated; and bubble — bubble — bubble — it tossed about the waters until the Moorish female again rose to view.

Дальний колокол на сторожевой башне Альгамбры пробил полночь, и воды фонтана опять взволновались: забулькали, взбурлили, закипели, взметнулись – и возникла та же мавританка.

She was young and beautiful; her dress was rich with jewels, and in her hand she held a silver lute.

Она была молода и прекрасна, платье расшито жемчугами, в руке серебряная лютня.

Jacinta trembled and was faint, but was reassured by the soft and plaintive voice of the apparition, and the sweet expression of her pale, melancholy countenance.

Хасинта задрожала и обмерла от страха, но её успокоил нежный и жалобный голос и ласковое выраженье бледного, печального лика.

“Daughter of mortality,” said she, “what aileth thee?

– Смертная девушка, – сказала она, – что у тебя за печаль?

Why do thy tears trouble my fountain, and thy sighs and plaints disturb the quiet watches of the night?”

Почему слезы твои тревожат воды моего фонтана, а вздохи и стенанья оглашают тихие часы ночи?

“I weep because of the faithlessness of man, and I bemoan my solitary and forsaken state.”

– Я плачу о мужской неверности и скорблю о том, что я брошена и одинока.

“Take comfort; thy sorrows may yet have an end.

– Утешься: скорби твоей наступит конец.

Thou beholdest a Moorish princess, who, like thee, was unhappy in her love.

Пред тобою мавританская царевна; подобно тебе, я была несчастна в любви.

A Christian knight, thy ancestor, won my heart, and would have borne me to his native land and to the bosom of his church.

Твой предок, христианский рыцарь, пленил моё сердце; он хотел увезти меня к себе на родину и крестить в свою веру.

I was a convert in my heart, but I lacked courage equal to my faith, and lingered till too late.

Душою я обратилась, но мне недостало решимости, равной вере, и я промедлила в роковой миг.

For this the evil genii are permitted to have power over me, and I remain enchanted in this tower until some pure Christian will deign to break the magic spell.

Поэтому злые духи получили власть надо мной, и я обречена томиться в этой башне, доколе чистая сердцем христианка не разомкнёт заклятья.

Wilt thou undertake the task?”

Сделаешь ли ты, что тебе под силу?

“I will,” replied the damsel, trembling.

– Сделаю, – ответила дрожащая девушка.

“Come hither, then, and fear not; dip thy hand in the fountain, sprinkle the water over me, and baptize me after the manner of thy faith; so shall the enchantment be dispelled, and my troubled spirit have repose.”

– Подойди же, не бойся; погрузи руку в фонтан, покропи меня водой и окрести, как велит твоя вера: тогда чары сгинут и мой измученный дух успокоится.

The damsel advanced with faltering steps, dipped her hand in the fountain, collected water in the palm, and sprinkled it over the pale face of the phantom.

Девушка приблизилась неверными шагами, зачерпнула горстью воды и окропила бледный лик призрака.

The latter smiled with ineffable benignity.

Блаженная улыбка озарила его.

She dropped her silver lute at the feet of Jacinta, crossed her white arms upon her bosom, and melted from sight, so that it seemed merely as if a shower of dew-drops had fallen into the fountain.

Серебряная лира упала к ногам Хасинты, снежные руки скрестились на груди, и виденье растаяло, словно осыпалось дождём брызг.

Jacinta retired from the hall filled with awe and wonder.

Хасинта покинула чертог в испуге и изумленье.

She scarcely closed her eyes that night; but when she awoke at daybreak out of a troubled slumber, the whole appeared to her like a distempered dream.

В эту ночь она едва сомкнула глаза и, очнувшись на рассвете от тревожной дрёмы, подумала было, что все ей пригрезилось.

On descending into the hall, however, the truth of the vision was established, for beside the fountain she beheld the silver lute glittering in the morning sunshine.

Но когда она спустилась в чертог, ночное виденье доподлинно ожило: возле фонтана в лучах утреннего солнца поблёскивала серебряная лютня.

She hastened to her aunt, to relate all that had befallen her, and called her to behold the lute as a testimonial of the reality of her story.

Она поспешила к тетке, обо всем ей рассказала и призвала поглядеть на залог правдивости своих слов.

If the good lady had any lingering doubts, they were removed when Jacinta touched the instrument, for she drew forth such ravishing tones as to thaw even the frigid bosom of the immaculate Fredegonda, that region of eternal winter, into a genial flow.

Если у почтенной дамы и оставались сомнения, то они рассеялись при первом звоне лютни, ибо она зазвучала под рукою Хасинты так упоительно, что даже холодную грудь беспорочной Фредегонды, эту область вечной зимы, проняло оттепелью.

Nothing but supernatural melody could have produced such an effect.

Такое могла свершить лишь нездешняя музыка.

The extraordinary power of the lute became every day more and more apparent.

Чародейная власть лютни, что ни день, становилась явственнее.

The wayfarer passing by the tower was detained, and, as it were, spell-bound, in breathless ecstasy.

Прохожий обмирал возле башни и слушал как зачарованный, затаив дыханье от восторга.

The very birds gathered in the neighboring trees, and hushing their own strains, listened in charmed silence.

Даже птицы и те слетались на ближние деревья и, смолкнув, заворожённо внимали звукам лютни.

Rumor soon spread the news abroad.

Молва понесла весть о чуде.

The inhabitants of Granada thronged to the Alhambra to catch a few notes of the transcendent music that floated about the tower of Las Infantas.

Гранадцы толпами потянулись в Альгамбру, чтоб хоть одним ухом услышать неземную музыку, струившуюся из башни Де Лас Инфантас.

The lovely little minstrel was at length drawn forth from her retreat.

Очаровательной маленькой лютнистке пришлось оставить тесные стены.

The rich and powerful of the land contended who should entertain and do honor to her; or rather, who should secure the charms of her lute to draw fashionable throngs to their saloons.

Богачи и знать наперебой старались залучить её к себе и окружали всевозможными почестями – то есть, попросту говоря, заманивали под её лютню к себе в салоны избранное общество.

Wherever she went her vigilant aunt kept a dragon watch at her elbow, awing the throngs of impassioned admirers who hung in raptures on her strains.

Тетка везде была у неё под боком и, словно огнедышащий дракон, распугивала стаи млеющих обожателей.

The report of her wonderful powers spread from city to city.

Из града в град неслись о ней слухи.

Malaga, Seville, Cordova, all became successively mad on the theme; nothing was talked of throughout Andalusia but the beautiful minstrel of the Alhambra.

Малага, Севилья, Кордова одна за другою пали к её ногам; по всей Андалузии только и говорили что о прекрасной лютнистке из Альгамбры. Ещё бы:

How could it be otherwise among a people so musical and gallant as the Andalusians, when the lute was magical in its powers, and the minstrel inspired by love!

ведь андалузцы такие ценители музыки и такие любезники – а лютня была волшебная, а лютнистка влюблённая!

While all Andalusia was thus music mad, a different mood prevailed at the court of Spain.

Итак, вся Андалузия помешалась на музыке; между тем королевский двор сходил с ума на иной лад.

Philip V., as is well known, was a miserable hypochondriac, and subject to all kinds of fancies.

Как известно, Филипп V был чёрный меланхолик с невероятными причудами.

Sometimes he would keep to his bed for weeks together, groaning under imaginary complaints. At other times he would insist upon abdicating his throne, to the great annoyance of his royal spouse, who had a strong relish for the splendors of a court and the glories of a crown, and guided the sceptre of her imbecile lord with an expert and steady hand.

То он по неделям не вставал с одра мнимой болезни, то порывался отречься от престола, к великой досаде его венценосной супруги, которая обожала свой пышный двор и королевский сан и правила державою полоумного мужа твёрдой и искусной рукой.

Nothing was found to be so efficacious in dispelling the royal megrims as the power of music; the queen took care, therefore, to have the best performers, both vocal and instrumental, at hand, and retained the famous Italian singer Farinelli about the court as a kind of royal physician.

Обнаружилось, что единственное лекарство от королевской хандры – музыка, и Елизавета собрала при дворе лучшие голоса и виртуознейших музыкантов; знаменитого итальянского певца Фаринелли она держала в должности лейб-медика.

At the moment we treat of, however, a freak had come over the mind of this sapient and illustrious Bourbon that surpassed all former vagaries.

В то время, о котором идёт речь, хитроумный и блистательный Бурбой надумал кое-что похлеще обычного.

After a long spell of imaginary illness, which set all the strains of Farinelli and the consultations of a whole orchestra of court-fiddlers at defiance, the monarch fairly, in idea, gave up the ghost, and considered himself absolutely dead.

После долгого приступа мнимой болезни, истощившей силы Фаринелли и неподвластной лекарскому искусству целого оркестра, монарх во всеуслышание скончался и объявил себя покойником.

This would have been harmless enough, and even convenient both to his queen and courtiers, had he been content to remain in the quietude befitting a dead man; but to their annoyance he insisted upon having the funeral ceremonies performed over him, and, to their inexpressible perplexity, began to grow impatient, and to revile bitterly at them for negligence and disrespect, in leaving him unburied.

Это было бы довольно безобидно и даже не лишено удобства для королевы и придворных, если б он и вёл себя покойно, как подобает мертвецу; но, ко всеобщему огорчению, он потребовал, чтобы над ним совершили похоронный обряд. И уж вовсе они были озадачены, когда король разгневался и распёк приближенных за нерадивость и непочтительность: доколе его праху дожидаться погребения?

What was to be done?

Что было делать?

To disobey the king’s positive commands was monstrous in the eyes of the obsequious courtiers of a punctilious court — but to obey him, and bury him alive would be downright regicide!

Как могли раболепные придворные ослушаться короля, не нарушив щепетильного этикета? Но повиноваться и похоронить его заживо – это уже отдавало цареубийством!

In the midst of this fearful dilemma a rumor reached the court of the female minstrel who was turning the brains of all Andalusia.

Посреди такой растерянности при дворе прослышали наконец о девушке-лютнистке, от которой без ума вся Андалузия.

The queen dispatched missions in all haste to summon her to St. Ildefonso, where the court at that time resided.

Королева со всей поспешностью отрядила за ней гонцов, повелев доставить её ко двору, в Санто Ильдефонсо.

Within a few days, as the queen with her maids of honor was walking in those stately gardens, intended, with their avenues and terraces and fountains, to eclipse the glories of Versailles, the far-famed minstrel was conducted into her presence.

Через несколько дней, когда королева прогуливалась с фрейлинами по великолепным садам, аллеи, террасы и фонтаны которых должны были затмить славу Версаля, к ней привели знаменитую лютнистку.

The imperial Elizabetta gazed with surprise at the youthful and unpretending appearance of the little being that had set the world madding.

Царственная Елизавета с удивлением поглядела на юную и простоватую девицу, которая всех сводила с ума.

She was in her picturesque Andalusian dress, her silver lute in hand, and stood with modest and downcast eyes, but with a simplicity and freshness of beauty that still bespoke her “the Rose of the Alhambra.”

Она была в живописном андалузском наряде, в руке держала серебряную лютню и стояла, скромно потупившись; лишь её чистая и свежая прелесть выдавала в ней Розу Альгамбры.

As usual she was accompanied by the ever-vigilant Fredegonda, who gave the whole history of her parentage and descent to the inquiring queen.

При ней, как всегда, находилась неотступная Фредегонда, которая в ответ на расспросы королевы тут же выложила всю её родословную.

If the stately Elizabetta had been interested by the appearance of Jacinta, she was still more pleased when she learnt that she was of a meritorious though impoverished line, and that her father had bravely fallen in the service of the crown.

Скромный вид Хасинты пришёлся по душе королеве; тем приятней ей было узнать, что девица – достойного, хоть и захудалого рода и что отец её пал смертью храбрых за короля и отечество.

“If thy powers equal their renown,” said she, “and thou canst cast forth this evil spirit that possesses thy sovereign, thy fortunes shall henceforth be my care, and honors and wealth attend thee.”

– Если ты и вправду так искусна, как слывёшь, – сказала она, – и сумеешь рассеять дурное наваждение, овладевшее твоим государем, то отныне я позабочусь о твоей участи и тебя ждёт почёт и богатство.

Impatient to make trial of her skill, she led the way at once to the apartment of the moody monarch.

И, возгоревшись нетерпением изведать искусство Хасинты, она безотлагательно повела её к опочившему королю.

Jacinta followed with downcast eyes through files of guards and crowds of courtiers.

Хасинта с опущенным взором миновала ряды стражи и скопища придворных.

They arrived at length at a great chamber hung with black.

Они пришли наконец в огромный траурный покой.

The windows were closed to exclude the light of day: a number of yellow wax tapers in silver sconces diffused a lugubrious light, and dimly revealed the figures of mutes in mourning dresses, and courtiers who glided about with noiseless step and woe-begone visage.

Окна были занавешены от Дневного света; сумрачное пламя жёлтых восковых свеч в серебряных канделябрах тускло освещало недвижные фигуры в чёрном облачении и бесшумно скользивших по сторонам придворных со скорбными лицами.

In the midst of a funeral bed or bier, his hands folded on his breast, and the tip of his nose just visible, lay extended this would-be-buried monarch.

Посредине, на погребальном одре, скрестив руки, возлежал все ещё не погребенный монарх; виднелся лишь кончик его запрокинутого носа.

The queen entered the chamber in silence, and pointing to a footstool in an obscure corner, beckoned to Jacinta to sit down and commence.

Королева молча вошла в покой, указала Хасинте на скамеечку в дальнем углу и знаком велела начинать.

At first she touched her lute with a faltering hand, but gathering confidence and animation as she proceeded, drew forth such soft aërial harmony, that all present could scarce believe it mortal.

Сперва она тронула струны робкой рукою, но скоро обрела уверенность и вдохновение – и нежные звуки полились в таком сладостном согласии, что в зале повеяло чем-то неземным.

As to the monarch, who had already considered himself in the world of spirits, he set it down for some angelic melody or the music of the spheres.

А монарх и вовсе решил, что уже вознёсся в царство духов и слушает ангелов или музыку сфер.

By degrees the theme was varied, and the voice of the minstrel accompanied the instrument.

Одна мелодия плавно сменилась другою, и зазвучал чистый голос певицы.

She poured forth one of the legendary ballads treating of the ancient glories of the Alhambra and the achievements of the Moors.

Она пела старинную балладу о древней славе Альгамбры и бранных подвигах мавров.

Her whole soul entered into the theme, for with the recollections of the Alhambra was associated the story of her love.

В песню она вкладывала всю душу, ибо память об Альгамбре была памятью её любви.

The funeral-chamber resounded with the animating strain. It entered into the gloomy heart of the monarch.

Призывное песнопенье огласило траурный чертог, и призыв проник в пасмурное сердце монарха.

He raised his head and gazed around; he sat up on his couch, his eye began to kindle — at length, leaping upon the floor, he called for sword and buckler.

Он поднял голову и огляделся, потом сел на ложе, глаза его сверкнули – наконец, спрыгнув на пол, он потребовал меч и щит.

The triumph of music, or rather of the enchanted lute, was complete; the demon of melancholy was cast forth; and, as it were, a dead man brought to life.

Музыка – или, вернее, волшебная лютня – восторжествовала: дух уныния был изгнан, мертвец – или все равно что мертвец – ожил.

The windows of the apartment were thrown open; the glorious effulgence of Spanish sunshine burst into the late lugubrious chamber; all eyes sought the lovely enchantress, but the lute had fallen from her hand, she had sunk upon the earth, and the next moment was clasped to the bosom of Ruyz de Alarcon.

Окна раскрыли настежь, и в недавно ещё омрачённый покой хлынуло лучезарное испанское солнце; все взоры устремились к милой чаровнице, но лютня выпала из её рук, она покачнулась – и через миг Руис де Аларкон прижимал её к сердцу.

The nuptials of the happy couple were celebrated soon afterwards with great splendor, and the Rose of the Alhambra became the ornament and delight of the court.

Счастливую чету вскоре обвенчали с великой пышностью, и Роза Альгамбры стала украшеньем и утехой двора.

“But hold — not so fast”—I hear the reader exclaim; “this is jumping to the end of a story at a furious rate!

– Погодите, погодите, не так быстро, – слышу я читательский возглас, – чего это вы вдруг ударились в галоп?

First let us know how Ruyz de Alarcon managed to account to Jacinta for his long neglect?”

Расскажите-ка сначала, как Руис де Аларкон оправдался перед Хасинтой. Ничего проще:

Nothing more easy; the venerable, time-honored excuse, the opposition to his wishes by a proud, pragmatical old father: besides, young people who really like one another soon come to an amicable understanding, and bury all past grievances when once they meet.

он привёл веское и старое, как мир, оправданье – ему встал поперёк пути спесивый, несговорчивый старик отец; к тому же, знаете, когда молодые люди друг в друге души не чают, размолвки им ни к чему и они мгновенно забывают минувшие горести.

But how was the proud, pragmatical old father reconciled to the match?

– Ну а как же спесивый и несговорчивый старик отец все-таки согласился на их брак?

Oh! as to that, his scruples were easily overcome by a word or two from the queen; especially as dignities and rewards were showered upon the blooming favorite of royalty.

– Два-три слова королевы, и дело с концом, тем более что невеста была обласкана при дворе и осыпана почестями и наградами.

Besides, the lute of Jacinta, you know, possessed a magic power, and could control the most stubborn head and hardest breast.

К тому же, знаете, лютня Хасинты была чародейная и легко смиряла самых твердолобых и жестокосердых.

And what came of the enchanted lute?

– А что сталось с волшебной лютней?

Oh, that is the most curious matter of all, and plainly proves the truth of the whole story.

О, это самое любопытное: тут-то яснее ясного подлинность всей истории.

That lute remained for some time in the family, but was purloined and carried off, as was supposed, by the great singer Farinelli, in pure jealousy.

Лютня хранилась в семье, но её, говорят, из зависти выкрал и увёз с собой в Италию великий певец Фаринелли.

At his death it passed into other hands in Italy, who were ignorant of its mystic powers, and melting down the silver, transferred the strings to an old Cremona fiddle.

Тамошние его наследники не знали, что лютня волшебная, и пустили её в переплав, а струны прикрепили к остову старой кремонской скрипки.

The strings still retain something of their magic virtues.

Они и поныне отнюдь не утратили волшебной силы.

A word in the reader’s ear, but let it go no further:

Словечко на ухо читателю, только, чур, молчок:

that fiddle is now bewitching the whole world,—it is the fiddle of Paganini!

скрипка эта нынче завораживает весь мир – это скрипка Паганини!

THE VETERAN

Ветеран

Among the curious acquaintances I made in my rambles about the fortress, was a brave and battered old colonel of Invalids, who was nestled like a hawk in one of the Moorish towers.

Среди любопытных знакомых, которыми подарили меня прогулки по крепости, был бравый и потрёпанный в битвах полковник инвалидного гарнизона, угнездившийся наподобие ястреба в мавританской башне.

His history, which he was fond of telling, was a tissue of those adventures, mishaps, and vicissitudes that render the life of almost every Spaniard of note as varied and whimsical as the pages of Gil Blas.

История его, которую он любил рассказывать, была смесью приключений, невзгод и превратностей, придающих жизни почти всякого незаурядного испанца разнообразие и прихотливость страниц Жиль Бласа.

He was in America at twelve years of age, and reckoned among the most signal and fortunate events of his life, his having seen General Washington.

Двенадцати лет он побывал в Америке и полагал, что жизнь обласкала и осчастливила его уже тем, что он видел генерала Вашингтона.

Since then he had taken a part in all the wars of his country; he could speak experimentally of most of the prisons and dungeons of the Peninsula; had been lamed of one leg, crippled in his hands, and so cut up and carbonadoed that he was a kind of walking monument of the troubles of Spain, on which there was a scar for every battle and broil, as every year of captivity was notched upon the tree of Robinson Crusoe.

С тех пор он принимал участие во всех войнах своей страны; он со знанием дела говорил почти обо всякой тюрьме и темнице на полуострове; на одну ногу он прихрамывал, обе руки были покалечены, и весь он был в рубцах и шрамах – словом, живой памятник испанских бед, с отметиною от каждой битвы и стычки, словно дерево, на котором Робинзон Крузо делал по зарубке в год.

The greatest misfortune of the brave old cavalier, however, appeared to have been his having commanded at Malaga during a time of peril and confusion, and been made a general by the inhabitants, to protect them from the invasion of the French.

Однако больше всего старому вояке не повезло, когда он начальствовал в Малаге в тревожные и смутные времена и был возведён горожанами в чин генерала, дабы защитить их от нашествия французов.

This had entailed upon him a number of just claims upon government, that I feared would employ him until his dying day in writing and printing petitions and memorials, to the great disquiet of his mind, exhaustion of his purse, and penance of his friends; not one of whom could visit him without having to listen to a mortal document of half an hour in length, and to carry away half a dozen pamphlets in his pocket.

От той поры у него остался целый ворох справедливых исков к правительству, и боюсь, что он до смертного часа будет все писать и печатать прошенья и меморандумы, изнуряя свой ум, истощая кошелёк и испытуя друзей, каждый из которых, навестив его, выслушает полчаса чтения убийственно скучного документа и уносит в карманах с полдюжины размноженных отписок.

This, however, is the case throughout Spain; everywhere you meet with some worthy wight brooding in a corner, and nursing up some pet grievance and cherished wrong.

Так, впрочем, обстоит дело по всей Испании: повсюду вам попадётся какая-нибудь почтенная особа, которая, забившись в свой угол, лелеет память о незаслуженных обидах и незаглаженных несправедливостях.

Besides, a Spaniard who has a lawsuit, or a claim upon government, may be considered as furnished with employment for the remainder of his life.

К тому же, если у испанца имеется какой ни на есть иск или тяжба с правительством, то он может считать себя при деле весь остаток жизни.

I visited the veteran in his quarters in the upper part of the Torre del Vino, or Wine Tower.

Я навещал ветерана в его жилище в верхнем этаже Torre del Vino, то есть Винной Башни.

His room was small but snug, and commanded a beautiful view of the Vega.

Комната его была невелика, но уютна, с прекрасным видом на Вегу.

It was arranged with a soldier’s precision.

Обставлена она была по-солдатски.

Three muskets and a brace of pistols, all bright and shining, were suspended against the wall, with a sabre and a cane hanging side by side, and above them two cocked hats, one for parade, and one for ordinary use.

На стене висели три ружья и пара пистолетов, все вычищенные и сверкающие, с боков сабля и трость, сверху две треуголки: одна парадная, другая всегдашняя.

A small shelf, containing some half dozen books, formed his library, one of which, a little old mouldy volume of philosophical maxims, was his favorite reading.

Пяток книг на полке составлял его библиотеку: излюбленным чтением был захватанный томик философических речений.

This he thumbed and pondered over day by day; applying every maxim to his own particular case, provided it had a little tinge of wholesome bitterness, and treated of the injustice of the world.

Он ежедневно просиживал над ним часами, применяя всякое речение, не лишенное трезвой горечи и указующее на неблагоустройство мира, к собственным тяжбам.

Yet he was social and kind-hearted, and, provided he could be diverted from his wrongs and his philosophy, was an entertaining companion.

При всем том он был общителен и добродушен и, если удавалось оставить в стороне его обиды и его философию, мог многое порассказать.

I like these old weather-beaten sons of fortune, and enjoy their rough campaigning anecdotes.

Я люблю таких закалённых сынов фортуны и нахожу вкус в их нехитрых армейских байках.

In the course of my visits to the one in question, I learnt some curious facts about an old military commander of the fortress, who seems to have resembled him in some respects, and to have had similar fortunes in the wars.

Похаживая к полковнику, я услышал немало забавного о прежнем военном коменданте крепости, который, видимо, был ему сродни по духу и по воинской судьбе.

These particulars have been augmented by inquiries among some of the old inhabitants of the place, particularly the father of Mateo Ximenes, of whose traditional stories the worthy I am about to introduce to the reader was a favorite hero.

Я дополнил его рассказы, выспросив некоторых здешних старожилов, в особенности отца Матео Хименеса: нижеописанный комендант был его излюбленным героем.

THE GOVERNOR AND THE NOTARY

Комендант и нотариус

In former times there ruled, as governor of the Alhambra, a doughty old cavalier, who, from having lost one arm in the wars, was commonly known by the name of el Gobernador Manco, or “the one-armed governor.”

Во времена не столь давние хозяином Альгамбры был неустрашимый старый воин, который потерял одну руку на поле боя и потому был известен под именем el Gobernador Manco, или Однорукий комендант.

He in fact prided himself upon being an old soldier, wore his moustaches curled up to his eyes, a pair of campaigning boots, and a toledo as long as a spit, with his pocket-handkerchief in the basket-hilt.

Он гордился своим бранным прошлым, закручивал усы под самые глаза, носил сапоги с отворотами и толедский палаш, длинный, как вертел, с носовым платком в чашке эфеса.

He was, moreover, exceedingly proud and punctilious, and tenacious of all his privileges and dignities.

Вообще он был большой гордец и педант, особенно по части собственных прав и льгот.

Under his sway the immunities of the Alhambra, as a royal residence and domain, were rigidly exacted.

При нем все привилегии, положенные Альгамбре как королевскому владению и резиденции, соблюдались неукоснительно.

No one was permitted to enter the fortress with fire-arms, or even with a sword or staff, unless he were of a certain rank; and every horseman was obliged to dismount at the gate, and lead his horse by the bridle.

Никому не было дозволено входить в крепость ни с огнестрельным оружием, ни со шпагой или даже с палкой, – разве что он был в соответствующем чине; всякий всадник обязан был спешиться у ворот и вести коня под уздцы.

Now as the hill of the Alhambra rises from the very midst of the city of Granada, being, as it were, an excrescence of the capital, it must at all times be somewhat irksome to the captain-general, who commands the province, to have thus an imperium in imperio , a petty independent post in the very centre of his domains.

А поскольку Альгамбра высится посредине Гранады и являет собой как бы нарост на этом столичном городе, то генерал-губернатору области все время досаждал такой imperium in imperio , крохотный независимый островок в самом центре его владений.

It was rendered the more galling, in the present instance, from the irritable jealousy of the old governor, that took fire on the least question of authority and jurisdiction; and from the loose vagrant character of the people who had gradually nestled themselves within the fortress, as in a sanctuary, and thence carried on a system of roguery and depredation at the expense of the honest inhabitants of the city.

Масла в огонь подливало и мелочное упрямство старого коменданта, который вспыхивал как порох при малейшем намёке на ущемленье его власти и прерогатив; к тому же в крепость, под защиту её неприкосновенных стен, понабрался тёмный народец, промышлявший грабежом и мошенничеством в ущерб честным горожанам.

Thus there was a perpetual feud and heart-burning between the captain-general and the governor, the more virulent on the part of the latter, inasmuch as the smallest of two neighboring potentates is always the most captious about his dignity.

Так что генерал-губернатор и комендант не вылезали из неладов и распрей, и особенно злобился, конечно, комендант, ибо из двух соседей-властителей о своём достоинстве всегда больше печётся слабейший.

The stately palace of the captain-general stood in the Plaza Nueva, immediately at the foot of the hill of the Alhambra; and here was always a bustle and parade of guards, and domestics, and city functionaries.

Пышный дворец генерал-губернатора стоял на Пласа Нуэва, у самого подножия горы Альгамбры; перед ним всегда суетились и выстраивались солдаты, слуги, городские чиновники.

A beetling bastion of the fortress overlooked the palace and public square in front of it; and on this bastion the old governor would occasionally strut backwards and forwards, with his toledo girded by his side, keeping a wary eye down upon his rival, like a hawk reconnoitring his quarry from his nest in a dry tree.

А над дворцом и дворцовой площадью выдавался крепостной бастион, и по этому бастиону то и дело прохаживался опоясанный палашом старый комендант, зорким глазом взирая на соперника, словно ястреб, выслеживающий добычу из гнезда на иссохшем дереве.

Whenever he descended into the city, it was in grand parade; on horseback, surrounded by his guards; or in his state coach, an ancient and unwieldy Spanish edifice of carved timber and gilt leather, drawn by eight mules, with running footmen, outriders, and lackeys; on which occasions he flattered himself he impressed every beholder with awe and admiration as vicegerent of the king; though the wits of Granada, particularly those who loitered about the palace of the captain-general, were apt to sneer at his petty parade, and, in allusion to the vagrant character of his subjects, to greet him with the appellation of “the king of the beggars.”

В город он выезжал при полном параде: либо верхом с эскортом стражи, либо в особой комендантской карете, старинном и громоздком сооружении в испанском духе, из резного дерева и раззолочённой кожи: тянули её восемь мулов, лакеи стояли на запятках и бежали по бокам; и по бокам же ехали верховые. Он полагал, что всякий наблюдатель исполняется почтения и трепета перед наместником короля, но гранадские острословы, особенно завсегдатаи генерал-губернаторского дворца, посмеивались над карликовым парадом коменданта и, намекая на его верноподданный крепостной сброд, окрестили его «королём голодранцев.

One of the most fruitful sources of dispute between these two doughty rivals was the right claimed by the governor to have all things passed free of duty through the city that were intended for the use of himself or his garrison.

Чаще всего два доблестных соперника препирались о праве коменданта провозить через город без досмотра все назначенное на потребу ему или гарнизону.

By degrees this privilege had given rise to extensive smuggling.

Под покровом этой льготы процвела контрабанда.

A nest of contrabandistas took up their abode in the hovels of the fortress and the numerous caves in its vicinity, and drove a thriving business under the connivance of the soldiers of the garrison.

Шайка ловкачей из крепостных лачуг и окрестных землянок снюхалась с гарнизонными солдатами и на славу проворачивала свои делишки.

The vigilance of the captain-general was aroused.

Генерал-губернатор насторожился.

He consulted his legal adviser and factotum, a shrewd meddlesome escribano, or notary, who rejoiced in an opportunity of perplexing the old potentate of the Alhambra, and involving him in a maze of legal subtilties.

Он призвал своего советчика и поверенного в делах, хитроумного и пронырливого нотариуса-эскрибано, который очень обрадовался случаю посадить в лужу старого властителя Альгамбры, запутав его в дебрях крючкотворства.

He advised the captain-general to insist upon the right of examining every convoy passing through the gates of his city, and penned a long letter for him in vindication of the right.

Он посоветовал генерал-губернатору настоять на своём праве досмотра каждого транспорта, проходящего через городские ворота, и настрочил длинную бумагу в обоснование этого права, каковая была отправлена в Альгамбру.

Governor Manco was a straight-forward cut-and-thrust old soldier, who hated an escribano worse than the devil, and this one in particular worse than all other escribanos.

Комендант Манко был прямодушный старый рубака и всякого эскрибано считал родным братом самого дьявола, а этого ненавидел пуще всех остальных.

“What!”

– Что? –

said he, curling up his moustaches fiercely, “does the captain-general set his man of the pen to practise confusions upon me?

сказал он, яростно закрутив усы. – Генерал-губернатор хочет напустить на меня своего щелкопёра?

I’ll let him see an old soldier is not to be baffled by schoolcraft.”

Я ему покажу, что старого солдата писаниной не возьмёшь.

He seized his pen and scrawled a short letter in a crabbed hand, in which, without deigning to enter into argument, he insisted on the right of transit free of search, and denounced vengeance on any custom-house officer who should lay his unhallowed hand on any convoy protected by the flag of the Alhambra.

Он схватил перо и нацарапал краткую и неразборчивую отповедь, где, не вдаваясь в тонкости, лишний раз напомнил о своём праве беспрепятственного провоза и жестоко остерег таможенных чиновников запускать свои нечистые лапы в поклажу, осенённую флагом Альгамбры.

While this question was agitated between the two pragmatical potentates, it so happened that a mule laden with supplies for the fortress arrived one day at the gate of Xenil, by which it was to traverse a suburb of the city on its way to the Alhambra.

В самый разгар пререканий неуступчивых властителей случилось так, что однажды мул, груженный припасом для крепости, подошёл к городским воротам возле Хениля, откуда путь вёл окраиной города в Альгамбру.

The convoy was headed by a testy old corporal, who had long served under the governor, and was a man after his own heart; as rusty and stanch as an old Toledo blade.

Командовал транспортом запальчивый бывалый капрал, давний однокорытник и любимец коменданта, ржавый и надёжный, как старый толедскии клинок.

As they approached the gate of the city, the corporal placed the banner of the Alhambra on the pack-saddle of the mule, and drawing himself up to a perfect perpendicular, advanced with his head dressed to the front, but with the wary side-glance of a cur passing through hostile ground and ready for a snap and a snarl.

Возле городских ворот капрал укрыл вьюки флагом Альгамбры и зашагал, вытянувшись в струнку, вздёрнув голову и чуть косясь по сторонам, как пёс, пробегающий чужим двором и готовый ощериться и цапнуть.

“Who goes there?”

– Кто идёт? –

said the sentinel at the gate.

спросил часовой у ворот.

“Soldier of the Alhambra!”

– Солдат Альгамбры! –

said the corporal, without turning his head.

отозвался капрал, не поворачивая головы.

“What have you in charge?”

– Что везёте?

“Provisions for the garrison.”

– Гарнизонное довольство.

“Proceed.”

– Проходи.

The corporal marched straight forward, followed by the convoy, but had not advanced many paces before a posse of custom-house officers rushed out of a small toll-house.

Капрал пропечатал шаг, за ним прошёл транспорт, но вдруг из маленькой будки выскочила свора таможенников.

“Hallo there!”

– Эй, куда? –

cried the leader.

крикнул их начальник. –

“Muleteer, halt, and open those packages.”

Погонщик, стой, развязывай вьюки!

The corporal wheeled round and drew himself up in battle-array.

Капрал повернулся кругом и принял ружье наизготовку.

“Respect the flag of the Alhambra,” said he; “these things are for the governor.”

– Уважай флаг Альгамбры, – сказал он. – Это поклажа для коменданта.

“A figo for the governor and a figo for his flag.

– Чхать на коменданта и чхать на его флаг.

Muleteer, halt, I say.”

Погонщик, стой, тебе говорят!

“Stop the convoy at your peril!”

– Не задерживать транспорт! –

cried the corporal, cocking his musket.

крикнул капрал, взводя курок. –

“Muleteer, proceed.”

Погонщик, пошёл!

The muleteer gave his beast a hearty thwack; the custom-house officer sprang forward and seized the halter; whereupon the corporal levelled his piece and shot him dead.

Погонщик огрел мула по бокам; таможенник подскочил и схватился за недоуздок; капрал приложился и застрелил его на месте.

The street was immediately in an uproar.

Сбежалась вся улица, и поднялся страшный переполох.

The old corporal was seized, and after undergoing sundry kicks, and cuffs, and cudgellings, which are generally given impromptu by the mob in Spain as a foretaste of the after penalties of the law, he was loaded with irons and conducted to the city prison, while his comrades were permitted to proceed with the convoy, after it had been well rummaged, to the Alhambra.

Бывалого капрала схватили, отвесили ему несколько пинков, тычков и оплеух, которыми испанская толпа обычно предвосхищает законное наказание, заковали в кандалы и препроводили в городскую тюрьму; товарищам его было позволено следовать с изрядно выпотрошенным транспортом в Альгамбру.

The old governor was in a towering passion when he heard of this insult to his flag and capture of his corporal.

Старый комендант пришёл в неистовство, услышав об оскорблении своему флагу и пленении капрала.

For a time he stormed about the Moorish halls, and vapored about the bastions, and looked down fire and sword upon the palace of the captain-general.

Сначала он носился по мавританским стенам и пыхтел на бастионах, как бы готовясь обрушить огонь и меч на генерал-губернаторский дворец.

Having vented the first ebullition of his wrath, he dispatched a message demanding the surrender of the corporal, as to him alone belonged the right of sitting in judgment on the offences of those under his command.

Когда первый гнев отошёл, он отправил генерал-губернатору письмо с требованием выдачи капрала на том основании, что люди его не подсудны никому, кроме его самого.

The captain-general, aided by the pen of the delighted escribano, replied at great length, arguing, that, as the offence had been committed within the walls of his city, and against one of his civil officers, it was clearly within his proper jurisdiction. The governor rejoined by a repetition of his demand; the captain-general gave a sur-rejoinder of still greater length and legal acumen; the governor became hotter and more peremptory in his demands, and the captain-general cooler and more copious in his replies; until the old lion-hearted soldier absolutely roared with fury at being thus entangled in the meshes of legal controversy.

Генерал-губернатор при содействии радостного эскрибано ответил пространно, изъясняя, что поскольку проступок был совершён в стенах города и пострадал гражданский чиновник, то дело подлежит его ведению Комендант повторил требование, генерал-губернатор ответил ещё более пространно и замысловато; комендант разгорячился и безоговорочно настаивал на своём а генерал-губернатор отвечал ему все спокойнее и все пространнее; под конец старый воин, угодивший в силки закона, ничего уже не писал и только ревел, как разъярённый лев.

While the subtle escribano was thus amusing himself at the expense of the governor, he was conducting the trial of the corporal, who, mewed up in a narrow dungeon of the prison, had merely a small grated window at which to show his iron-bound visage and receive the consolations of his friends.

Измываясь таким образом над комендантом, хитрый эскрибано не забывал и о капрале: судопроизводство шло, а преступник сидел в тесной темнице с узким оконцем, к которому он подходил, гремя цепями, принимать дружеские соболезнования.

A mountain of written testimony was diligently heaped up, according to Spanish form, by the indefatigable escribano; the corporal was completely overwhelmed by it.

Неутомимый эскрибано наворотил, по испанскому обыкновению, целую гору письменных свидетельских показаний, и капрал был погребён под бумажным обвалом.

He was convicted of murder and sentenced to be hanged.

Его признали виновным в убийстве и присудили к повешению.

It was in vain the governor sent down remonstrance and menace from the Alhambra.

Напрасно комендант слал из Альгамбры протесты и угрозы.

The fatal day was at hand, and the corporal was put in capilla , that is to say, in the chapel of the prison, as is always done with culprits the day before execution, that they may meditate on their approaching end and repent them of their sins.

Роковой день надвинулся, и капрала перевели in capilla, то бишь в тюремную часовню, как это делают с преступниками накануне казни, чтобы они поразмыслили о близком конце и покаялись в своих грехах.

Seeing things drawing to extremity, the old governor determined to attend to the affair in person.

Видя, что больше медлить некогда, старый комендант решил заняться этим делом самолично.

For this purpose he ordered out his carriage of state, and, surrounded by his guards, rumbled down the avenue of the Alhambra into the city.

Он приказал заложить экипаж и со всею помпой прогрохотал вниз по главной аллее Альгамбры.

Driving to the house of the escribano, he summoned him to the portal.

Подъехав к дому нотариуса, он вызвал его на крыльцо.

The eye of the old governor gleamed like a coal at beholding the smirking man of the law advancing with an air of exultation.

Глаза старого коменданта загорелись, как уголья, при виде ухмыляющегося и торжествующего законника.

“What is this I hear,” cried he, “that you are about to put to death one of my soldiers?”

– Верно ли я слышал, – спросил он, – что вы тут собираетесь казнить моего солдата?

“All according to law — all in strict form of justice,” said the self-sufficient escribano, chuckling and rubbing his hands; “I can show your Excellency the written testimony in the case.”

– Все по закону, все, как велит правосудие, – самодовольно отвечал эскрибано, хихикая и потирая руки. – Могу показать вашему превосходительству все письменные материалы по делу.

“Fetch it hither,” said the governor.

– Тащи их сюда, – сказал комендант.

The escribano bustled into his office, delighted with having another opportunity of displaying his ingenuity at the expense of the hard-headed veteran.

Нотариус кинулся за бумагами, радуясь лишнему случаю показать свою изворотливость и посрамить твердолобого ветерана.

He returned with a satchel full of papers, and began to read a long deposition with professional volubility.

Он вернулся с туго набитой сумкой и сноровисто затараторил длинное судебное заключение.

By this time a crowd had collected, listening with out-stretched necks and gaping mouths.

Тем временем кругом собралась толпа, люди вслушивались, вытянув шею и разинув рот.

“Prithee, man, get into the carriage, out of this pestilent throng, that I may the better hear thee,” said the governor.

– Полезай-ка в карету, приятель, а то это болванье мешает мне тебя слушать, – сказал комендант.

The escribano entered the carriage, when, in a twinkling, the door was closed, the coachman smacked his whip,—mules, carriage, guards, and all dashed off at a thundering rate, leaving the crowd in gaping wonderment; nor did the governor pause until he had lodged his prey in one of the strongest dungeons of the Alhambra.

Нотариус забрался в карету, дверца за ним мигом захлопнулась, кучер щёлкнул кнутом – и мулы, экипаж и стража с грохотом умчались, оставив толпу в полном изумлении; комендант не успокоился, пока не засадил пленника в самый глухой каменный мешок Альгамбры.

He then sent down a flag of truce in military style, proposing a cartel, or exchange of prisoners,—the corporal for the notary.

Затем он выслал на военный манер парламентёров с белым флагом и предложил картель, или обмен пленными: капрала за нотариуса.

The pride of the captain-general was piqued; he returned a contemptuous refusal, and forthwith caused a gallows, tall and strong, to be erected in the centre of the Plaza Nueva for the execution of the corporal.

Генерал-губернатор был задет за живое, прислал презрительный отказ, и Пласа Нуэва вскоре украсилась посредине высокой прочной виселицей.

“Oho!

– Ого!

is that the game?”

Вот мы как? –

said Governor Manco.

сказал комендант Манко.

He gave orders, and immediately a gibbet was reared on the verge of the great beetling bastion that overlooked the Plaza.

Он распорядился, и на краю большого бастиона над площадью был немедля вбит столб с перекладиной.

“Now,” said he, in a message to the captain-general, “hang my soldier when you please; but at the same time that he is swung off in the square, look up to see your escribano dangling against the sky.”

«Что ж, – написал он генерал-губернатору, – вешайте моего солдата когда вам угодно; но, когда вы его вздёрнете, поглядите наверх и увидите, как пляшет в петле ваш эскрибано».

The captain-general was inflexible; troops were paraded in the square; the drums beat, the bell tolled.

Генерал-губернатор был непреклонен: войска выстроились на площади, загрохотали барабаны, ударил колокол.

An immense multitude of amateurs gathered together to behold the execution.

Огромная толпа зевак собралась поглазеть на казнь.

On the other hand, the governor paraded his garrison on the bastion, and tolled the funeral dirge of the notary from the Torre de la Campana, or Tower of the Bell.

В ответ комендант выстроил своих солдат на бастионе, и похоронный звон по нотариусу понёсся с Torre de la Сатрапа – Колокольной Башни.

The notary’s wife pressed through the crowd, with a whole progeny of little embryo escribanos at her heels, and throwing herself at the feet of the captain-general, implored him not to sacrifice the life of her husband, and the welfare of herself and her numerous little ones, to a point of pride; “for you know the old governor too well,” said she, “to doubt that he will put his threat in execution, if you hang the soldier.”

Сквозь толпу протиснулась жена нотариуса с целым выводком эскрибано, мал мала меньше, и бросилась к ногам генерал-губернатора, умоляя его отступиться от гордыни, пожалеть её и малюток и пощадить жизнь её мужа. «Вы ведь знаете старого коменданта, – рыдала она, – он же непременно исполнит угрозу, если вы повесите этого солдата».

The captain-general was overpowered by her tears and lamentations, and the clamors of her callow brood.

Генерал-губернатор снизошёл к её слёзам и мольбам и сжалился над плачущими детишками.

The corporal was sent up to the Alhambra, under a guard, in his gallows garb, like a hooded friar, but with head erect and a face of iron.

Капрала повели в Альгамбру в облачении висельника, точно монаха в клобуке, но с гордо поднятой головой и каменным лицом.

The escribano was demanded in exchange, according to the cartel.

В обмен по условиям картели был затребован эскрибано.

The once bustling and self-sufficient man of the law was drawn forth from his dungeon more dead than alive.

Ещё недавно егозливый и самодовольный, законник вышел из темницы ни жив ни мёртв.

All his flippancy and conceit had evaporated; his hair, it is said, had nearly turned gray with affright, and he had a downcast, dogged look, as if he still felt the halter round his neck.

Его наглости и бахвальства как не бывало; он наполовину поседел от страха, и вид у него был такой жалкий и пришибленный, словно он все ещё чувствовал петлю на шее.

The old governor stuck his one arm akimbo, and for a moment surveyed him with an iron smile.

Старый комендант подбоченился одной рукой и с жёсткой улыбкой смерил его взглядом.

“Henceforth, my friend,” said he, “moderate your zeal in hurrying others to the gallows; be not too certain of your safety, even though you should have the law on your side; and above all take care how you play off your schoolcraft another time upon an old soldier.”

– Вот так, приятель, – сказал он, – впредь не торопись отправлять людей на виселицу, не думай, что закон сам себе оборона, а главное – другой раз не донимай своей писаниной старого солдата.

GOVERNOR MANCO AND THE SOLDIER

Комендант Манко и солдат

While Governor Manco, or “the one-armed,” kept up a show of military state in the Alhambra, he became nettled at the reproaches continually cast upon his fortress, of being a nestling-place of rogues and contrabandistas.

Хотя комендант Манко, то бишь «Однорукий», самовластно правил Альгамброй по-военному, ему все время пеняли на то, что крепость его – сущий притон мошенников и контрабандистов.

On a sudden, the old potentate determined on reform, and setting vigorously to work, ejected whole nests of vagabonds out of the fortress and the gypsy caves with which the surrounding hills are honeycombed.

Внезапно старый властелин решил разом навести порядок и, твёрдой рукою взявшись за дело, вышвырнул из крепости всех проходимцев и очистил от бродяг окрестные холмы, изрытые цыганскими землянками.

He sent out soldiers, also, to patrol the avenues and footpaths, with orders to take up all suspicious persons.

Вдобавок он разослал патрули по дорогам и тропинкам с наказом забирать всех подозрительных прохожих.

One bright summer morning a patrol, consisting of the testy old corporal who had distinguished himself in the affair of the notary, a trumpeter, and two privates, was seated under the garden-wall of the Generalife, beside the road which leads down from the Mountain of the Sun, when they heard the tramp of a horse, and a male voice singing in rough, though not unmusical tones, an old Castilian campaigning-song.

Однажды, ярким солнечным утром, патруль в составе запальчивого бывалого капрала, отличившегося в истории с нотариусом, трубача и двух рядовых сидел возле садовой стены Хенералифе у дороги, которая ведёт вниз с Солнечной Горы; вдруг они заслышали цоканье копыт и мужской голос, сипловатый, но не лишенный приятности, распевавший старую кастильскую походную песню.

Presently they beheld a sturdy, sunburnt fellow, clad in the ragged garb of a foot-soldier, leading a powerful Arabian horse caparisoned in the ancient Morisco fashion.

Вскоре на глаза показался крепкий загорелый детина в затасканном пехотном мундире, в поводу он вёл статного арабского коня, оседланного на старинный мавританский манер.

Astonished at the sight of a strange soldier descending, steed in hand, from that solitary mountain, the corporal stepped forth and challenged him.

Подивившись, откуда взялся на этой одинокой горе незнакомый солдат, да ещё с конём, капрал выступил вперёд и окликнул его.

“Who goes there?”

– Кто идёт?

“A friend.”

– Друг.

“Who and what are you?”

– Кто таков?

“A poor soldier just from the wars, with a cracked crown and empty purse for a reward.”

– Солдат с войны домой, выслужил ломаный грош да пустой кошелёк.

By this time they were enabled to view him more narrowly.

Теперь они могли разглядеть его поближе.

He had a black patch across his forehead, which, with a grizzled beard, added to a certain dare-devil cast of countenance, while a slight squint threw into the whole an occasional gleam of roguish good-humor.

Лоб его пересекала чёрная повязка, борода была седовата, и вообще вид лихой, а смотрел он с лёгким прищуром и проблеском хитроватого добродушия.

Having answered the questions of the patrol, the soldier seemed to consider himself entitled to make others in return.

Ответив на вопросы, солдат, видно, решил, что теперь и сам может поспрашивать.

“May I ask,” said he, “what city is that which I see at the foot of the hill?”

– А скажите-ка мне, – сказал он, – что это за город там, под горою?

“What city!”

– Что за город? –

cried the trumpeter; “come, that’s too bad.

воскликнул трубач, – ну, это ты брось.

Here’s a fellow lurking about the Mountain of the Sun, and demands the name of the great city of Granada!”

Разгуливает по Солнечной Горе да ещё спрашивает, как называется город Гранада!

“Granada!

– Гранада! Madr? de Dios!

Madre di Dios! can it be possible?”

Да не может быть!

“Perhaps not!”

– Ещё как может! –

rejoined the trumpeter; “and perhaps you have no idea that yonder are the towers of the Alhambra.”

возразил трубач. – А тебе ведь небось и то невдомёк, что вон там – башни Альгамбры?

“Son of a trumpet,” replied the stranger, “do not trifle with me; if this be indeed the Alhambra, I have some strange matters to reveal to the governor.”

– Слушай, труба, – отвечал незнакомец, – ты со мной не шути. Если это и вправду Альгамбра, то мне надо такое рассказать коменданту!

“You will have an opportunity,” said the corporal, “for we mean to take you before him.”

– Вот и расскажешь, – сказал капрал, – мы тебя как раз к нему и сведём.

By this time the trumpeter had seized the bridle of the steed, the two privates had each secured an arm of the soldier, the corporal put himself in front, gave the word, “Forward — march!”

Трубач перехватил лошадь под уздцы, двое рядовых взяли солдата под руки, капрал встал впереди, скомандовал «шагом марш!» –

and away they marched for the Alhambra.

и они отправились в Альгамбру.

The sight of a ragged foot-soldier and a fine Arabian horse, brought in captive by the patrol, attracted the attention of all the idlers of the fortress, and of those gossip groups that generally assemble about wells and fountains at early dawn.

Потрёпанный пехотинец и дивный арабский скакун, захваченные патрулём, – это был подарок всем крепостным зевакам, а особенно болтунам и болтуньям, с раннего утра обсевшим колодцы и родники.

The wheel of the cistern paused in its rotations, and the slipshod servant-maid stood gaping, with pitcher in hand, as the corporal passed by with his prize.

Колодезное колесо переставало вертеться, а неряха служанка застывала с кувшином в руке, во все глаза уставившись на капрала с добычею.

A motley train gradually gathered in the rear of the escort.

Патруль провожала пёстрая толпа.

Knowing nods and winks and conjectures passed from one to another.

Люди понимающе кивали, перемигивались и строили догадки.

“It is a deserter,” said one; “A contrabandista,” said another; “A bandolero,” said a third;—until it was affirmed that a captain of a desperate band of robbers had been captured by the prowess of the corporal and his patrol.

«Дезертир», – говорил один. «Контрабандист», – возражал другой. «Бандолеро», – объяснял третий; и скоро все сошлись на том, что храбрый капрал с патрулём изловил главаря шайки отчаянных бандитов.

“Well, well,” said the old crones, one to another, “captain or not, let him get out of the grasp of old Governor Manco if he can, though he is but one-handed.”

«Ну, ну, – говорили друг другу старые перечницы, – главарь не главарь, а пусть-ка он попробует теперь вырваться из когтей коменданта Манко, даром что у него только одна рука».

Governor Manco was seated in one of the inner halls of the Alhambra, taking his morning’s cup of chocolate in company with his confessor,—a fat Franciscan friar, from the neighboring convent.

В это время комендант Манко сидел в дальнем чертоге Альгамбры и пил утреннюю чашку шоколаду в обществе своего духовника – жирного францисканца из соседнего монастыря.

A demure, dark-eyed damsel of Malaga, the daughter of his housekeeper, was attending upon him.

Им прислуживала скромная черноглазая красотка из Малаги, дочь экономки коменданта.

The world hinted that the damsel, who, with all her demureness, was a sly buxom baggage, had found out a soft spot in the iron heart of the old governor, and held complete control over him.

Ходил слух, что эта скромненькая девица – редкостная плутовка, что она нашла слабую струнку в сердце железного коменданта и прибрала его к рукам.

But let that pass — the domestic affairs of these mighty potentates of the earth should not be too narrowly scrutinized.

Впрочем – не надо лезть в домашние дела сильных мира сего.

When word was brought that a suspicious stranger had been taken lurking about the fortress, and was actually in the outer court, in durance of the corporal, waiting the pleasure of his Excellency, the pride and stateliness of office swelled the bosom of the governor.

Когда его превосходительству доложили, что неподалёку от крепости задержан подозрительный бродяга, каковой дожидается во дворике под охраной капрала, не соизволят ли его допросить, комендант горделиво и начальственно выпятил грудь.

Giving back his chocolate-cup into the hands of the demure damsel, he called for his basket-hilted sword, girded it to his side, twirled up his moustaches, took his seat in a large high-backed chair, assumed a bitter and forbidding aspect, and ordered the prisoner into his presence.

Он допил шоколад и вручил чашку скромной девице, велел принести свой палаш с эфесом-корзинкой, препоясался им, закрутил усы, уселся в высокое кресло, принял строгий и неприступный вид и приказал ввести пленного.

The soldier was brought in, still closely pinioned by his captors, and guarded by the corporal.

Солдаты все так же крепко держали его под руки; сзади шёл капрал с ружьём наперевес.

He maintained, however, a resolute self-confident air, and returned the sharp, scrutinizing look of the governor with an easy squint, which by no means pleased the punctilious old potentate.

Пленник, однако, смотрел по-прежнему беспечно и самоуверенно и в ответ на всепроникающий взор коменданта чуть-чуть ему подмигнул, что отнюдь не понравилось церемонному старому владыке.

“Well, culprit,” said the governor, after he had regarded him for a moment in silence, “what have you to say for yourself — who are you?”

– Итак, негодяй, – сказал комендант, оглядев его с головы до ног, – что ты скажешь в своё оправдание – кто ты такой?

“A soldier, just from the wars, who has brought away nothing but scars and bruises.”

– Солдат прямиком со службы, награждён рубцами да шрамами.

“A soldier — humph — a foot-soldier by your garb.

– Солдат, кхм, судя по мундиру, пехотинец.

I understand you have a fine Arabian horse.

А говорят, у тебя прекрасный андалузский конь.

I presume you brought him too from the wars, besides your scars and bruises.”

Это что же – в придачу к рубцам да шрамам?

“May it please your Excellency, I have something strange to tell about that horse.

– С позволения вашего превосходительства, лошадь эта – диковинная животина.

Indeed I have one of the most wonderful things to relate. Something too that concerns the security of this fortress, indeed of all Granada.

И рассказ мой будет самый что ни на есть удивительный, однако же имеющий касательство до охраны крепости – да что!

But it is a matter to be imparted only to your private ear, or in presence of such only as are in your confidence.”

всей Гранады. Но предназначен он только для ваших ушей и для тех, от кого у вас нет секретов.

The governor considered for a moment, and then directed the corporal and his men to withdraw, but to post themselves outside of the door, and be ready at a call.

Взвесив его слова, комендант велел капралу с солдатами удалиться и встать на часах за дверью.

“This holy friar,” said he, “is my confessor, you may say anything in his presence;—and this damsel,” nodding towards the handmaid, who had loitered with an air of great curiosity, “this damsel is of great secrecy and discretion, and to be trusted with anything.”

– Этот пречестной брат, – сказал он, – мой духовник, при нем можно говорить все, а эта девица, – и он кивнул на служанку, которая замешкалась с видом величайшего любопытства, – девица эта скромна, не болтлива и заслуживает полного доверия.

The soldier gave a glance between a squint and a leer at the demure handmaid.

Солдат не то подмигнул скромной служанке, не то осклабился в её сторону.

“I am perfectly willing,” said he, “that the damsel should remain.”

– По мне, – сказал он, – девица делу не помеха.

When all the rest had withdrawn, the soldier commenced his story.

Когда все лишние удалились, солдат начал рассказ.

He was a fluent, smooth-tongued varlet, and had a command of language above his apparent rank.

Говорил он бойко и складно, не по-солдатски расторопным языком.

“May it please your Excellency,” said he, “I am, as I before observed, a soldier, and have seen some hard service, but my term of enlistment being expired, I was discharged, not long since, from the army at Valladolid, and set out on foot for my native village in Andalusia.

– С позволения вашего превосходительства, – сказал он, – я, как я уже имел честь доложить, солдат и послужил на славу, но срок моей службы истёк, меня совсем недавно в Вальядолиде списали вчистую, и я отправился пешим ходом в родную андалузскую деревню.

Yesterday evening the sun went down as I was traversing a great dry plain of Old Castile.”

Вчера под вечер я шагал по широкой голодной степи Старой Кастилии.

“Hold!”

– Погоди! –

cried the governor, “what is this you say?

прервал комендант. – Что это ты несёшь?

Old Castile is some two or three hundred miles from this.”

От нас до Старой Кастилии миль двести или триста.

“Even so,” replied the soldier, coolly.

– Вот именно, – спокойно отвечал солдат. –

“I told your Excellency I had strange things to relate; but not more strange than true, as your Excellency will find, if you will deign me a patient hearing.”

Я же сказал вашему превосходительству, что повесть моя преудивительная, но притом правдивая, как ваше превосходительство и убедитесь, ежели наберётесь терпения.

“Proceed, culprit,” said the governor, twirling up his moustaches.

– Рассказывай, мерзавец, – молвил комендант, подкручивая усы.

“As the sun went down,” continued the soldier, “I cast my eyes about in search of quarters for the night, but as far as my sight could reach there were no signs of habitation.

– Солнце клонилось к закату, – продолжал солдат, – и я стал озираться, не видать ли какого жилья для ночёвки, но кругом, сколько хватало глаза, простиралась безлюдная степь.

I saw that I should have to make my bed on the naked plain, with my knapsack for a pillow; but your Excellency is an old soldier, and knows that to one who has been in the wars, such a night’s lodging is no great hardship.”

Придётся, видно, подумал я, заночевать на голой земле, подложив ранец под голову; ваше превосходительство сами старый солдат и понимаете, что военному человеку к такому не привыкать.

The governor nodded assent, as he drew his pocket-handkerchief out of the basket-hilt to drive away a fly that buzzed about his nose.

Комендант кивнул в знак согласия, вытащил платок из корзинки-эфеса и отогнал муху, которая жужжала у его носа.

“Well, to make a long story short,” continued the soldier, “I trudged forward for several miles until I came to a bridge over a deep ravine, through which ran a little thread of water, almost dried up by the summer heat.

– Короче говоря, – продолжал солдат, – прошёл я ещё несколько миль и набрёл на мост над глубоким ущельем, на дне которого чуть поблёскивал ручеёк, по летнему делу почти высохший.

At one end of the bridge was a Moorish tower, the upper end all in ruins, but a vault in the foundation quite entire.

Возле моста была мавританская башня, верх в развалинах, а подвал целёхонький.

Here, thinks I, is a good place to make a halt; so I went down to the stream, and took a hearty drink, for the water was pure and sweet, and I was parched with thirst; then, opening my wallet, I took out an onion and a few crusts, which were all my provisions, and seating myself on a stone on the margin of the stream, began to make my supper,—intending afterwards to quarter myself for the night in the vault of the tower; and capital quarters they would have been for a campaigner just from the wars, as your Excellency, who is an old soldier, may suppose.”

Вот, думаю, здесь и на постой; спустился к ручью, напился как следует – глотка пересохла, а вода была чистая, свежая; достал я из ранца луковку и краюшку, весь свой припас, сел у ручья на камень и давай ужинать – а потом, думаю, завалюсь спать в подвале: не худая квартира для человека служивого, как ваше превосходительство, тоже старый солдат, и сами понимаете.

“I have put up gladly with worse in my time,” said the governor, returning his pocket-handkerchief into the hilt of his sword.

– Бывало, устраивался я и похуже, – сказал комендант, уложив носовой платок обратно в эфес-корзинку.

“While I was quietly crunching my crust,” pursued the soldier, “I heard something stir within the vault; I listened — it was the tramp of a horse.

– Жую я свою краюшку, – продолжал солдат, – и вдруг слышу какой-то шум из подвала; прислушался – никак лошадь переступает.

By-and-by a man came forth from a door in the foundation of the tower, close by the water’s edge, leading a powerful horse by the bridle.

А потом выходит из подвальной двери неподалёку от воды какой-то человек и ведёт под уздцы статного коня.

I could not well make out what he was, by the starlight.

Что за человек, при звёздах не видно, а луны не было.

It had a suspicious look to be lurking among the ruins of a tower, in that wild solitary place.

Место дикое, глухое; с чего бы ему торчать в этой башне?

He might be a mere wayfarer, like myself; he might be a contrabandista; he might be a bandolero! what of that?

Может, путник вроде меня, может, контрабандист, а может, и бандолеро – что из этого?

thank heaven and my poverty, I had nothing to lose; so I sat still and crunched my crust.

Я, слава богу, гол как сокол, с меня много не возьмёшь; сижу себе, жую краюшку.

“He led his horse to the water, close by where I was sitting, so that I had a fair opportunity of reconnoitring him.

Подвёл он лошадь к воде почти рядом со мной, и тут я его разглядел толком. И удивился:

To my surprise he was dressed in a Moorish garb, with a cuirass of steel, and a polished skull-cap that I distinguished by the reflection of the stars upon it.

одет он был по-мавритански, в стальных латах и круглом полированном шлеме – это я понял по звёздному отсвету.

His horse, too, was harnessed in the Morisco fashion, with great shovel stirrups.

И лошадь в мавританской сбруе, широкие такие стремена лопаткой.

He led him, as I said, to the side of the stream, into which the animal plunged his head almost to the eyes, and drank until I thought he would have burst.

Так вот, я говорю, подвёл он коня к ручью, тот запустил голову в воду по уши, пьет и пьет, как бы, думаю, не лопнул.

“‘Comrade,’ said I, ‘your steed drinks well; it’s a good sign when a horse plunges his muzzle bravely into the water.’

– Приятель, – говорю, – ну и пьет у тебя конь, это добрый знак, когда лошадь смело сует морду в воду.

“‘He may well drink,’ said the stranger, speaking with a Moorish accent; ‘it is a good year since he had his last draught.’

– Пусть его пьет, – сказал чужак с мавританским выговором, – он уж год как ни глотка не пил.

“‘By Santiago,’ said I, ‘that beats even the camels I have seen in Africa.

– Клянусь Сантьяго, – говорю, – куда до него верблюдам, которых я видел в Африке.

But come, you seem to be something of a soldier, will you sit down and take part of a soldier’s fare?’

Слушай-ка, ты вроде как тоже солдат, может, сядешь, перекусишь со мной по-походному?

In fact, I felt the want of a companion in this lonely place, and was willing to put up with an infidel.

Честно сказать, мне было как-то не по себе в этом безлюдье, а он хоть и неверный, а все человек.

Besides, as your Excellency well knows, a soldier is never very particular about the faith of his company, and soldiers of all countries are comrades on peaceable ground.”

К тому же ваше превосходительство и сами знаете, солдата с кем только судьба не сведёт, для нашего брата религия дело десятое, и в мирное время солдат солдату друг и товарищ.

The governor again nodded assent.

Комендант снова кивнул.

“Well, as I was saying, I invited him to share my supper, such as it was, for I could not do less in common hospitality. ‘

– Вот я и говорю; предложил я ему разделить какой ни на есть ужин, надо же было как-то оказать дружелюбие.

‘I have no time to pause for meat or drink,’ said he, ‘I have a long journey to make before morning.’

А он: – Некогда мне ни есть, ни пить. Мне до утра далеко поспеть надо.

“‘In what direction?’

– А в какие края? –

said I.

спрашиваю.

“‘Andalusia,’ said he.

– В Андалузию, – сказал он.

“‘Exactly my route,’ said I; ‘so, as you won’t stop and eat with me, perhaps you will let me mount and ride with you.

– Значит, нам с тобой по пути, – говорю, – ну, раз не хочешь со мной поесть, может, хоть подвезёшь меня?

I see your horse is of a powerful frame; I’ll warrant he’ll carry double.’

Конь у тебя, вижу, крепкий, двоих легко свезёт.

“‘Agreed,’ said the trooper; and it would not have been civil and soldierlike to refuse, especially as I had offered to share my supper with him.

– Ладно, – сказал конник, да и как ему отказаться, это уж было бы невежливо и не по-солдатски, я ведь с ним готов был разделить кусок хлеба.

So up he mounted, and up I mounted behind him.

И он вскочил на коня, а я уселся за ним.

“‘Hold fast,’ said he, ‘my steed goes like the wind.’

– Держись крепче, – сказал он, – конь у меня быстрее ветра.

“‘Never fear me,’ said I, and so off we set.

– И не таких видали, – говорю, и он тронул коня.

“From a walk the horse soon passed to a trot, from a trot to a gallop, and from a gallop to a harum-scarum scamper.

С шага на рысь, с рыси на галоп, а там – вскачь и во весь опор.

It seemed as if rocks, trees, houses, everything flew hurry-scurry behind us.

Скалы, деревья, дома – все только мелькнёт, и нет.

“‘What town is this?’

– Что это за город? –

said I.

спрашиваю.

“‘Segovia,’ said he; and before the word was out of his mouth, the towers of Segovia were out of sight.

– Сеговия, – сказал он, и только сказал, а уж башни Сеговии далеко позади.

We swept up the Guadarrama mountains, and down by the Escurial; and we skirted the walls of Madrid, and we scoured away across the plains of La Mancha.

Взлетели мы на горы Гвадаррамы и вниз у Эскуриала; промчались мимо стен Мадрида, пронеслись по равнинам Ламанчи.

In this way we went up hill and down dale, by towers and cities, all buried in deep sleep, and across mountains, and plains, and rivers, just glimmering in the starlight.

Так и стлались с вершины в низину, через горы, степи и реки в тусклом звёздном блеске.

“To make a long story short, and not to fatigue your Excellency, the trooper suddenly pulled up on the side of a mountain. ‘

Словом, чтоб не томить ваше превосходительство, всадник вдруг встал на горном откосе.

‘Here we are,’ said he, ‘at the end of our journey.’

«Приехали, – сказал он, – здесь конец пути».

I looked about, but could see no signs of habitation, nothing but the mouth of a cavern.

Смотрю – а жилья кругом никакого, только вход в пещеру.

While I looked I saw multitudes of people in Moorish dresses, some on horseback, some on foot, arriving as if borne by the wind from all points of the compass, and hurrying into the mouth of the cavern like bees into a hive.

Ещё смотрю – и вижу: подъезжают и подходят люди в мавританском платье, словно их ветром приносит с четырёх сторон света, и спешат внутрь пещеры, как пчелы в улей.

Before I could ask a question, the trooper struck his long Moorish spurs into the horse’s flanks, and dashed in with the throng.

Я и спросить ничего не успел, а конник вогнал лошади в бока свои длинные мавританские шпоры, и мы смешались с толпой.

We passed along a steep winding way, that descended into the very bowels of the mountain.

Петляли мы, петляли крутой дорогой и спустились в самую глубь горы.

As we pushed on, a light began to glimmer up, by little and little, like the first glimmerings of day, but what caused it I could not discern.

Понемногу откуда-то забрезжил свет, словно бы утренний, ранний-ранний.

It grew stronger and stronger, and enabled me to see everything around.

Потом будто и совсем рассвело, и мне стало видно все кругом.

I now noticed, as we passed along, great caverns, opening to the right and left, like halls in an arsenal.

Справа и слева по дороге были просторные пещеры, вроде зал в арсенале.

In some there were shields, and helmets, and cuirasses, and lances, and cimeters, hanging against the walls; in others there were great heaps of warlike munitions and camp-equipage lying upon the ground.

В одних по стенам висели щиты, шлемы, латы, копья, сабли, в других лежали громадные кучи всякого походного боевого снаряженья.

“It would have done your Excellency’s heart good, being an old soldier, to have seen such grand provision for war.

Вот бы порадовалось солдатское сердце вашего превосходительства, если б вы видели, сколько там заготовлено оружия и амуниции!

Then, in other caverns, there were long rows of horsemen armed to the teeth, with lances raised and banners unfurled, all ready for the field; but they all sat motionless in their saddles, like so many statues.

А в других пещерах рядами стояла конница в полном вооружении, с развёрнутыми знамёнами и копьями наготове, хоть сейчас в бой, но неподвижные, как статуи.

In other halls were warriors sleeping on the ground beside their horses, and foot-soldiers in groups ready to fall into the ranks.

Были ещё залы, где витязи спали на земле возле своих коней, а пехота, казалось, вот-вот построится.

All were in old-fashioned Moorish dresses and armor.

И все в старинном мавританском платье и доспехах.

“Well, your Excellency, to cut a long story short, we at length entered an immense cavern, or I may say palace, of grotto-work, the walls of which seemed to be veined with gold and silver, and to sparkle with diamonds and sapphires and all kinds of precious stones.

Короче, ваше превосходительство, мы наконец попали в огромную пещеру или, лучше сказать, подземный дворец: стены там в жилах золота и серебра сверкают алмазами, сапфирами и всякими самоцветами.

At the upper end sat a Moorish king on a golden throne, with his nobles on each side, and a guard of African blacks with drawn cimeters.

В дальнем конце возвышение, на нем золотой трон, на троне мавританский царь, а по бокам толпятся вельможи и стоят негры-телохранители с саблями наголо.

All the crowd that continued to flock in, and amounted to thousands and thousands, passed one by one before his throne, each paying homage as he passed.

Народ валил и валил несчётными тысячами, и все один за одним подходили к трону и чествовали царя.

Some of the multitude were dressed in magnificent robes, without stain or blemish, and sparkling with jewels; others in burnished and enamelled armor; while others were in mouldered and mildewed garments, and in armor all battered and dented and covered with rust.

Одни пришельцы были в расшитом каменьями пышном облачении без единого пятнышка, другие – в истлевших, заплесневелых лохмотьях, и доспехи на них погнутые, иссечённые и заржавленные.

“I had hitherto held my tongue, for your Excellency well knows it is not for a soldier to ask many questions when on duty, but I could keep silent no longer.

Я до поры придерживал язык: ваше превосходительство сами знаете – негоже солдату лезть с вопросами, но тут уж я не выдержал.

“‘Prithee, comrade,’ said I, ‘what is the meaning of all this?’

– Слушай, приятель, – говорю, – что это за кутерьма?

“‘This,’ said the trooper, ‘is a great and fearful mystery.

– Это, – сказал всадник, – великая и страшная тай на.

Know, O Christian, that you see before you the court and army of Boabdil the last king of Granada.’

Знай, о христианин, что пред тобою двор и войск Боабдила, последнего царя Гранады.

“‘What is this you tell me?’

– Какой ещё, – говорю, – двор и войско?

cried I, ‘Boabdil and his court were exiled from the land hundreds of years agone, and all died in Africa.’

Боабдил с его двором вытурили отсюда уж сколько сот лет назад, и все они перемёрли в Африке.

“‘So it is recorded in your lying chronicles,’ replied the Moor; ‘but know that Boabdil and the warriors who made the last struggle for Granada were all shut up in the mountain by powerful enchantment.

– Да, так написано в ваших лживых летописях, – отвечал мавр, – но знай же, что Боабдил и его воинство, все защитники Гранады были замкнуты в глубине горы мощным заклятьем.

As for the king and army that marched forth from Granada at the time of the surrender, they were a mere phantom train of spirits and demons, permitted to assume those shapes to deceive the Christian sovereigns.

А царь и войско, которые будто бы оставили покорённую Гранаду, – это было шествие в их облике духов и демонов, дабы обмануть христианских государей.

And furthermore let me tell you, friend, that all Spain is a country under the power of enchantment.

И скажу тебе ещё, друг, что вся Испания – зачарованная страна.

There is not a mountain cave, not a lonely watch-tower in the plains, nor ruined castle on the hills, but has some spell-bound warriors sleeping from age to age within its vaults, until the sins are expiated for which Allah permitted the dominion to pass for a time out of the hands of the faithful.

Нет такой горной пещеры, одинокой башни на равнине или разрушенного замка в горах, где бы скрытно не дремал околдованный витязь – век за веком, пока не искупятся грехи, за которые попущением Аллаха правоверные на время утратили это царство.

Once every year, on the eve of St. John, they are released from enchantment, from sunset to sunrise, and permitted to repair here to pay homage to their sovereign! and the crowds which you beheld swarming into the cavern are Moslem warriors from their haunts in all parts of Spain.

Только однажды в году, в канун святого Иоанна, заклятье снимается от заката до рассвета и нам позволено примчаться сюда и поклониться своему государю; толпы, которые на твоих глазах вливались в пещеру, – это мусульманские воины со всех концов Испании.

For my own part, you saw the ruined tower of the bridge in Old Castile, where I have now wintered and summered for many hundred years, and where I must be back again by daybreak.

И я из них. Ты видел разрушенную предмостную башню в Старой Кастилии? В ней я провёл много сотен лет и туда обязан вернуться до зари.

As to the battalions of horse and foot which you beheld drawn up in array in the neighboring caverns, they are the spell-bound warriors of Granada.

А конные и пешие воины, застывшие в строю соседних пещерах, – все это очарованные защитники Гранады.

It is written in the book of fate, that when the enchantment is broken, Boabdil will descend from the mountain at the head of this army, resume his throne in the Alhambra and his sway of Granada, and gathering together the enchanted warriors from all parts of Spain, will reconquer the Peninsula and restore it to Moslem rule.’

В Книге судеб написано, что, когда минет срок заклятья, Боабдил ринется с горы во главе своего войска, отвоюет наследный дворец Альгамбры и гранадский престол, соберёт воедино рассеянных по всей Испании зачарованных воинов, и зелёное знамя пророка снова заплещется над полуостровом.

“‘And when shall this happen?’

– И когда же это все будет? –

said I.

говорю.

“‘Allah alone knows: we had hoped the day of deliverance was at hand; but there reigns at present a vigilant governor in the Alhambra, a stanch old soldier, well known as Governor Manco.

– Аллах один ведает; мы уже надеялись, что близок день избавленья, но Альгамбра попала в железные руки неусыпного правителя, закалённого старого воина, всем известного под именем коменданта Манко.

While such a warrior holds command of the very outpost, and stands ready to check the first irruption from the mountain, I fear Boabdil and his soldiery must be content to rest upon their arms.”

И пока такой воитель стоит головной заставою, готовый отразить первый натиск с горы, придётся Боабдилу и его витязям ещё подремать.

Here the governor raised himself somewhat perpendicularly, adjusted his sword, and twirled up his moustaches.

Комендант выпрямился в кресле, поправил палаш и подкрутил усы.

“To make a long story short, and not to fatigue your Excellency, the trooper, having given me this account, dismounted from his steed.

– Словом, чтоб опять же не слишком докучать вашему превосходительству, конник рассказал мне все это и спешился.

“‘Tarry here,’ said he, ‘and guard my steed while I go and bow the knee to Boabdil.’

– Побудь здесь, – сказал он, – и постереги моего коня, а я пойду преклоню колено перед Боабдилом.

So saying, he strode away among the throng that pressed forward to the throne.

Вслед за этими словами он пристал к толпе, которая чередом продвигалась к трону.

“‘What’s to be done?’

– Как быть? –

thought I, when thus left to myself; ‘shall I wait here until this infidel returns to whisk me off on his goblin steed, the Lord knows where; or shall I make the most of my time and beat a retreat from this hobgoblin community?’

подумал я, оставшись сам по себе. – Ждать ли здесь, пока этот нечестивец вернётся и умыкнёт меня на своём бешеном скакуне бог весть куда; а может, не тратя времени попусту, вырваться из сонмища этих живых мертвецов?

A soldier’s mind is soon made up, as your Excellency well knows.

Ваше превосходительство сами знаете, солдат долго не раздумывает.

As to the horse, he belonged to an avowed enemy of the faith and the realm, and was a fair prize according to the rules of war.

Что до лошади, то хозяин её был завзятый враг нашей веры и королевства, так что лошадь его по законам войны была моя.

So hoisting myself from the crupper into the saddle, I turned the reins, struck the Moorish stirrups into the sides of the steed, and put him to make the best of his way out of the passage by which he had entered.

Я перескочил с крупа в седло, дёрнул поводья, шлёпнул коня по бокам мавританскими стременами: забрался сюда, так пусть и выбирается как знает.

As we scoured by the halls where the Moslem horsemen sat in motionless battalions, I thought I heard the clang of armor and a hollow murmur of voices.

Когда мы скакали мимо тех залов, где мусульманские конники стояли в недвижном строю, мне почудилось бряцанье оружия и глухой гул голосов.

I gave the steed another taste of the stirrups and doubled my speed.

Я ещё раз поддал коню стременами, и мы помчались вдвое быстрее.

There was now a sound behind me like a rushing blast; I heard the clatter of a thousand hoofs; a countless throng overtook me. I was borne along in the press, and hurled forth from the mouth of the cavern, while thousands of shadowy forms were swept off in every direction by the four winds of heaven.

Позади раздался грохот, словно от обвала; цокну ли о камень тысячи копыт; меня нагнала бесчисленная толпа, понесла и вышвырнула из пещеры; тысячи тысяч теней разлетались на все четыре стороны.

“In the whirl and confusion of the scene I was thrown senseless to the earth.

В вихре и сумятице я грянулся оземь и лишился чувств.

When I came to myself, I was lying on the brow of a hill, with the Arabian steed standing beside me; for in falling, my arm had slipped within the bridle, which, I presume, prevented his whisking off to Old Castile.

Когда я пришёл в себя, оказалось, что я лежу на уступе скалы, а конь стоит возле: упавши, я неотпустил уздечки, а то бы он, пожалуй, умчался в свою Старую Кастилию.

“Your Excellency may easily judge of my surprise, on looking round, to behold hedges of aloes and Indian figs and other proofs of a southern climate, and to see a great city below me, with towers, and palaces, and a grand cathedral.

Ваше превосходительство легко можете себе пред, ставить моё изумление, когда я огляделся кругом и увидел заросли алоэ, индийские смоквы и прочие южные растения; а внизу был большой город с башнями, дворцами и громадным собором.

“I descended the hill cautiously, leading my steed, for I was afraid to mount him again, lest he should play me some slippery trick.

Я побрёл вниз, взяв коня в повод: сесть на него побоялся, чтоб он чего не выкинул, мало ли.

As I descended I met with your patrol, who let me into the secret that it was Granada that lay before me, and that I was actually under the walls of the Alhambra, the fortress of the redoubted Governor Manco, the terror of all enchanted Moslems.

По пути мне встретился ваш патруль, и я узнал от него, что подо мною – о диво! – лежит Гранада, а сам я у стен Альгамбры, крепости неустрашимого коменданта Манко, грозы всех зачарованных мусульман.

When I heard this, I determined at once to seek your Excellency, to inform you of all that I had seen, and to warn you of the perils that surround and undermine you, that you may take measures in time to guard your fortress, and the kingdom itself, from this intestine army that lurks in the very bowels of the land.”

Услышав это я решил тут же явиться к вашему превосходительству рассказать вам обо всем и упредить об опасности вокруг и снизу, чтобы вы своевременно оборон крепость и самое королевство от этого мерзостно воинства, затаившегося в утробе земли.

“And prithee, friend, you who are a veteran campaigner, and have seen so much service,” said the governor, “how would you advise me to proceed, in order to prevent this evil?”

– Так скажи, друг, ты ведь опытный воин и нанюхался пороху, – сказал комендант, – как, по-твоему, вернее уберечься от беды?

“It is not for a humble private of the ranks,” said the soldier, modestly, “to pretend to instruct a commander of your Excellency’s sagacity, but it appears to me that your Excellency might cause all the caves and entrances into the mountains to be walled up with solid mason-work, so that Boabdil and his army might be completely corked up in their subterranean habitation.

– Смею ли я, простой рядовой, – смиренно сказал солдат, – давать советы вашему превосходительству, столь умудрённому боевым опытом? Мне лишь кажется, что если ваше превосходительство прикажете наглухо замуровать все горные пещеры и расселины, Боабдил со своими полчищами окажется вроде как подземной мышеловке.

If the good father, too,” added the soldier, reverently bowing to the friar, and devoutly crossing himself, “would consecrate the barricadoes with his blessing, and put up a few crosses and relics and images of saints, I think they might withstand all the power of infidel enchantments.”

А если ещё и святой отец, добавил солдат, отвесив почтительный поклон иноку и набожно перекрестившись, – удостоит освятить эти завалы и укрепить их крестами, мощами и святынями, то что против них любые заклятья нечестивых!

“They doubtless would be of great avail,” said the friar.

– Да, святыни суть крепость нерушимая, отозвался монах.

The governor now placed his arm akimbo, with his hand resting on the hilt of his toledo, fixed his eye upon the soldier, and gently wagging his head from one side to the other,—

А комендант подбоченился, возложив руку на эфес своего толедского палаша, вперил взор в солдата и медленно повёл головой из стороны в сторону.

“So, friend,” said he, “then you really suppose I am to be gulled with this cock-and-bull story about enchanted mountains and enchanted Moors?

– Неужто же, приятель, – сказал он, – ты и вправду полагал обморочить меня такими дурацкими байками об очарованных горах и зачарованных маврах?

Hark ye, culprit!—

Молчать, мерзавец! –

!—not another word.

ни слова больше.

An old soldier you may be, but you’ll find you have an older soldier to deal with, and one not easily outgeneralled.

Может, ты и старый солдат, но пред тобой солдат куда постарше так что оставь свои воинские хитрости.

Ho! guards there!

Эй, стража!

put this fellow in irons.”

Заковать малого в кандалы.

The demure handmaid would have put in a word in favor of the prisoner, but the governor silenced her with a look.

Скромная служанка хотела было замолвить словечко за пленника, но, глянув на коменданта, смолчала.

As they were pinioning the soldier, one of the guards felt something of bulk in his pocket, and drawing it forth, found a long leathern purse that appeared to be well filled.

Заковывая солдата, один из стражей заметил, что карман его отнюдь не пуст, и вытащил оттуда длинный, туго набитый кожаный кошель.

Holding it by one corner, he turned out the contents upon the table before the governor, and never did freebooter’s bag make more gorgeous delivery.

Взяв его за конец, он вытряхнул содержимое на стол перед комендантом, и надо сказать, что добыча была отменная.

Out tumbled rings, and jewels, and rosaries of pearls, and sparkling diamond crosses, and a profusion of ancient golden coin, some of which fell jingling to the floor, and rolled away to the uttermost parts of the chamber.

Перстни, украшенья, жемчужные четки, сверкающие алмазные крестики, куча старинных золотых монет – все звякнули со стола на пол и раскатились по чертогу.

For a time the functions of justice were suspended; there was a universal scramble after the glittering fugitives.

Правосудие приостановилось:

The governor alone, who was imbued with true Spanish pride, maintained his stately decorum, though his eye betrayed a little anxiety until the last coin and jewel was restored to the sack.

все ползали, собираючи раскатившиеся сокровища. Один комендант, преисполненный подлинно испанской гордости, сидел горделиво и неподвижно, хотя в глазах его мелькала тревога, покуда последняя монета и последний перстень не были уложены обратно в кошель.

The friar was not so calm; his whole face glowed like a furnace, and his eyes twinkled and flashed at sight of the rosaries and crosses.

Монах был не столь спокоен: лик его пылал, как печь, а глаза блестели и разбегались при виде четок и крестов.

“Sacrilegious wretch that thou art!”

– Ах ты, гнусный святотатец! –

exclaimed he; “what church or sanctuary hast thou been plundering of these sacred relics?”

воскликнул он, – храм или часовню ты ограбил, стяжав столь святые реликвии?

“Neither one nor the other, holy father.

– Ни храм, ни часовню, честной отец.

If they be sacrilegious spoils, they must have been taken, in times long past, by the infidel trooper I have mentioned.

Добыча-то, может, и святотатственная, но её давным-давно стяжал тот нечестивый всадник, о котором шла речь.

I was just going to tell his Excellency when he interrupted me, that, on taking possession of the trooper’s horse, I unhooked a leathern sack which hung at the saddle-bow, and which I presume contained the plunder of his campaignings in days of old, when the Moors overran the country.”

О ней-то я и собирался сказать его превосходительству, когда он мне запретил говорить: я, завладев чужой лошадью, положил в карман кожаный мешок, который висел у луки, и в нем, как видите, давняя добыча, с тех ещё пор, как здесь и всюду хозяйничали мавры.

“Mighty well; at present you will make up your mind to take up your quarters in a chamber of the Vermilion Tower, which, though not under a magic spell, will hold you as safe as any cave of your enchanted Moors.”

– Рассказывай, рассказывай, а пока что посиди-ка ты у нас в Алых Башнях: они хоть и не под заклятьем, но годятся на такой случай не хуже любой твоей мавританской зачарованной пещеры, – усмехнулся комендант.

“Your Excellency will do as you think proper,” said the prisoner, coolly. “I shall be thankful to your Excellency for any accommodation in the fortress.

– Да как ваше превосходительство устроите, на том и спасибо, – безмятежно сказал пленник. –

A soldier who has been in the wars, as your Excellency well knows, is not particular about his lodgings. Provided I have a snug dungeon and regular rations, I shall manage to make myself comfortable.

Мне что, мне любое помещение сойдёт; ваше превосходительство сами знаете – солдат человек привычный и привередничать не станет.

I would only entreat that while your Excellency is so careful about me, you would have an eye to your fortress, and think on the hint I dropped about stopping up the entrances to the mountain.”

Была бы темница покрепче да похлёбка погуще, а там хоть трава не расти. Об одном только попрошу ваше превосходительство: позаботившись обо мне, не забудьте заткнуть горные ходы-выходы.

Here ended the scene.

На том покамест и кончилось.

The prisoner was conducted to a strong dungeon in the Vermilion Tower, the Arabian steed was led to his Excellency’s stable, and the trooper’s sack was deposited in his Excellency’s strong box.

Узника отвели в Алые Башни, в самый надёжный каземат, арабскому коню нашлось место на конюшне его превосходительства, а кожаному мешку – в его превосходительства заветном ларчике.

To the latter, it is true, the friar made some demur, questioning whether the sacred relics, which were evidently sacrilegious spoils, should not be placed in custody of the church; but as the governor was peremptory on the subject, and was absolute lord in the Alhambra, the friar discreetly dropped the discussion, but determined to convey intelligence of the fact to the church dignitaries in Granada.

Правда, монах закинул было удочку насчёт того, что награбленные святыни суть достояние церкви, но комендант его как-то не расслышал, и пречестной брат решил понапрасну не настаивать на своём, а просто оповестить об этом церковные власти в Гранаде.

To explain these prompt and rigid measures on the part of old Governor Manco, it is proper to observe, that about this time the Alpuxarra mountains in the neighborhood of Granada were terribly infested by a gang of robbers, under the command of a daring chief named Manuel Borasco, who were accustomed to prowl about the country, and even to enter the city in various disguises, to gain intelligence of the departure of convoys of merchandise, or travellers with well-lined purses, whom they took care to waylay in distant and solitary passes of the road.

Чтобы понять, отчего старый комендант Манко был так крут и скор на расправу, надо знать, что в то время в горах Альпухарры по соседству с Гранадой бесчинствовала шайка разбойников, дерзкого главаря которой звали Мануэль Бораско. Они разъезжали по дорогам и даже являлись переодетыми в городе, вынюхивая караваны с товаром и путников с туго набитым кошельком; потом их поджидали и обчищали в какой-нибудь глухомани.

These repeated and daring outrages had awakened the attention of government, and the commanders of the various posts had received instructions to be on the alert, and to take up all suspicious stragglers.

Эти беспрестанные и наглые грабежи наконец растревожили правительство, и местному начальству были разосланы указания не дремать и хватать всех подозрительных бродяг.

Governor Manco was particularly zealous in consequence of the various stigmas that had been cast upon his fortress, and he now doubted not he had entrapped some formidable desperado of this gang.

Комендант Манко проявлял особое усердие: ведь о его крепости поговаривали худо, и теперь он не сомневался, что изловил кого-то из подручных Бораско.

In the mean time the story took wind, and became the talk, not merely of the fortress, but of the whole city of Granada.

Между тем молва понеслась и разговоры пошли не только в крепости, но и по всей Гранаде.

It was said that the noted robber Manuel Borasco, the terror of the Alpuxarras, had fallen into the clutches of old Governor Manco, and been cooped up by him in a dungeon of the Vermilion Towers; and every one who had been robbed by him flocked to recognize the marauder.

Говорили, что тот самый Мануэль Бораско, гроза Альпухарры, угодил в когти старого коменданта Манко и сидит теперь в Алых Башнях; и все когда-нибудь ограбленные побежали его опознавать.

The Vermilion Towers, as is well known, stand apart from the Alhambra on a sister hill, separated from the main fortress by the ravine down which passes the main avenue.

Известно, что Алые Башни стоят в стороне от Альгамбры, на соседнем холме, и отделены от неё ложбиной, по которой проходит главная аллея ко дворцу.

There were no outer walls, but a sentinel patrolled before the tower.

Огражденья нет: часовой несёт стражу прямо перед башней.

The window of the chamber in which the soldier was confined was strongly grated, and looked upon a small esplanade.

Зарешечённое оконце той камеры, куда засадили солдата, выходило на маленькую площадку.

Here the good folks of Granada repaired to gaze at him, as they would at a laughing hyena, grinning through the cage of a menagerie.

Здесь собирались поглядеть на него добрые люди из Гранады, словно на хохочущую гиену за прутьями зверинца.

Nobody, however, recognized him for Manuel Borasco, for that terrible robber was noted for a ferocious physiognomy, and had by no means the good-humored squint of the prisoner.

Никто, однако ж, не признал в нем Мануэля Бораско: у того ужасного грабителя вид был совершенно кровожадный и такого дружелюбного прищура быть никак не могло.

Visitors came not merely from the city, but from all parts of the country; but nobody knew him, and there began to be doubts in the minds of the common people whether there might not be some truth in his story.

Приходили не только из города – со всего края сходились люди, но узник никому не был знаком, и народ стал подумывать, нет ли правды в его россказнях.

That Boabdil and his army were shut up in the mountain, was an old tradition which many of the ancient inhabitants had heard from their fathers.

Что Боабдил с войском замкнуты внутри горы – это было старинное предание, и старожилы слышали о нем ещё от своих отцов.

Numbers went up to the Mountain of the Sun, or rather of St. Elena, in search of the cave mentioned by the soldier; and saw and peeped into the deep dark pit, descending, no one knows how far, into the mountain, and which remains there to this day — the fabled entrance to the subterranean abode of Boabdil.

Толпы ходили на Солнечную Гору – вернее, на гору святой Елены – искать пещеру, о которой говорил солдат; многие подходили к глубокому чёрному колодцу, заглядывали в него и думали, так ли уж он глубок, – но и поныне он слывёт входом в подземные чертоги Боабдила.

By degrees the soldier became popular with the common people.

У простолюдинов солдат постепенно стал героем.

A freebooter of the mountains is by no means the opprobrious character in Spain that a robber is in any other country: on the contrary, he is a kind of chivalrous personage in the eyes of the lower classes.

В Испании разбойника с гор отнюдь не презирают, как презирают грабителя в любой другой стране; напротив, простые люди видят в нем едва ли не рыцаря.

There is always a disposition, also, to cavil at the conduct of those in command; and many began to murmur at the high-handed measures of old Governor Manco, and to look upon the prisoner in the light of a martyr.

Да и к начальству как не придраться при случае: многие начали роптать, что комендант Манко чересчур уж строг, и узника произвели в мученики.

The soldier, moreover, was a merry, waggish fellow, that had a joke for every one who came near his window, and a soft speech for every female.

К тому же и солдат был весельчак и балагур: всякого подходившего к оконцу он награждал шуточкой, а со всякою дамой любезничал.

He had procured an old guitar also, and would sit by his window and sing ballads and love-ditties to the delight of the women of the neighborhood, who would assemble on the esplanade in the evening and dance boleros to his music.

Он раздобыл откуда-то старую гитару, сидел у окна и распевал баллады и куплеты к восторгу женского пола, сходившегося ввечеру на площадку попеть и сплясать болеро.

Having trimmed off his rough beard, his sunburnt face found favor in the eyes of the fair, and the demure handmaid of the governor declared that his squint was perfectly irresistible.

Бороду свою он подстриг, загорелое лицо его женщинам нравилось, а скромная служаночка коменданта сказала даже, что прищур его бьёт наповал.

This kind-hearted damsel had from the first evinced a deep sympathy in his fortunes, and having in vain tried to mollify the governor, had set to work privately to mitigate the rigor of his dispensations.

Эта добросердечная девица с самого начала прониклась состраданием к его злосчастной судьбе и, вотще попытавшись смягчить коменданта, стала сама облегчать жизнь узнику.

Every day she brought the prisoner some crumbs of comfort which had fallen from the governor’s table, or been abstracted from his larder, together with, now and then, a consoling bottle of choice Val de Peñas, or rich Malaga.

Каждый день она приносила ему то-другое с комендантского стола, а иногда и из кладовой, от щедрот своих прибавляя бутылочку отборного Валь де Пеньяс или душистой малаги.

While this petty treason was going on in the very centre of the old governor’s citadel, a storm of open war was brewing up among his external foes.

Покамест коменданту эдак потихоньку изменяли его тылы, враги его бушевали и неистовствовали.

The circumstance of a bag of gold and jewels having been found upon the person of the supposed robber, had been reported, with many exaggerations, in Granada.

В Гранаде давно было известно, что при пленнике оказался кошель золота и драгоценностей, и молва давно превратила кошель в мешок.

A question of territorial jurisdiction was immediately started by the governor’s inveterate rival, the captain-general.

Старинный соперник коменданта генерал-губернатор тут же поднял территориальный вопрос.

He insisted that the prisoner had been captured without the precincts of the Alhambra, and within the rules of his authority. He demanded his body therefore, and the spolia opima taken with him.

Он настаивал, что раз пленник был захвачен вне пределов Альгамбры, то он подлежит его ведению, а посему требовал выдачи его тела и spolia opima вдобавок.

Due information having been carried likewise by the friar to the grand inquisitor of the crosses and rosaries, and other relics contained in the bag, he claimed the culprit as having been guilty of sacrilege, and insisted that his plunder was due to the church, and his body to the next auto-da-fe..

А смиренный инок сообщил Великому Инквизитору о крестах, четках и прочих святынях из кошеля, преступник был уже обвинён в святотатстве и телесно затребован на очередное аутодафе, добычу же его надлежало вернуть церкви.

The feuds ran high; the governor was furious, and swore, rather than surrender his captive, he would hang him up within the Alhambra, as a spy caught within the purlieus of the fortress.

Страсти разгорелись: разъярённый комендант клялся, что он отнюдь не выдаст узника, но скорее вздёрнет его на виселицу в Альгамбре как шпиона, изловленного возле крепости.

The captain-general threatened to send a body of soldiers to transfer the prisoner from the Vermilion Tower to the city.

Генерал-губернатор пригрозил выслать отряд солдат и забрать узника из Алых Башен в городскую тюрьму.

The grand inquisitor was equally bent upon dispatching a number of the familiars of the Holy Office.

Великий Инквизитор тоже собрался действовать своими силами.

Word was brought late at night to the governor of these machinations.

Коменданту донесли об этих замыслах поздно вечером.

“Let them come,” said he, “they’ll find me beforehand with them; he must rise bright and early who would take in an old soldier.”

– Пусть себе приходят, – сказал он, – а я их дожидаться не стану. Ранней нужно быть пташкой, чтоб обштопать старого солдата.

He accordingly issued orders to have the prisoner removed at daybreak, to the donjon-keep within the walls of the Alhambra.

И он распорядился на рассвете перевести узника в подвальную темницу главной башни Альгамбры.

“And d’ye hear, child,” said he to his demure handmaid, “tap at my door, and wake me before cock-crowing, that I may see to the matter myself.”

– Вот что, детка, – сказал он своей скромной служанке, – постучи-ка в дверь и разбуди меня до первых петухов, я сам за всем присмотрю.

The day dawned, the cock crowed, but nobody tapped at the door of the governor.

День забрезжил, петухи пропели, но в дверь коменданта никто не постучал.

The sun rose high above the mountain-tops, and glittered in at his casement, ere the governor was awakened from his morning dreams by his veteran corporal, who stood before him with terror stamped upon his iron visage.

Солнце высоко поднялось над горными вершинами и светило вовсю, когда коменданта пробудил от утренних сновидений бывалый капрал, и каменное лицо его было искажено ужасом.

“He’s off!

– Нету!

he’s gone!”

Ушёл! –

cried the corporal, gasping for breath.

крикнул капрал, едва переводя дыхание.

“Who’s off — who’s gone?”

– Кого нету? Кто ушёл?

“The soldier — the robber — the devil, for aught I know; his dungeon is empty, but the door locked:

– Солдат – разбойник, а может, и сам дьявол:

no one knows how he has escaped out of it.”

темница его пуста, а дверь на замке, и никто не знает, как он оттуда выбрался.

“Who saw him last?”

– Кто последний видел его?

“Your handmaid; she brought him his supper.”

– Ваша служанка: она ему относила ужин.

“Let her be called instantly.”

– Позвать её немедля.

Here was new matter of confusion.

Но и служанку позвать не удалось.

The chamber of the demure damsel was likewise empty, her bed had not been slept in:

Её комната тоже была пуста, а постель не смята:

she had doubtless gone off with the culprit, as she had appeared, for some days past, to have frequent conversations with him.

видно, она составила компанию преступнику, с которым последние дни почасту разговаривала.

This was wounding the old governor in a tender part, but he had scarce time to wince at it, when new misfortunes broke upon his view.

Это тронуло старого коменданта за больное место; но не успел он опомниться, как открылись новые пропажи.

On going into his cabinet he found his strong box open, the leather purse of the trooper abstracted and with it a couple of corpulent bags of doubloons.

В комендантской он обнаружил, что заветный ларь его раскрыт и оттуда исчез кожаный кошель, а с ним ещё пара увесистых мешков с дублонами.

But how, and which way had the fugitives escaped?

Но как и куда скрылись беглецы?

An old peasant who lived in a cottage by the road-side leading up into the Sierra, declared that he had heard the tramp of a powerful steed just before daybreak, passing up into the mountains.

Старый кресту янин из хижины у дороги на сьерру объявил, что перед рассветом был разбужен конским топотом, унёсшимся в горы.

He had looked out at his casement, and could just distinguish a horseman, with a female seated before him.

Он высунулся из окна и успел разглядеть всадника, спереди которого сидела женщина.

“Search the stables!”

– К конюшням! –

cried Governor Manco.

крикнул комендант Манко.

The stables were searched; all the horses were in their stalls, excepting the Arabian steed.

Кинулись к конюшням: все лошади были в стойлах, кроме арабского скакуна.

In his place was a stout cudgel, tied to the manger, and on it a label bearing these words, “A gift to Governor Manco, from an Old Soldier.”

На его месте у яслей торчала здоровенная дубина с подколотой запиской: «В дар коменданту Манко от старого солдата».

A FÊTE IN THE ALHAMBRA

Празднество в Альгамбре

The Saint’s day of my neighbor and rival potentate, the count, took place during his sojourn in the Alhambra, on which occasion he gave a domestic fête; assembling round him the members of his family and household, while the stewards and old servants from his distant possessions came to pay him reverence and partake of the good cheer which was sure to be provided.

День ангела моего соседа и равнопрестольного соперника пришёлся на его пребывание в Альгамбре, и в придачу к родне и домочадцам на этот семейный праздник съехались из дальних мест управители и старые слуги графа – поздравить именинника, повеселиться и на славу угоститься.

It presented a type, though doubtless a faint one, of the establishment of a Spanish noble in the olden time.

Это было хоть и слабое, но живое подобье старинных обычаев испанской знати.

The Spaniards were always grandiose in their notions of style.

Испанцы всегда и во всем любили размах.

Huge palaces; lumbering equipages, laden with footmen and lackeys; pompous retinues, and useless dependents of all kinds; the dignity of a noble seemed commensurate with the legions who loitered about his halls, fed at his expense, and seemed ready to devour him alive.

Огромные дворцы, тяжёлые экипажи с лакеями на подножках и запятках, пышные выезды, всевозможная и бесполезная прислуга – кажется, чем родовитее вельможа, тем больше народу толчется у него в доме, кормится за его счёт и норовит слопать его живьём.

This, doubtless, originated in the necessity of keeping up hosts of armed retainers during the wars with the Moors; wars of inroads and surprises; when a noble was liable to be suddenly assailed in his castle by a foray of the enemy, or summoned to the field by his sovereign.

Во времена войн с маврами, войн беспрерывных и внезапных, была, конечно, надобность содержать толпы вооруженной челяди, всякого могли в любой день осадить в собственно?! замке или призвать на врага с ополчением.

The custom remained after the wars were at an end; and what originated in necessity was kept up through ostentation.

Но войны кончились, а обычай остался; что было необходимостью, стало чванством.

The wealth which flowed into the country from conquests and discoveries fostered the passion for princely establishments.

Завоеванья и открытия обогащали страну и сопутствовали пристрастью к царственному роскошеству.

According to magnificent old Spanish usage, in which pride and generosity bore equal parts, a superannuated servant was never turned off, but became a charge for the rest of his days; nay, his children, and his children’s children, and often their relatives to the right and left, became gradually entailed upon the family.

В Испании от века заведено – из тщеславия пополам со щедростью, – что престарелого слугу не прогоняют, а содержат до его смертного часа; мало того, его дети, внуки, а пожалуй, ещё родня и свойственники постепенно прибиваются к дому.

Hence the huge palaces of the Spanish nobility, which have such an air of empty ostentation from the greatness of their size compared with the mediocrity and scantiness of their furniture, were absolutely required, in the golden days of Spain, by the patriarchal habits of their possessors. They were little better than vast barracks for their hereditary generations of hangers-on that battened at the expense of a Spanish noble.

Поэтому великолепные дворцы испанских вельмож, где огромные хоромы кой-как обставлены скудной и небогатой утварью и оттого производят впечатление дутой роскоши, строились исходя из обыкновений их владельцев.

These patriarchal habits of the Spanish nobility have declined with their revenues; though the spirit which prompted them remains, and wars sadly with their altered fortunes.

В них еле-еле размещались поколения у наследованных нахлебников, объедавших знатного испанца. Патриархальные обычаи испанской знати пришли в упадок с оскудением доходов, но дух, питавший их, жив доселе и нипочём не желает считаться с переменами.

The poorest among them have always some hereditary hangers-on, who live at their expense, and make them poorer.

Даже у самых бедных дворян непременно есть наследственные прихлебатели, которые помогают им нищать.

Some who, like my neighbor the count, retain a modicum of their once princely possessions, keep up a shadow of the ancient system, and their estates are overrun and the produce consumed by generations of idle retainers.

А те, кто, подобно моему соседу графу, сохранил остатки былых несметных богатств, хранят трогательную верность заветам предков, и поместья их запружены толпами всепожирающей праздной челяди.

The count held estates in various parts of the kingdom, some including whole villages; yet the revenues collected from them were comparatively small; some of them, he assured me, barely fed the hordes of dependents nestled upon them, who seemed to consider themselves entitled to live rent-free and be maintained into the bargain, because their forefathers had been so since time immemorial.

Поместья графа, частию весьма обширные, разбросаны по всему королевству, но доход от них невелик: иные, как он меня заверил, едва-едва продовольствуют тамошние полчища дворовых, которые твердо знают, что им положен от графа стол и дом – ведь их предки объедали его род с незапамятных времён!

The Saint’s day of the old count gave me a glimpse into a Spanish interior.

Именины старого графа позволили мне присмотреться к испанскому быту.

For two or three days previous preparations were made for the fête.

Приготовленья к празднику шли два или три дня.

Viands of all kinds were brought up from town, greeting the olfactory nerves of the old invalid guards, as they were borne past them through the Gate of Justice.

Из города привозили всевозможные яства, лаская обоняние инвалидов на часах у Врат Правосудия.

Servants hurried officiously about the courts; the ancient kitchen of the palace was again alive with the tread of cooks and scullions, and blazed with unwonted fires.

По дворикам сновали хлопотливые слуги, в старинной дворцовой кухне шумно суетились повара и поварята, и очаги гудели непривычным огнём.

When the day arrived I beheld the old count in patriarchal state, his family and household around him, with functionaries who mismanaged his estates at a distance and consumed the proceeds; while numerous old worn-out servants and pensioners were loitering about the courts and keeping within smell of the kitchen.

В торжественное утро я видел старого графа патриархом: вокруг него собралась семья и домочадцы; тут же были и управители, разорявшие его именья себе на потребу, а бесчисленные древние слуги и старинные нахлебники разгуливали по дворикам и тянули носом в сторону кухни.

It was a joyous day in the Alhambra.

Альгамбру заполонило веселье.

The guests dispersed themselves about the palace before the hour of dinner, enjoying the luxuries of its courts and fountains, and embosomed gardens, and music and laughter resounded through its late silent halls.

В ожидании обеденного часа гости рассеялись по дворцу и тешились прелестью его чертогов, фонтанов и тенистых садов; в залах, недавно столь тихих, звенели смех и музыка.

The feast, for a set dinner in Spain is literally a feast, was served in the beautiful Morisco Hall of “Las dos Hermanas.”

Пировали – ибо званый обед в Испании подлинное пиршество – в прекрасном мавританском Чертоге Двух Сестёр.

The table was loaded with all the luxuries of the season: there was an almost interminable succession of dishes; showing how truly the feast at the rich Camachos’ wedding in “Don Quixote” was a picture of a Spanish banquet.

Столы ломились от изобилия плодов, череде блюд не было конца, и я подивился, до чего верно описано в «Дон Кихоте» испанское пиршество на богатой свадьбе Камачо.

A joyous conviviality prevailed round the board; for though Spaniards are generally abstemious, they are complete revellers on occasions like the present, and none more so than the Andalusians.

За столом царило радостное оживленье: хотя обычно испанцы воздержаны, но в таких случаях они – а в особенности андалузцы – прямо-таки упиваются едою.

For my part, there was something peculiarly exciting in thus sitting at a feast in the royal halls of the Alhambra, given by one who might claim remote affinity with its Moorish kings, and who was a lineal representative of Gonsalvo of Cordova, one of the most distinguished of the Christian conquerors.

Я же был странно возбуждён оттого, что пирую в царских чертогах Альгамбры, а хозяин мой – отдаленный родственник мавританских владык и прямой потомок Гонсальво из Кордовы одного из знаменитейших христианских воителей.

The banquet ended, the company adjourned to the Hall of Ambassadors.

После пирушки мы перебрались в Посольский Чертог.

Here every one endeavored to contribute to the general amusement, singing, improvising, telling wonderful tales, or dancing popular dances to that all-pervading talisman of Spanish pleasure, the guitar.

Здесь каждый старался внести лепту в общее веселье: пели, импровизировали, рассказывали удивительные истории, плясали народные танцы под звон гитары, этой вездесущей услады испанского сердца.

The count’s gifted little daughter was as usual the life and delight of the assemblage, and I was more than ever struck with her aptness and wonderful versatility.

Как обычно, юная дочь графа одушевляла и восхищала все общество, и я наново залюбовался её чарующей и многообразной одарённостью.

She took a part in two or three scenes of elegant comedy with some of her companions, and performed them with exquisite point and finished grace; she gave imitations of the popular Italian singers, some serious, some comic, with a rare quality of voice, and, I was assured, with singular fidelity; she imitated the dialects, dances, ballads, and movements and manners of the gypsies and the peasants of the Vega with equal felicity; but everything was done with an all-pervading grace and a ladylike tact perfectly fascinating.

Она представила с подружками две-три сценки изящной комедии, в которых играла непринуждённо и с тонкой грацией; она изображала – всерьёз и в шутку – знаменитых итальянских певиц, и голос её разливался на все лады, а меня вдобавок заверили, что изображенья весьма похожие; столь же удачно она подражала наречьям, танцам, песням и повадкам цыганок и крестьянок из долины – и все это с пленительным изяществом и женственным тактом.

The great charm of everything she did was its freedom from pretension or ambitious display, its happy spontaneity.

Особенно обаятельно было то, что она ничуть не тщеславилась и не манерничала.

Everything sprang from the impulse of the moment; or was in prompt compliance with a request.

Все делалось само собою или не чинясь в ответ на просьбу.

She seemed unconscious of the rarity and extent of her own talent, and was like a child at home revelling in the buoyancy of its own gay and innocent spirits.

Ей словно и невдомёк были собственная прелесть и незаурядные дарованья; она резвилась простодушно и беспечально, как ласковое и невинное дитя в своём дому.

Indeed, I was told she had never exerted her talents in general society, but only, as at present, in the domestic circle.

Мне, кстати, было сказано, что на людях она никогда не разыгрывается – вот только как сейчас, в домашнем кругу.

Her faculty of observation and her perception of character must have been remarkably quick, for she could have had only casual and transient glances at the scenes, manners, and customs depicted with such truth and spirit.

Должно быть, она была на редкость приметлива, ибо те сцены, нравы и повадки, которые представляла столь верно и живо, могла наблюдать лишь мельком.

“Indeed it is a continual wonder to us,” said the countess, “where the child [la Niña] has picked up these things, her life being passed almost entirely at home, in the bosom of the family.”

«Мы и сами все время удивляемся, – сказала графиня, – где это наша Ла Нинья так успела навостриться: она ведь почти безвыездно живет дома, в лоне семьи».

Evening approached; twilight began to throw its shadows about the halls, and the bats to steal forth from their lurking-place and flit about.

Близился вечер; сумеречные тени устлали чертоги; нетопыри выбрались из укрытий и заметались туда-сюда.

A notion seized the little damsel and some of her youthful companions, to set out, under the guidance of Dolores, and explore the less frequented parts of the palace in quest of mysteries and enchantments.

Юной графине и её подружкам взбрело на ум пройтись под водительством Долорес по нехоженым закоулкам дворца в поисках тайн и волшебства.

Thus conducted, they peeped fearfully into the gloomy old mosque, but quick drew back on being told that a Moorish king had been murdered there; they ventured into the mysterious regions of the bath, frightening themselves with the sounds and murmurs of hidden aqueducts, and flying with mock panic at the alarm of phantom Moors.

Они боязливо заглянули в угрюмую старую мечеть и прянули прочь, услышав, что здесь был убит мавританский царь; они отважно спустились в таинственные купальни, напугали друг друга ворчаньем воды в скрытых трубопроводах и пустились бежать, для пущего страха притворяясь, будто увидели зачарованных мавров.

They then undertook the adventure of the Iron Gate, a place of baleful note in the Alhambra.

Потом они отправились к Железным воротам, о которых в Альгамбре ходит недобрая слава.

It is a postern gate, opening into a dark ravine; a narrow covered way leads down to it, which used to be the terror of Dolores and her playmates in childhood, as it was said a hand without a body would sometimes be stretched out from the wall and seize hold of the passers-by.

Это потайной выход в тёмное ущелье, к нему ведёт узкий крытый проулок. В детстве Долорес и её сверстницы очень боялись этого проулка, потому что там из стены высовывается бестелая рука и хватает проходящих.

The little party of enchantment-hunters ventured to the entrance of the covered way, but nothing would tempt them to enter, in this hour of gathering gloom; they dreaded the grasp of the phantom arm.

Стайка искательниц волшебства подобралась к этому проулку, но войти в него на ночь глядя было уж очень боязно: страшная рука-то ведь не дремлет!

At length they came running back into the Hall of Ambassadors in a mock paroxysm of terror:

Наконец они примчались обратно в Посольский Чертог, задыхаясь от полупритворного ужаса:

they had positively seen two spectral figures all in white.

там, в проходе, два призрака в белом!

They had not stopped to examine them; but could not be mistaken, for they glared distinctly through the surrounding gloom.

Разглядеть их они не успели, но все видели, как они белеют в сумраке.

Dolores soon arrived and explained the mystery.

Скоро подоспела Долорес:

The spectres proved to be two statues of nymphs in white marble, placed at the entrance of a vaulted passage.

она объяснила, что это не призраки, а две мраморные красавицы у входа в сводчатый проулок.

Upon this a grave, but, as I thought, somewhat sly old gentleman present, who, I believe, was the count’s advocate or legal adviser, assured them that these statues were connected with one of the greatest mysteries of the Alhambra; that there was a curious history concerning them, and, moreover, that they stood a living monument in marble of female secrecy and discretion.

Некий степенный, но, по-моему, чуть лукавый пожилой мужчина, кажется графский адвокат или поверенный, успокоительно заметил, что статуи эти сопричастны одной из величайших тайн Альгамбры, что про них есть прелюбопытная история и что это своего рода мраморный памятник женской скрытности и молчаливости.

All present entreated him to tell the history of the statues.

Все стали просить его рассказать историю про изваянья.

He took a little time to recollect the details, and then gave them in substance the following legend:

Он немного задумался, припоминая подробности, и поведал примерно нижеследующее.

LEGEND OF THE TWO DISCREET STATUES

Легенда о двух скрытных статуях

There lived once in a waste apartment of the Alhambra a merry little fellow, named Lope Sanchez, who worked in the gardens, and was as brisk and blithe as a grasshopper, singing all day long.

В одном заброшенном покое Альгамбры жил когда-то коротышка-весельчак по имени Попе Санчес, подручный садовника, живой и проворный, как кузнечик; он распевал весь день напролёт.

He was the life and soul of the fortress; when his work was over, he would sit on one of the stone benches of the esplanade, strum his guitar, and sing long ditties about the Cid, and Bernardo del Carpio, and Fernando del Pulgar, and other Spanish heroes, for the amusement of the old soldiers of the fortress; or would strike up a merrier tune, and set the girls dancing boleros and fandangos.

Был он душою и отрадой всей крепости; кончив работу, он садился на каменную скамью на площади, перебирал струны гитары и тешил старых солдат нескончаемыми балладами о Сиде, Бернардо дель Карпио, Фернандо дель Пульгаре и других испанских героях; а то, бывало, заводил музыку повеселее, и девушки пускались отплясывать болеро или фанданго.

Like most little men, Lope Sanchez had a strapping buxom dame for a wife, who could almost have put him in her pocket; but he lacked the usual poor man’s lot — instead of ten children he had but one.

Как почти у всех коротышек, жена у Лопе Санчеса была рослая и пышнотелая и могла, кажется, шутя положить мужа в карман; зато вместо обычного у бедняка десятка ребятишек судьба наградила его только одним.

This was a little black-eyed girl about twelve years of age, named Sanchica, who was as merry as himself, and the delight of his heart.

Двенадцатилетнюю черноглазую дочку его звали Санчика, она была весёлая, как отец, и он в ней души не чаял.

She played about him as he worked in the gardens, danced to his guitar as he sat in the shade, and ran as wild as a young fawn about the groves and alleys and ruined halls of the Alhambra.

Когда он работал в саду, она играла неподалёку; если он присаживался в тени, танцевала под его гитару; и резвее юной лани носилась по рощам, аллеям и запустелым чертогам Альгамбры.

It was now the eve of the blessed St. John, and the holiday-loving gossips of the Alhambra, men, women, and children, went up at night to the Mountain of the Sun, which rises above the Generalife, to keep their midsummer vigil on its level summit.

В канун Иванова дня празднолюбивые обитатели Альгамбры, мужчины, женщины и дети, взошли на плоскую вершину Солнечной Горы над Хенералифе, ибо под солнцеворот полагалось пробыть там до поздней ночи.

It was a bright moonlight night, and all the mountains were gray and silvery, and the city, with its domes and spires, lay in shadows below, and the Vega was like a fairy land, with haunted streams gleaming among its dusky groves.

Ясная луна озаряла серебристо-серые горы, купола и шпили Гранады подёрнуло мглою, и Вега с её сумрачными кущами и мерцающими потоками была совсем сказочная.

On the highest part of the mountain they lit up a bonfire, according to an old custom of the country handed down from the Moors.

По древнему обычаю, сохранившемуся от мавров, на самом верху горы разожгли костер.

The inhabitants of the surrounding country were keeping a similar vigil, and bonfires, here and there in the Vega, and along the folds of the mountains, blazed up palely in the moonlight.

Все окрестные жители тоже несли ночное бденье, и повсюду – в долине и в горах – колыхались бледные огни костров.

The evening was gayly passed in dancing to the guitar of Lope Sanchez, who was never so joyous as when on a holiday revel of the kind.

Весь вечер протанцевали под гитару Лопе Санчеса, который под праздники бывал ещё вдвое веселей обычного.

While the dance was going on, the little Sanchica with some of her playmates sported among the ruins of an old Moorish fort that crowns the mountain, when, in gathering pebbles in the fosse, she found a small hand curiously carved of jet, the fingers closed, and the thumb firmly clasped upon them.

Тем временем Санчика с подругами бегали по развалинам мавританских укреплений, когда-то венчавших гору; собирая камушки во рву, девочка нашла маленькую руку, выточенную из гагата: четыре пальца её были сложены в кулачок, а большой прижат сверху.

Overjoyed with her good fortune, she ran to her mother with her prize.

Обрадованная находкой, Санчика прибежала с нею к матери.

It immediately became a subject of sage speculation, and was eyed by some with superstitious distrust.

Пошли умные толки, посыпались мудрые советы; руку разглядывали с суеверной опаской.

“Throw it away,” said one; “it’s Moorish,—depend upon it, there’s mischief and witchcraft in it.”

«Выбрось, – говорил один, – это мавританская штуковина, от неё жди колдовства или порчи».

“By no means,” said another; “you may sell it for something to the jewellers of the Zacatin.”

«Зачем же выбрасывать, – возражал другой, – может, какой ювелир на Закатине за неё что-нибудь даст».

In the midst of this discussion an old tawny soldier drew near, who had served in Africa, and was as swarthy as a Moor.

Подошёл и старый смуглолицый солдат, который много лет прослужил в Африке и почернел там не хуже мавра.

He examined the hand with a knowing look.

Он осмотрел находку со знающим видом.

“I have seen things of this kind,” said he, “among the Moors of Barbary.

«Видывал я такие вещицы у берберов, – сказал он. –

It is a great virtue to guard against the evil eye, and all kinds of spells and enchantments.

Очень помогает от дурного глаза, от чар и ворожбы.

I give you joy, friend Lope, this bodes good luck to your child.”

Будь уверен, друг Лопе, дочка твоя нашла её на счастье».

Upon hearing this, the wife of Lope Sanchez tied the little hand of jet to a ribbon, and hung it round the neck of her daughter.

Услышав это, жена Лопе Санчеса обвязала гагатовую руку лентой и повесила её на шею дочери.

The sight of this talisman called up all the favorite superstitions about the Moors.

Талисман навёл на излюбленные россказни о маврах.

The dance was neglected, and they sat in groups on the ground, telling old legendary tales handed down from their ancestors.

Танцевать перестали, расселись на земле и стали припоминать преданья, слышанные от старших.

Some of their stories turned upon the wonders of the very mountain upon which they were seated, which is a famous hobgoblin region.

Немало легенд было и про ту самую гору, на которой они сидели, – сущую обитель призраков.

One ancient crone gave a long account of the subterranean palace in the bowels of that mountain where Boabdil and all his Moslem court are said to remain enchanted.

Одна древняя старуха расписала подземный дворец в горной утробе, где, говорят, так и пребывает зачарованный Боабдил со всем своим двором.

“Among yonder ruins,” said she, pointing to some crumbling walls and mounds of earth on a distant part of the mountain, “there is a deep black pit that goes down, down into the very heart of the mountain.

– Вон там, – сказала она, указывая на дальние груды и насыпи, – есть бездонный чёрный колодец, и уходит он в самую глубь горы.

For all the money in Granada I would not look down into it.

Посули ты мне всю Гранаду, и то я в него не загляну.

Once upon a time a poor man of the Alhambra, who tended goats upon this mountain, scrambled down into that pit after a kid that had fallen in.

Давным-давно один бедняк из Альгамбры пас на этой горе коз и полез туда за козлёнком.

He came out again all wild and staring, and told such things of what he had seen, that every one thought his brain was turned.

Когда он вылез, на него смотреть было страшно, и нес он что-то несусветное, все так и решили, что человек спятил.

He raved for a day or two about the hobgoblin Moors that had pursued him in the cavern, and could hardly be persuaded to drive his goats up again to the mountain. He did so at last, but, poor man, he never came down again.

День или два он сплошь городил про мёртвых мавров, которые будто бы гонялись за ним по пещере, и нипочём больше не хотел пасти коз на этой горе.

The neighbors found his goats browsing about the Moorish ruins, and his hat and mantle lying near the mouth of the pit, but he was never more heard of.”

Ну, потом он все-таки согласился, и только его, беднягу, и видели. Соседи пришли, смотрят – козы его щиплют травку среди развалин, шляпа и плащ лежат возле колодца, а самого нет, как не бывало.

The little Sanchica listened with breathless attention to this story.

Маленькая Санчика слушала рассказ затаив дыхание.

She was of a curious nature, and felt immediately a great hankering to peep into this dangerous pit.

Она была очень любопытная, и ей тут же стало невтерпёж заглянуть в этот зловещий колодец.

Stealing away from her companions, she sought the distant ruins, and, after groping for some time among them, came to a small hollow, or basin, near the brow of the mountain, where it swept steeply down into the valley of the Darro.

Она тайком оставила подруг, побежала к дальним развалинам, осмотрелась там и нашла ямину или пересохший бассейн возле крутого откоса к долине Дарро.

In the centre of this basin yawned the mouth of the pit.

Посреди бассейна зияло отверстие колодца.

Sanchica ventured to the verge, and peeped in.

Санчика подобралась к краю и заглянула внутрь.

All was as black as pitch, and gave an idea of immeasurable depth.

Там было чёрным-черно и, наверно, ужасно глубоко.

Her blood ran cold; she drew back, then peeped in again, then would have run away, then took another peep,—the very horror of the thing was delightful to her.

У неё мурашки побежали по спине, она отшатнулась, потом снова заглянула, чуть не убежала и заглянула опять – ей нравилось, что было так страшно.

At length she rolled a large stone, and pushed it over the brink.

Наконец она подкатила большой камень и перевалила его через край.

For some time it fell in silence; then struck some rocky projection with a violent crash; then rebounded from side to side, rumbling and tumbling, with a noise like thunder; then made a final splash into water, far, far below,—and all was again silent.

Сначала все было тихо, потом он грянулся о какой-то выступ и загромыхал от стенки к стенке, гулко и раскатисто, будто гром; потом глубоко-глубоко плеснула вода, и снова все стихло.

The silence, however, did not long continue.

Но стихло ненадолго.

It seemed as if something had been awakened within this dreary abyss.

В мрачной бездне словно что-то пробудилось.

A murmuring sound gradually rose out of the pit like the hum and buzz of a beehive.

Колодец зарокотал и загудел, как огромный улей.

It grew louder and louder; there was the confusion of voices as of a distant multitude, together with the faint din of arms, clash of cymbals and clangor of trumpets, as if some army were marshalling for battle in the very bowels of the mountain.

Гуденье нарастало, и в нем проступили многолюдный гул голосов, бряцанье оружия, дробь литавров и клики труб, точно войско выступило на битву изнутри горы.

The child drew off with silent awe, and hastened back to the place where she had left her parents and their companions.

Девочка безмолвно и перепуганно отпрянула и стремглав помчалась туда, где остались родители и соседи.

All were gone.

Но там никого не было.

The bonfire was expiring, and its last wreath of smoke curling up in the moonshine.

Костер потух, и последняя струйка дыма растаяла в лунном свете.

The distant fires that had blazed along the mountains and in the Vega were all extinguished, and everything seemed to have sunk to repose.

Дальние огоньки на горах и в долине тоже погасли, и все кругом словно замерло.

Sanchica called her parents and some of her companions by name, but received no reply.

Санчика громко позвала родителей и подружек, но никто не откликнулся.

She ran down the side of the mountain, and by the gardens of the Generalife, until she arrived in the alley of trees leading to the Alhambra, when she seated herself on a bench of a woody recess, to recover breath.

Она пробежала по склону горы, по садам Хенералифе, и только в аллее, ведущей в Альгамбру, опустилась на скамейку под деревьями, чтобы перевести дыхание.

The bell from the watch-tower of the Alhambra tolled midnight.

Колокол на сторожевой башне Альгамбры пробил полночь.

There was a deep tranquillity as if all nature slept; excepting the low tinkling sound of an unseen stream that ran under the covert of the bushes.

Стояла оцепенелая тишь, будто уснула вся природа; только чуть слышно журчал за кустами невидимый ручеёк.

The breathing sweetness of the atmosphere was lulling her to sleep, when her eye was caught by something glittering at a distance, and to her surprise she beheld a long cavalcade of Moorish warriors pouring down the mountain-side and along the leafy avenues.

Благоуханная ласка ночи почти убаюкала девочку, но вдали что-то вдруг заискрилось, и она в изумлении увидела, что с горы в аллею сворачивает длинная кавалькада мавританских воинов.

Some were armed with lances and shields; others, with cimeters and battle-axes, and with polished cuirasses that flashed in the moonbeams.

Одни были с копьями и щитами, другие – с секирами и саблями, и полированные латы их блистали в лучах луны.

Their horses pranced proudly and champed upon their bits, but their tramp caused no more sound than if they had been shod with felt, and the riders were all as pale as death.

Кони горделиво гарцевали и грызли удила, но копыта их опускались беззвучно, точно подбитые войлоком, и всадники были бледнее смерти.

Among them rode a beautiful lady, with a crowned head and long golden locks entwined with pearls.

Между ними ехала красавица с короной на голове и жемчужными нитями в длинных золотистых прядях.

The housings of her palfrey were of crimson velvet embroidered with gold, and swept the earth; but she rode all disconsolate, with eyes ever fixed upon the ground.

Лошадь её до земли покрывала попона из темно-алого бархата, расшитого золотом, а красавица о чем-то печалилась и не поднимала опущенных глаз.

Then succeeded a train of courtiers magnificently arrayed in robes and turbans of divers colors, and amidst them, on a cream-colored charger, rode King Boabdil el Chico, in a royal mantle covered with jewels, and a crown sparkling with diamonds.

Следом ехали царедворцы в пышном облачении и в разноцветных тюрбанах, и в толпе их на буланом жеребце сам Боабдил эль Чико в мантии, усыпанной самоцветами, и алмазной короне.

The little Sanchica knew him by his yellow beard, and his resemblance to his portrait, which she had often seen in the picture-gallery of the Generalife.

Маленькая Санчика тотчас узнала его: он был с русой бородою, точь-в-точь как на картине в Хенералифе.

She gazed in wonder and admiration at this royal pageant, as it passed glistening among the trees; but though she knew these monarchs and courtiers and warriors, so pale and silent, were out of the common course of nature, and things of magic and enchantment, yet she looked on with a bold heart, such courage did she derive from the mystic talisman of the hand, which was suspended about her neck.

Она с изумленьем и восторгом глядела на блистательное шествие, струившееся меж деревьев; хоть она и знала, что царь, придворные и воины, все такие бледные и немые, наверно, явились с того света и не иначе как заколдованные, но ничуть их не боялась: так её ободрял волшебный талисман у неё на шее.

The cavalcade having passed by, she rose and followed.

Кавалькада проехала, она встала и пошла следом, к большим Вратам Правосудия, распахнутым настежь.

It continued on to the great Gate of Justice, which stood wide open; the old invalid sentinels on duty lay on the stone benches of the barbican, buried in profound and apparently charmed sleep, and the phantom pageant swept noiselessly by them with flaunting banner and triumphant state.

Старые инвалиды-часовые лежали в барбакане на каменных лавках и спали как убитые – видно, зачарованным сном. Призрачное шествие, развернув знамена и трубя во все трубы, беззвучно пронеслось мимо них.

Sanchica would have followed; but to her surprise she beheld an opening in the earth, within the barbican, leading down beneath the foundations of the tower.

Санчика тоже хотела войти, но вдруг заметила посреди барбакана провал, уводивший вглубь, под башню.

She entered for a little distance, and was encouraged to proceed by finding steps rudely hewn in the rock, and a vaulted passage here and there lit up by a silver lamp, which, while it gave light, diffused likewise a grateful fragrance.

Она заглянула в него, чуть-чуть спустилась – и обрадовалась при виде высеченных в камне ступеней и сводчатого прохода с серебряными лампадами по стенам, источавшими мягкий свет и лёгкий аромат.

Venturing on, she came at last to a great hall, wrought out of the heart of the mountain, magnificently furnished in the Moorish style, and lighted up by silver and crystal lamps.

Она шла и шла и наконец попала в большой подземный чертог, пышно убранный по-мавритански и осиянный серебряными и хрустальными светильниками.

Here, on an ottoman, sat an old man in Moorish dress, with a long white beard, nodding and dozing, with a staff in his hand, which seemed ever to be slipping from his grasp; while at a little distance sat a beautiful lady, in ancient Spanish dress, with a coronet all sparkling with diamonds, and her hair entwined with pearls, who was softly playing on a silver lyre.

На диване восседал старик в мавританском платье, с длинной седой бородой; он дремал, роняя голову на грудь и подпершись посохом, который, казалось, вот-вот выскользнет из его руки; поодаль сидела прекрасная женщина в старинном испанском наряде и переливчатом алмазном венце; волосы её были перевиты жемчужными нитями. Она тихо играла на серебряной лире.

The little Sanchica now recollected a story she had heard among the old people of the Alhambra, concerning a Gothic princess confined in the centre of the mountain by an old Arabian magician, whom she kept bound up in magic sleep by the power of music.

Маленькая Санчика вспомнила рассказы стариков соседей о готской царевне, заточённой в горе с арабским стариком звездочётом, которого она усыпляла волшебной лирой.

The lady paused with surprise at seeing a mortal in that enchanted hall.

Увидев смертную в зачарованном чертоге, красавица в изумлении прервала музыку.

“Is it the eve of the blessed St. John?”

– Не канун ли нынче присноблаженного Иоанна? –

said she.

спросила она.

“It is,” replied Sanchica.

– Да, – отвечала Санчика.

“Then for one night the magic charm is suspended.

– Значит, на одну ночь снято магическое заклятье.

Come hither, child, and fear not.

Подойди сюда, дитя, не бойся.

I am a Christian like thyself, though bound here by enchantment.

Я, как и ты, христианка, но меня держат здесь могучие чары.

Touch my fetters with the talisman that hangs about thy neck, and for this night I shall be free.”

Тронь мои оковы амулетом со своей шеи, и на эту ночь я стану свободна.

So saying, she opened her robes and displayed a broad golden band round her waist, and a golden chain that fastened her to the ground.

Сказав так, она откинула покрывало: стан её охватывал широкий золотой обруч, прикованный к полу золотой цепью.

The child hesitated not to apply the little hand of jet to the golden band, and immediately the chain fell to the earth.

Девочка немедля коснулась обруча гагатовым кулачком: колдовская крепь разомкнулась и спала.

At the sound the old man woke and began to rub his eyes; but the lady ran her fingers over the chords of the lyre, and again he fell into a slumber and began to nod, and his staff to falter in his hand.

Золото звякнуло; старик очнулся и протёр глаза; но царевна пробежала пальцами по струнам лиры, и он снова дремотно закивал, а посох колебался в его руке.

“Now,” said the lady, “touch his staff with the talismanic hand of jet.”

«Теперь, – сказала царевна, – коснись амулетом его посоха».

The child did so, and it fell from his grasp, and he sank in a deep sleep on the ottoman.

Девочка так и сделала, и посох выпал из руки звездочёта, а сам он простёрся на диване, объятый глубоким сном.

The lady gently laid the silver lyre on the ottoman, leaning it against the head of the sleeping magician; then touching the chords until they vibrated in his ear,—“O potent spirit of harmony,” said she, “continue thus to hold his senses in thraldom till the return of day.

Царевна осторожно прислонила к голове спящего чародея серебряную лиру и, тронув струны над его ухом, промолвила: – О волшебство музыки! Продлись и владей его чувствами до наступленья утра.

Now follow me, my child,” continued she, “and thou shalt behold the Alhambra as it was in the days of its glory, for thou hast a magic talisman that reveals all enchantments.”

Иди за мною, дитя, – сказала она Санчике, – и увидишь Альгамбру такой, как во дни её славы, ибо твой волшебный талисман проницает любые чары.

Sanchica followed the lady in silence.

Санчика в молчании последовала за нею.

They passed up through the entrance of the cavern into the barbican of the Gate of Justice, and thence to the Plaza de los Algibes, or esplanade within the fortress.

Проход вывел их в барбакан Врат Правосудия – и они оказались на Водоемной площали перед дворцом.

This was all filled with Moorish soldiery, horse and foot, marshalled in squadrons, with banners displayed.

Площадь была заполнена мавританским воинством, конным и пешим; над строями реяли знамена.

There were royal guards also at the portal, and rows of African blacks with drawn cimeters.

У портала дворца стояла царская стража и ряды чёрных африканцев с обнажёнными саблями.

No one spoke a word, and Sanchica passed on fearlessly after her conductor.

Стояли они как онемелые, и Санчика шла мимо них без всякого страха.

Her astonishment increased on entering the royal palace, in which she had been reared.

Удивительнее всего был сам дворец, в котором она выросла.

The broad moonshine lit up all the halls and courts and gardens almost as brightly as if it were day, but revealed a far different scene from that to which she was accustomed.

Яркий лунный свет озарял чертоги, дворики и сады ясно, как днём, но все выглядело так непривычно!

The walls of the apartments were no longer stained and rent by time. Instead of cobwebs, they were now hung with rich silks of Damascus, and the gildings and arabesque paintings were restored to their original brilliancy and freshness.

На стенах не было ни подтёков, ни трещин, и завешаны они были не паутиной, а дорогими дамасскими шелками; сверкала позолота, горели свежестью цветные узоры.

The halls, no longer naked and unfurnished, were set out with divans and ottomans of the rarest stuffs, embroidered with pearls and studded with precious gems, and all the fountains in the courts and gardens were playing.

И в чертогах, всегда таких пустых и голых, везде стояли диваны и сиденья в роскошной обивке, расшитой жемчугами и многоцветными каменьями, и повсюду – во двориках и в садах – вздымались струи фонтанов.

The kitchens were again in full operation; cooks were busy preparing shadowy dishes, and roasting and boiling the phantoms of pullets and partridges; servants were hurrying to and fro with silver dishes heaped up with dainties, and arranging a delicious banquet.

В кухнях стоял дым коромыслом: повара стряпали призрачные кушанья, жарились и варились бесплотные цыплята и куропатки; слуги сновали туда-сюда с горами яств на серебряных подносах, готовя пиршественный стол.

The Court of Lions was thronged with guards, and courtiers, and alfaquis, as in the old times of the Moors; and at the upper end, in the saloon of judgment, sat Boabdil on his throne, surrounded by his court, and swaying a shadowy sceptre for the night.

В Львином Дворике, как в мавританские времена, было полным-полно стражи, придворных, фа-кихов; и в Чертоге Правосудия надо всеми восседал на своём троне окружённый царедворцами Боабдил, ночной владыка призрачного царства.

Notwithstanding all this throng and seeming bustle, not a voice nor a footstep was to be heard; nothing interrupted the midnight silence but the splashing of the fountains.

Люди толпились и суетились, но не было слышно ни слова, ни шага; заполуночную тишь нарушал лишь плеск фонтанов.

The little Sanchica followed her conductress in mute amazement about the palace, until they came to a portal opening to the vaulted passages beneath the great Tower of Comares.

В немом изумлении следовала Санчика за царевной, и они подошли к порталу сводчатого прохода под мощною башней Комарес.

On each side of the portal sat the figure of a nymph, wrought out of alabaster.

За аркой портала по обе стороны белели мраморные изваянья сидящих боком женщин.

Their heads were turned aside, and their regards fixed upon the same spot within the vault.

Лица их были отвёрнуты, потупленные взоры скрещивались где-то на стене прохода.

The enchanted lady paused, and beckoned the child to her.

Зачарованная красавица остановилась и поманила к себе девочку.

“Here,” said she, “is a great secret, which I will reveal to thee in reward for thy faith and courage.

– Это, – сказала она, – большая тайна, которую я открою тебе в награду за твоё доверие и храбрость.

These discreet statues watch over a treasure hidden in old times by a Moorish king.

Эти скрытные статуи давным-давно воздвиг над своими замурованными сокровищами один мавританский царь.

Tell thy father to search the spot on which their eyes are fixed, and he will find what will make him richer than any man in Granada.

Скажи отцу искать в том месте, на которое они обе смотрят, и он станет богаче всех в Гранаде.

Thy innocent hands alone, however, gifted as thou art also with the talisman, can remove the treasure.

Но только твоей невинной рукою и с помощью твоего талисмана можно добыть этот клад.

Bid thy father use it discreetly, and devote a part of it to the performance of daily masses for my deliverance from this unholy enchantment.”

Попроси отца разумно распорядиться сокровищами; часть их пусть пойдёт в уплату за ежедневные мессы о моем избавленье от злых чар.

When the lady had spoken these words, she led the child onward to the little garden of Lindaraxa, which is hard by the vault of the statues.

Вслед за этими словами она повела Санчику в садик Линдарахи, расположенный неподалёку от прохода со статуями.

The moon trembled upon the waters of the solitary fountain in the centre of the garden, and shed a tender light upon the orange and citron trees.

Лунный луч дрожал на воде фонтана и обливал тихим светом апельсины и цитроны.

The beautiful lady plucked a branch of myrtle and wreathed it round the head of the child.

Красавица сорвала веточку мирта и увенчала ею девочку.

“Let this be a memento,” said she, “of what I have revealed to thee, and a testimonial of its truth.

– Пусть это останется в память, – сказала она, – о том, что я открыла тебе, и в залог того, что подлинно открыла.

My hour is come; I must return to the enchanted hall; follow me not, lest evil befall thee;—farewell. Remember what I have said, and have masses performed for my deliverance.”

Мой час настал – мне пора возвращаться в зачарованный чертог; за мною тебе идти нельзя, прощай.

So saying, the lady entered a dark passage leading beneath the Tower of Comares, and was no longer seen.

Сказав так, царевна ступила в чёрный проход под башню Комарес и скрылась с глаз.

The faint crowing of a cock was now heard from the cottages below the Alhambra, in the valley of the Darro, and a pale streak of light began to appear above the eastern mountains.

Далёкий крик петуха донёсся откуда-то снизу из долины Дарро, и слабый свет забрезжил над вершинами гор на востоке.

A slight wind arose, there was a sound like the rustling of dry leaves through the courts and corridors, and door after door shut to with a jarring sound.

Повеял лёгкий ветерок, шелест как бы сухих листьев пробежал по дворам и коридорам Альгамбры, и дверь за дверью со скрежетом затворились.

Sanchica returned to the scenes she had so lately beheld thronged with the shadowy multitude, but Boabdil and his phantom court were gone.

Санчика вернулась туда, где недавно ещё толпились полчища теней, но Боабдила с его призрачным двором уже не было.

The moon shone into empty halls and galleries stripped of their transient splendor, stained and dilapidated by time, and hung with cobwebs.

Луна озаряла пустые чертоги и галереи, лишенные мимолётной роскоши, изъеденные и испятнанные временем, обвешанные паутиной.

The bat flitted about in the uncertain light, and the frog croaked from the fishpond.

В тусклом предутреннем свете метнулся нетопырь, и квакнула лягушка на пруду.

Sanchica now made the best of her way to a remote staircase that led up to the humble apartment occupied by her family.

Санчика скорей побежала к неприметной лесенке на задворках, которая вела в их скромное жилище.

The door as usual was open, for Lope Sanchez was too poor to need bolt or bar; she crept quietly to her pallet, and, putting the myrtle wreath beneath her pillow, soon fell asleep.

Дверь, как всегда, была отворена: Лопе Санчес, по бедности своей, не нуждался в замках и запорах. Девочка неслышно пробралась к своей подстилке, припрятала в изголовье миртовую веточку и тотчас уснула.

In the morning she related all that had befallen her to her father.

Наутро она обо всем рассказала отцу.

Lope Sanchez, however, treated the whole as a mere dream, and laughed at the child for her credulity.

Лопе Санчес заверил её, что это был только сон, посмеялся над своей легковерной дочуркой и пошёл, как обычно, Работать по саду.

He went forth to his customary labors in the garden, but had not been there long when his little daughter came running to him almost breathless.

Едва он успел приняться за дело, как увидел, что к нему во весь дух мчится Санчика.

“Father!

– Папа, папа! –

father!”

кричала она. –

cried she, “behold the myrtle wreath which the Moorish lady bound round my head.”

Смотри, какой миртовый венок надела мне на голову та мавританская красавица!

Lope Sanchez gazed with astonishment, for the stalk of the myrtle was of pure gold, and every leaf was a sparkling emerald!

Лопе Санчес глянул и обомлел: миртовый стебель был чистого золота, а листья – изумрудные.

Being not much accustomed to precious stones, he was ignorant of the real value of the wreath, but he saw enough to convince him that it was something more substantial than the stuff of which dreams are generally made, and that at any rate the child had dreamt to some purpose.

К драгоценностям он был непривычен и не особенно представлял, какова цена веночку, но понять – понял, что дочке его не просто все приснилось, а если и приснилось, то не без толку. Прежде всего он велел дочери держать язык на привязи, но только на всякий случай:

His first care was to enjoin the most absolute secrecy upon his daughter; in this respect, however, he was secure, for she had discretion far beyond her years or sex.

Санчика была вовсе не болтлива.

He then repaired to the vault, where stood the statues of the two alabaster nymphs.

Он поспешил в сводчатый проход, к двум мраморным статуям.

He remarked that their heads were turned from the portal, and that the regards of each were fixed upon the same point in the interior of the building.

И заметил, что они, не глядя на проходящих, смотрят на одно и то же место в проходе.

Lope Sanchez could not but admire this most discreet contrivance for guarding a secret.

Лопе Санчес порадовался такому надёжному способу сохранить тайну.

He drew a line from the eyes of the statues to the point of regard, made a private mark on the wall, and then retired.

Он проследил, куда глядят статуи, сделал отметку на стене и удалился.

All day, however, the mind of Lope Sanchez was distracted with a thousand cares.

Однако ж весь день Лопе Санчес не находил себе места.

He could not help hovering within distant view of the two statues, and became nervous from the dread that the golden secret might be discovered. Every footstep that approached the place made him tremble.

Он почти безотлучно околачивался возле статуй, обливаясь холодным потом от ужаса, что клад его вот-вот откроют, и вздрагивал, если кто-нибудь проходил неподалёку.

He would have given anything could he but have turned the heads of the statues, forgetting that they had looked precisely in the same direction for some hundreds of years, without any person being the wiser.

Он бы отдал все на свете, лишь бы как-нибудь повернуть головы статуй, забыв, что они глядели так век за веком и никто ни о чем не догадывался.

“A plague upon them,” he would say to himself, “they’ll betray all; did ever mortal hear of such a mode of guarding a secret?”

– А, прах вас забери, – говорил он про себя, – ну так и смотрят. Придумано, нечего сказать!

Then on hearing any one advance, he would steal off, as though his very lurking near the place would awaken suspicion.

Заслышав кого-нибудь, он крался прочь, словно одно то, что он здесь, уже подозрительно.

Then he would return cautiously, and peep from a distance to see if everything was secure, but the sight of the statues would again call forth his indignation.

Потом осторожно возвращался, выглядывая издали, все ли на месте, но при виде статуй снова впадал в отчаяние.

“Ay, there they stand,” would he say, “always looking, and looking, and looking, just where they should not.

– Сидят, голубушки, – говорил он, – и смотрят, смотрят, смотрят – как раз туда, куда смотреть не надо.

Confound them!

Ах, чтоб им!

they are just like all their sex; if they have not tongues to tattle with they’ll be sure to do it with their eyes.”

Бабы, как есть бабы: не могут языком сказать, так глазами выбалтывают.

At length, to his relief, the long anxious day drew to a close.

Наконец, на счастье его, долгий тревожный день подошёл к концу.

The sound of footsteps was no longer heard in the echoing halls of the Alhambra; the last stranger passed the threshold, the great portal was barred and bolted, and the bat and the frog and the hooting owl gradually resumed their nightly vocations in the deserted palace.

Отзвучали дневные шаги в гулких чертогах Альгамбры, последний чужак удалился, большие ворота задвинули и замкнули, нетопыри, лягушки и крикливые совы снова завладели опустелым дворцом.

Lope Sanchez waited, however, until the night was far advanced before he ventured with his little daughter to the hall of the two nymphs.

Лопе Санчес подождал, однако, настоящей ночи и тогда уж пошёл с дочкой в гости к изваяньям.

He found them looking as knowingly and mysteriously as ever at the secret place of deposit.

Они все так же проницательно и загадочно созерцали замурованный клад.

“By your leaves, gentle ladies,” thought Lope Sanchez, as he passed between them, “I will relieve you from this charge that must have set so heavy in your minds for the last two or three centuries.”

«С вашего позволения, любезные дамы, – подумал Лопе Санчес, проходя мимо них, – я избавлю вас от лишних забот, а то вы, поди, устали хранить тайну три не то четыре сотни лет».

He accordingly went to work at the part of the wall which he had marked, and in a little while laid open a concealed recess, in which stood two great jars of porcelain.

Он разломал стену, где было помечено, и скоро открылся тайник с двумя большими фаянсовыми кубышками.

He attempted to draw them forth, but they were immovable, until touched by the innocent hand of his little daughter.

Он попробовал их вытащить, но и с места не сдвинул, пока не коснулась их лёгкая рука его дочки.

With her aid he dislodged them from their niche, and found, to his great joy, that they were filled with pieces of Moorish gold, mingled with jewels and precious stones.

С её помощью он достал кубышки и обнаружил, к своей превеликой радости, что они полны мавританских золотых монет, перемешанных с драгоценностями и дорогими каменьями.

Before daylight he managed to convey them to his chamber, and left the two guardian statues with their eyes still fixed on the vacant wall.

За ночь он исхитрился перетащить все к себе в комнатушку, и недвижные стражи остались глядеть на пустую стену.

Lope Sanchez had thus on a sudden become a rich man; but riches, as usual, brought a world of cares to which he had hitherto been a stranger.

Итак, Лопе Санчес нежданно-негаданно стал богачом; но ведь богатство – дело хлопотное, а прежде он хлопот не знал.

How was he to convey away his wealth with safety?

Как ему уберечь сокровище?

How was he even to enter upon the enjoyment of it without awakening suspicion?

Как воспользоваться им, чтоб никто ничего не заподозрил?

Now, too, for the first time in his life the dread of robbers entered into his mind.

Впервые в жизни он испугался грабителей.

He looked with terror at the insecurity of his habitation, and went to work to barricade the doors and windows; yet after all his precautions he could not sleep soundly.

Он с ужасом оглядел своё ненадёжное жилище и принялся заколачивать окна и двери; но толком заснуть так и не смог.

His usual gayety was at an end, he had no longer a joke or a song for his neighbors, and, in short, became the most miserable animal in the Alhambra.

Пропала вся его весёлость, он не шутил с соседями и не пел песен; скоро он стал самым жалким существом в Альгамбре.

His old comrades remarked this alteration, pitied him heartily, and began to desert him; thinking he must be falling into want, and in danger of looking to them for assistance.

Его старые приятели, заметив перемену, от души пожалели его и стали обходить стороной: они решили, что он впал в крайнюю нужду и, того гляди, начнёт просить взаймы. Им и в голову не приходило, что он несчастен лишь тем, что богат.

Little did they suspect that his only calamity was riches. The wife of Lope Sanchez shared his anxiety, but then she had ghostly comfort.

Жена Лопе Санчеса тоже тревожилась, но у неё все-таки было легче на душе.

We ought before this to have mentioned that, Lope being rather a light inconsiderate little man, his wife was accustomed, in all grave matters, to seek the counsel and ministry of her confessor Fray Simon, a sturdy, broad-shouldered, blue-bearded, bullet-headed friar of the neighboring convent of San Francisco, who was in fact the spiritual comforter of half the good wives of the neighborhood.

Давно уж нам надо было упомянуть, что, зная мужа за человека неосновательного, она привыкла искать совета и наставления во всех важных делах у своего духовника брата Симона, дюжего, широкоплечего, синебородого и круглоголового монаха из соседней францисканской обители он пёкся о душах доброй половины всех окрестных матрон.

He was moreover in great esteem among divers sisterhoods of nuns; who requited him for his ghostly services by frequent presents of those little dainties and knick-knacks manufactured in convents, such as delicate confections, sweet biscuits, and bottles of spiced cordials, found to be marvellous restoratives after fasts and vigils.

В большом почёте был он и у сестёр-монахинь без различия орденов, и они воздавали ему за услуги лакомствами собственного изготовления: сластями, печеньицами и душистыми настоечками, которые так хорошо подкрепляют силы, изнурённые постом и бдением.

Fray Simon thrived in the exercise of his functions.

Брат Симон трудился на славу.

His oily skin glistened in the sunshine as he toiled up the hill of the Alhambra on a sultry day.

Осиливая знойным Днём подъём в Альгамбру, он весь так и лоснился от натуги.

Yet notwithstanding his sleek condition, the knotted rope round his waist showed the austerity of his self-discipline; the multitude doffed their caps to him as a mirror of piety, and even the dogs scented the odor of sanctity that exhaled from his garments, and howled from their kennels as he passed.

Его цветущие телеса, однако же, туго опоясывало вервие – знак непрестанного умерщвления плоти; встречные ломали шапки пред этим зерцалом благочестия, и даже собаки, учуяв дух святости, веявший от монашеского облаченья, провожали его жалобным воем.

Such was Fray Simon, the spiritual counsellor of the comely wife of Lope Sanchez; and as the father confessor is the domestic confidant of women in humble life in Spain, he was soon acquainted, in great secrecy, with the story of the hidden treasure.

Таков был брат Симон, духовный попечитель пригожей супруги Лопе Санчеса; и так как в Испании у женщин нету тайн от духовников, то ему вскоре было под большим секретом рассказано о найденном кладе.

The friar opened his eyes and mouth, and crossed himself a dozen times at the news.

Монах выпучил глаза, разинул рот и перекрестился раз десять.

After a moment’s pause, “Daughter of my soul!”

– О дщерь моя духовная! – сказал он затем. –

said he, “know that thy husband has committed a double sin — a sin against both state and church!

Знай, что муж твой совершил двойное прегрешенье – против властей светских и духовных.

The treasure he hath thus seized upon for himself, being found in the royal domains, belongs of course to the crown; but being infidel wealth, rescued as it were from the very fangs of Satan, should be devoted to the church.

Сокровище, которое он присвоил, найдено в королевских владениях и, стало быть, принадлежит короне; поскольку же это богатство нечестивое, вырванное как бы из пасти сатанинской, то его должно пожертвовать церкви.

Still, however, the matter may be accommodated.

Все же беде ещё можно помочь.

Bring hither thy myrtle wreath.”

Принеси мне этот миртовый венок.

When the good father beheld it, his eyes twinkled more than ever with admiration of the size and beauty of the emeralds.

При виде веночка глаза его разгорелись, ибо изумруды были не только прекрасные, но и отменно крупные.

“This,” said he, “being the first-fruits of this discovery, should be dedicated to pious purposes.

– Это, – сказал он, – как бы первоцвет сокровища, и его надо обратить на дела благочестия.

I will hang it up as a votive offering before the image of San Francisco in our chapel, and will earnestly pray to him, this very night, that your husband be permitted to remain in quiet possession of your wealth.”

Я повешу его как обетное приношенье пред образом святого Франциска у нас в часовне и нынче же ночью буду неусыпно молиться, дабы мужу твоему было дозволено свыше остаться владетелем вашего богатства.

The good dame was delighted to make her peace with heaven at so cheap a rate, and the friar, putting the wreath under his mantle, departed with saintly steps toward his convent.

Добрая женщина была в восторге, что примиренье с небесами обходится ей так дёшево, и монах, запрятав венок под облачением, чинно отправился в свою обитель.

When Lope Sanchez came home, his wife told him what had passed. He was excessively provoked, for he lacked his wife’s devotion, and had for some time groaned in secret at the domestic visitations of the friar.

Лопе ^Санчес вернулся домой, узнал про исповедь и очень рассердился, потому что был не столь набожен, как жена, и уже давно втайне скрипел зубами, когда их навещал брат-францисканец.

“Woman,” said he, “what hast thou done?

– Женщина, – сказал он, – что же ты натворила?

thou hast put everything at hazard by thy tattling.”

Из-за твоей болтливости все может прахом пойти.

“What!”

– Как! –

cried the good woman, “would you forbid my disburdening my conscience to my confessor?”

воскликнула она. – Я, по-твоему, должна таиться от духовного отца?

“No, wife!

– Да нет, жена!

confess as many of your own sins as you please; but as to this money-digging, it is a sin of my own, and my conscience is very easy under the weight of it.”

Своих грехов ты не таи, выкладывай ему все как есть, только за меня не исповедуйся: я уж как-нибудь проживу с таким грехом на совести.

There was no use, however, in complaining; the secret was told, and, like water spilled on the sand, was not again to be gathered.

Но сетовать было поздно: слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

Their only chance was, that the friar would be discreet.

Оставалось надеяться, что монах будет помалкивать.

The next day, while Lope Sanchez was abroad, there was an humble knocking at the door, and Fray Simon entered with meek and demure countenance.

На другой день, когда Лопе Санчес ушёл по делам, в дверь смиренно постучали и появился брат Симон, на лице которого были разлиты кротость и умиление.

“Daughter,” said he, “I have earnestly prayed to San Francisco, and he has heard my prayer.

– Дочь моя, – сказал он, – я всей душою взмолился святому Франциску, и он внял моим мольбам.

In the dead of the night the saint appeared to me in a dream, but with a frowning aspect. ‘

Глубокой ночью он посетил меня во сне, но вид его был суров.

‘Why,’ said he, ‘dost thou pray to me to dispense with this treasure of the Gentiles, when thou seest the poverty of my chapel?

«Как же, – сказал он, – просишь ты моего благословения обладателям сарацинского сокровища, видя убожество моей часовни?

Go to the house of Lope Sanchez, crave in my name a portion of the Moorish gold, to furnish two candlesticks for the main altar, and let him possess the residue in peace.’”

Иди в дом к Лопе Санчесу и во имя моё испроси у них толику мавританского золота на два подсвечника у главного алтаря, остальным же пусть владеют невозбранно».

When the good woman heard of this vision, she crossed herself with awe, and going to the secret place where Lope had hid the treasure, she filled a great leathern purse with pieces of Moorish gold, and gave it to the friar.

Услышав об этом видении, добрая женщина истово перекрестилась, пошла к тайнику, где Лопе Санчес хранил сокровище, набила золотыми монетами большой кожаный кошель и отдала его францисканцу.

The pious monk bestowed upon her, in return, benedictions enough, if paid by Heaven, to enrich her race to the latest posterity; then slipping the purse into the sleeve of his habit, he folded his hands upon his breast, and departed with an air of humble thankfulness.

Честной отец наградил её за это столькими благословениями, что их должно было с лихвою хватить на самое отдаленное потомство Санчесов; затем он опустил кошель в рукав своей рясы, сложил руки на груди и удалился с видом смиреннейшей благодарности.

When Lope Sanchez heard of this second donation to the church, he had wellnigh lost his senses.

Когда Лопе Санчес узнал об этом очередном даянии, он чуть ума не решился.

“Unfortunate man,” cried he, “what will become of me?

– Несчастный я человек, – кричал он, – что меня ждёт?

I shall be robbed by piecemeal; I shall be ruined and brought to beggary.”

Меня будут грабить и грабить, обдерут до нитки и пустят по миру!

It was with the utmost difficulty that his wife could pacify him, by reminding him of the countless wealth that yet remained, and how considerate it was for San Francisco to rest contented with so small a portion.

Жена кое-как успокоила его, напомнив об оставшихся несметных сокровищах и о том, как немного взял с них, по доброте своей, святой Франциск.

Unluckily, Fray Simon had a number of poor relations to be provided for, not to mention some half-dozen sturdy bullet-headed orphan children and destitute foundlings that he had taken under his care.

Но – увы! – у брата Симона была уйма бедных и неимущих родственников, не говоря уж о полудюжине крепеньких круглоголовых сирот и найдёнышей, состоявших на его попечении.

He repeated his visits, therefore, from day to day, with solicitations on behalf of Saint Dominick, Saint Andrew, Saint James, until poor Lope was driven to despair, and found that unless he got out of the reach of this holy friar, he should have to make peace-offerings to every saint in the calendar.

Поэтому он приходил изо дня в день от лица святого Доминика, святого Андрея, святого Иакова, пока бедный Лопе вконец не отчаялся, поняв, что либо он как-нибудь улизнёт от святого отца, либо придётся ему одарить все святцы наперечёт.

He determined, therefore, to pack up his remaining wealth, beat a secret retreat in the night, and make off to another part of the kingdom.

И он решил наскоро увязать, что ещё уцелело, и потихоньку отъехать ночью куда глаза глядят

Full of his project, he bought a stout mule for the purpose, and tethered it in a gloomy vault underneath the tower of the seven floors; the very place whence the Belludo, or goblin horse, is said to issue forth at midnight, and scour the streets of Granada, pursued by a pack of hell-hounds.

Во исполненье этого замысла он купил себе крепкого мула и привязал его в сумрачном подвале Семиярусной Башни, том самом, откуда, говорят, в полночь выскакивает бесовский жеребец Бельюдо и носится по улицам Гранады, а за ним свора осатанелых псов. Лопе

Lope Sanchez had little faith in the story, but availed himself of the dread occasioned by it, knowing that no one would be likely to pry into the subterranean stable of the phantom steed.

Санчес сам не слишком верил этим россказням, но они были ему на руку: вряд ли кто сунется в подземное стойло призрачного коня.

He sent off his family in the course of the day, with orders to wait for him at a distant village of the Vega.

Семью свою он отправил засветло и велел ждать его в дальнем селении на равнине.

As the night advanced, he conveyed his treasure to the vault under the tower, and having loaded his mule, he led it forth, and cautiously descended the dusky avenue.

Когда стемнело, он перетаскал сокровища в подвал, навьючил их на мула, вывел его наружу и стал не спеша спускаться по ночной аллее.

Honest Lope had taken his measures with the utmost secrecy, imparting them to no one but the faithful wife of his bosom.

Лопе предпринял все это в глубокой тайне, не посвятив в неё никого, кроме своей верной жёнушки.

By some miraculous revelation, however, they became known to Fray Simon.

Но каким-то чудом тайна открылась и брату Симону.

The zealous friar beheld these infidel treasures on the point of slipping forever out of his grasp, and determined to have one more dash at them for the benefit of the church and San Francisco.

Божий человек увидел, что нечестивое сокровище вот-вот навеки уплывёт у него из рук, и решил поживиться напоследок во славу церкви и святого Франциска.

Accordingly, when the bells had rung for animas, and all the Alhambra was quiet, he stole out of his convent, and descending through the Gate of Justice, concealed himself among the thickets of roses and laurels that border the great avenue.

Когда отзвонили по усопшим и на Альгамбру низошла тишь, он тайком покинул обитель, вышел Вратами Правосудий и укрылся в кущах роз и лавров возле главной аллеи.

Here he remained, counting the quarters of hours as they were sounded on the bell of the watchtower, and listening to the dreary hootings of owls, and the distant barking of dogs from the gypsy caverns.

Колокол на сторожевой башне отбивал четверть часа за четвертью, а он все сидел и сидел, слушая уханье сов и дальний лай собак из цыганских землянок.

At length he heard the tramp of hoofs, and, through the gloom of the overshading trees, imperfectly beheld a steed descending the avenue.

Наконец до него донёсся стук копыт, и в сумраке между деревьями он смутно завидел спускавшегося под гору мула.

The sturdy friar chuckled at the idea of the knowing turn he was about to serve honest Lope.

Дюжий монах посмеивался, думая, какую свинью он сейчас подложит славному Лопе.

Tucking up the skirts of his habit, and wriggling like a cat watching a mouse, he waited until his prey was directly before him, when darting forth from his leafy covert, and putting one hand on the shoulder and the other on the crupper, he made a vault that would not have disgraced the most experienced master of equitation, and alighted well-forked astride the steed. “Ah ha!”

Подоткнув рясу и виляя задом, словно кот, стерегущий мышку, он дождался, пока добыча появилась прямо перед ним, выскочил из зарослей, схватился одной рукою за холку, другой – за круп и молодецким прыжком, какой не посрамил бы и самого лихого кавалериста, взмахнул на спину мула.

said the sturdy friar, “we shall now see who best understands the game.”

– Вот так, – сказал брат Симон, – теперь и поглядим, кто кого перехитрил.

He had scarce uttered the words when the mule began to kick, and rear, and plunge, and then set off full speed down the hill.

Но едва он вымолвил эти слова, как мул начал брыкаться, дыбиться и рваться – и помчался под гору во всю прыть.

The friar attempted to check him, but in vain.

Монах попробовал придержать его, но куда там!

He bounded from rock to rock, and bush to bush; the friar’s habit was torn to ribbons and fluttered in the wind, his shaven poll received many a hard knock from the branches of the trees, and many a scratch from the brambles.

Со скалы на скалу, из чащи в чащу; ряса изодралась и трепыхалась по ветру, бритую макушку стегали ветки и царапали тернии. А по пятам за ними – о ужас, о несчастье! –

To add to his terror and distress, he found a pack of seven hounds in full cry at his heels, and perceived, too late, that he was actually mounted upon the terrible Belludo!

с яростным лаем гнались семь неистовых псов; тут-то монах и понял, что он оседлал самого Бельюдо!

Away then they went, according to the ancient phrase, “pull devil, pull friar,” down the great avenue, across the Plaza Nueva, along the Zacatin, around the Vivarrambla — never did huntsman and hound make a more furious run, or more infernal uproar.

И промчались они, вопреки старинной пословице «Черт монаху не попутчик», по главной аллее, через Пласа Нуэва, по Закатину, вокруг Виваррамблы – и столь бешеной скачки и такого адского лая не бывало ещё ни на одной охоте.

In vain did the friar invoke every saint in the calendar, and the holy Virgin into the bargain; every time he mentioned a name of the kind it was like a fresh application of the spur, and made the Belludo bound as high as a house.

Монах призывал на помощь всех святых и Приснодеву на придачу, но от каждого имени Бельюдо взвивался, как пришпоренный, чуть не над домами.

Through the remainder of the night was the unlucky Fray Simon carried hither and thither, and whither he would not, until every bone in his body ached, and he suffered a loss of leather too grievous to be mentioned.

Так всю ночь до рассвета и носило несчастного брата Симона туда, сюда и напропалую, пока на нем живого места не осталось, а кожа, страшно сказать, висела клочьями.

At length the crowing of a cock gave the signal of returning day.

Наконец петуший крик возвестил наступление дня.

At the sound the goblin steed wheeled about, and galloped back for his tower.

При этом звуке бесовский конь вздыбился и стрелой помчал к своей башне:

Again he scoured the Vivarrambla, the Zacatin, the Plaza Nueva, and the avenue of fountains, the seven dogs yelling, and barking, and leaping up, and snapping at the heels of the terrified friar.

Виваррамбла, Закатин, Пласа Нуэва, фонтанная аллея, а семь псов выли, визжали, тявкали и клацали зубами у самых щиколоток ополоумевшего монаха.

The first streak of day had just appeared as they reached the tower; here the goblin steed kicked up his heels, sent the friar a summerset through the air, plunged into the dark vault followed by the infernal pack, and a profound silence succeeded to the late deafening clamor.

Они достигли башни с первым рассветным лучом, тут чертов жеребец взбрыкнул так, что монах кувырком полетел наземь, ринулся со своей адской сворой в чёрный подвал, и душераздирающий содом вмиг стих.

Was ever so diabolical a trick played off upon a holy friar?

Бывало ли когда, чтоб святой человек претерпел такое дьявольское надругательство?

A peasant going to his labors at early dawn found the unfortunate Fray Simon lying under a fig-tree at the foot of the tower, but so bruised and bedevilled that he could neither speak nor move.

Рано поутру на злополучного брата Симона набрёл какой-то крестьянин: разбитый и истерзанный монах лежал под смоковницей возле башни и не мог ни говорить, ни двигаться.

He was conveyed with all care and tenderness to his cell, and the story went that he had been waylaid and maltreated by robbers.

Бережно и заботливо перенесли его в келью; пошёл слух, что его подстерегли и избили грабители.

A day or two elapsed before he recovered the use of his limbs; he consoled himself, in the mean time, with the thoughts that though the mule with the treasure had escaped him, he had previously had some rare pickings at the infidel spoils.

День-другой он пальцем пошевельнуть не мог и утешался только мыслью, что хоть и проморгал мула с сокровищем, но все же порядком порастряс нечестивое достояние.

His first care on being able to use his limbs, was to search beneath his pallet, where he had secreted the myrtle wreath and the leathern pouches of gold extracted from the piety of Dame Sanchez.

Едва руки начали ему повиноваться, он запустил их под тюфяк, где был схоронён миртовый веночек и набитые золотом кошели – доброхотные да-янья набожной Доньи Санчес.

What was his dismay at finding the wreath, in effect, but a withered branch of myrtle, and the leathern pouches filled with sand and gravel!

Каково же было его огорченье, когда оказалось, что веночек – просто засохшая миртовая ветка, а кошели набиты песком и камушками!

Fray Simon, with all his chagrin, had the discretion to hold his tongue, for to betray the secret might draw on him the ridicule of the public, and the punishment of his superior.

Но сколь ни был удручен брат Симон, у него все же хватило благоразумия не болтать языком, а то бы он стал общим посмешищем и получил нагоняй от своего настоятеля.

It was not until many years afterwards, on his death-bed, that he revealed to his confessor his nocturnal ride on the Belludo.

Лишь через много лет, на смертном одре он поведал духовнику о ночном катанье на Бельюдо.

Nothing was heard of Lope Sanchez for a long time after his disappearance from the Alhambra.

А Лопе Санчес исчез из Альгамбры, и долгое время о нем не было ни вестей, ни слуху.

His memory was always cherished as that of a merry companion, though it was feared, from the care and melancholy observed in his conduct shortly before his mysterious departure, that poverty and distress had driven him to some extremity.

Он оставил по себе добрую память как о былом весельчаке; правда, перед тем как скрыться, он ходил угрюмый и озабоченный: видно, беднее всех бед, когда денег нет.

Some years afterwards one of his old companions, an invalid soldier, being at Malaga, was knocked down and nearly run over by a coach and six.

Через несколько лет один его старый приятель, солдат-инвалид, поехал в Малагу и там чуть не угодил под экипаж, запряжённый шестерней.

The carriage stopped; an old gentleman, magnificently dressed, with a bag-wig and sword, stepped out to assist the poor invalid.

Карета остановилась, из неё вылез пожилой, богато одетый идальго в парике с косицей и кинулся поднимать беднягу инвалида.

What was the astonishment of the latter to behold in this grand cavalier his old friend Lope Sanchez, who was actually celebrating the marriage of his daughter Sanchica with one of the first grandees in the land.

И как же тот удивился, узнав в почтенном кабальеро старину Лопе Санчеса, который справлял свадьбу своей дочери Санчики с одним из местных грандов.

The carriage contained the bridal party. There was Dame Sanchez, now grown as round as a barrel, and dressed out with feathers and jewels, and necklaces of pearls, and necklaces of diamonds, and rings on every finger, altogether a finery of apparel that had not been seen since the days of Queen Sheba.

Была в карете и Донья Санчес, раздобревшая, как бочка, вся в перьях и драгоценностях, увешанная жемчужными и алмазными ожерельями, унизанная перстнями – словом, подобного наряда не видали со времён царицы Савской.

The little Sanchica had now grown to be a woman, and for grace and beauty might have been mistaken for a duchess, if not a princess outright.

А маленькая Санчика стала такой писаной красавицей, что её впору было принять за герцогиню, а то и за принцессу.

The bridegroom sat beside her — rather a withered spindle-shanked little man, but this only proved him to be of the true-blue blood; a legitimate Spanish grandee being rarely above three cubits in stature.

Рядом с нею сидел жених – невзрачный тонконогий человечишко, но зато сразу было понятно, что кровь в нем самая голубая: ведь настоящие испанские гранды выше трёх локтей не растут.

The match had been of the mother’s making.

Богатство не испортило славного Лопе.

Riches had not spoiled the heart of honest Lope. He kept his old comrade with him for several days; feasted him like a king, took him to plays and bull-fights, and at length sent him away rejoicing, with a big bag of money for himself, and another to be distributed among his ancient messmates of the Alhambra.

Старый приятель несколько дней прогостил у него, побывал с ним и в театрах и на корриде и наконец отправился домой с мешком денег для себя и с другим для всех прочих друзей Лопе в Альгамбре.

Lope always gave out that a rich brother had died in America and left him heir to a copper mine; but the shrewd gossips of the Alhambra insist that his wealth was all derived from his having discovered the secret guarded by the two marble nymphs of the Alhambra.

Сам Лопе рассказывал, будто богатый братец в Америке завещал ему медные рудники; но дошлые старожилы Альгамбры в один голос говорят, что он просто-напросто разгадал тайну двух мраморных красавиц.

It is remarked that these very discreet statues continue, even unto the present day, with their eyes fixed most significantly on the same part of the wall; which leads many to suppose there is still some hidden treasure remaining there well worthy the attention of the enterprising traveller.

Эти скрытные статуи и по сей день все так же значительно смотрят обе в одну точку на стене, и многие полагают, что остатки клада ещё там и дожидаются какого-нибудь предприимчивого путешественника.

Though others, and particularly all female visitors, regard them with great complacency as lasting monuments of the fact that women can keep a secret.

Другие же, в особенности гостьи Альгамбры, самодовольно поглядывают на статуи и считают их памятником женской скрытности: оказывается, женщины тоже умеют хранить секреты.

THE CRUSADE OF THE GRAND MASTER OF ALCÁNTARA

Крестовый поход великого магистра ордена Алькантара

In the course of a morning’s research among the old chronicles in the Library of the University, I came upon a little episode in the history of Granada, so strongly characteristic of the bigot zeal which sometimes inflamed the Christian enterprises against this splendid but devoted city, that I was tempted to draw it forth from the parchment-bound volume in which it lay entombed, and submit it to the reader.

Как-то утром, перелистывая в университетской библиотеке старинные хроники, я напал на небольшой эпизод истории Гранады, столь характерный для того неуемного рвения, с каким христиане порою ополчались против этого прекрасного, но обреченного города, что меня потянуло извлечь его из пергаментной гробницы на свет божий и представить на суд читателю.

In the year of redemption, 1394, there was a valiant and devout grand master of Alcántara, named Martin Yañez de Barbudo, who was inflamed with a vehement desire to serve God and fight the Moors.

В лето господне 1394-е великим магистром ордена Алькантара был доблестный и набожный рыцарь по имени Мартин Яньес де Барбудо, снедаемый пламенным желанием послужить Христу и сокрушить мавров.

Unfortunately for this brave and pious cavalier, a profound peace existed between the Christian and Moslem powers.

К несчастью для этого отважного и благочестивого воителя, между христианской и мусульманской державами царил прочный мир.

Henry III had just ascended the throne of Castile, and Yusef ben Mohammed had succeeded to the throne of Granada, and both were disposed to continue the peace which had prevailed between their fathers.

На кастильский престол недавно взошёл Энрике III, а гранадский унаследовал Юсуф бен Мухаммед, и оба склонны были жить в том же согласье, что и их отцы.

The grand master looked with repining at Moorish banners and weapons, which decorated his castle-hall, trophies of the exploits of his predecessors; and repined at his fate to exist in a period of such inglorious tranquillity.

Великий магистр скорбно озирал украшавшие палаты его замка мавританские знамена и оружие, памятники доблести его предшественников, и горько сетовал, что обречен судьбою на бесславное прозябанье.

At length his impatience broke through all bounds, and seeing that he could find no public war in which to engage, he resolved to carve out a little war for himself.

Наконец терпенье его истощилось, и, понимая, что большой войны не предвидится, он решил на свой страх и риск затеять малую.

Such at least is the account given by some ancient chronicles, though others give the following as the motive for this sudden resolution to go campaigning.

Так гласят одни старинные хроники, другие же объясняют эту внезапную и пылкую решимость нижеследующим образом.

As the grand master was one day seated at table with several of his cavaliers, a man suddenly entered the hall,—tall, meagre, and bony, with haggard countenance and fiery eye.

Однажды, когда великий магистр сидел у стола с несколькими своими рыцарями, в палату вдруг вошёл высокий, тощий и костистый человек с измождённым лицом и огненным взором.

All recognized him for a hermit, who had been a soldier in his youth, but now led a life of penitence in a cave.

По всему судя, это был отшельник, смолоду воин, удалившийся под старость в пещеру на покаянье.

He advanced to the table and struck upon it with a fist that seemed of iron.

Он подошёл к столу и ударил по i нему кулаком, который, казалось, был выкован из стали.

“Cavaliers,” said he, “why sit ye here idly, with your weapons resting against the wall, while the enemies of the faith lord it over the fairest portion of the land?”

– Рыцари, – сказал он, – почему вы сидите здесь в праздности, а оружие ваше ржавеет по стенам, когда враги истинной веры владычествуют над прекраснейшим испанским краем?

“Holy father, what wouldst thou have us do,” asked the grand master, “seeing the wars are over and our swords bound up by treaties of peace?”

– Святой отец, что же нам делать, – отозвался великий магистр, – если брани нет и в помине и мечи наши удержаны порукою мира?

“Listen to my words,” replied the hermit.

– Внимай же моей вести, – сказал отшельник. –

“As I was seated late at night at the entrance of my cave, contemplating the heavens, I fell into a reverie, and a wonderful vision was presented to me.

Сидя поздней ночью у входа в свою пещеру и созерцая небеса, я забылся думою, и чудное виденье предстало мне.

I beheld the moon, a mere crescent, yet luminous as the brightest silver, and it hung in the heavens over the kingdom of Granada.

Я видел ущербную луну – вернее, блистающий серебром полумесяц в небе над гранадским царством.

While I was looking at it, behold there shot forth from the firmament a blazing star, which, as it went, drew after it all the stars of heaven; and they assailed the moon and drove it from the skies; and the whole firmament was filled with the glory of that blazing star.

И вдруг в небесах возгорелась звезда и, увлекая за собой все звезды небесные, ринулась на луну и низвергла её с небосвода; и твердь озарилась сияньем этой пламенной звезды.

While mine eyes were yet dazzled by this wondrous sight, some one stood by me with snowy wings and a shining countenance. ‘

Я взирал, как бы ослеплённый дивным зрелищем, и рядом со мною возник некто с белоснежными крылами и сверкающим ликом.

‘Oh man of prayer,’ said he, ‘get thee to the grand master of Alcántara and tell him of the vision thou hast beheld.

«О муж молитвы, – сказал он, – гряди к великому магистру Алькантары и поведай ему о своём виденье.

He is the blazing star, destined to drive the crescent, the Moslem emblem, from the land.

Ибо пламенная звезда – это он: ему суждено изгнать мусульманский полумесяц из пределов испанского края.

Let him boldly draw the sword and continue the good work begun by Pelazo of old, and victory will assuredly attend his banner.’”

Пусть смело обнажит меч и завершает то, что встарь начал Пелайо, и победа осенит его знамя».

The grand master listened to the hermit as to a messenger from heaven, and followed his counsel in all things.

Великий магистр счёл отшельника посланцем небес и далее слушался его во всем.

By his advice he dispatched two of his stoutest warriors, armed cap-à-pie , on an embassy to the Moorish king.

По его совету он отправил двух отважнейших рыцарей в полном доспехе послами к мавританскому царю.

They entered the gates of Granada without molestation, as the nations were at peace; and made their way to the Alhambra, where they were promptly admitted to the king, who received them in the Hall of Ambassadors.

Они беспрепятственно въехали в ворота Гранады, ибо две державы были в мире, и двинулись в Альгамбру, где их сразу провели к царю в Посольский Чертог.

They delivered their message roundly and hardly.

Они изложили, что им было поручено, резко и напрямик.

“We come, O King, from Don Martin Tañez de Barbudo, grand master of Alcántara; who affirms the faith of Jesus Christ to be true and holy, and that of Mahomet false and detestable, and he challenges thee to maintain the contrary, hand to hand, in single combat.

– Мы посланы, о царь, от Дона Мартина Яньеса де Барбудо, великого магистра ордена Алькантара; он утверждает нашими устами, что вера Иисуса Христа – истинная и святая, а вера Магометова лживая и презренная, и, буде ты не согласен, вызывает тебя на рукопашный поединок.

Shouldst thou refuse, he offers to combat with one hundred cavaliers against two hundred; or, in like proportion, to the number of one thousand, always allowing thy faith a double number of champions.

Если ты откажешься, он вызывает на бой двести твоих рыцарей против ста его, и так до тысячи, один христианин против двух мусульман.

Remember, O King, that thou canst not refuse this challenge; since thy prophet, knowing the impossibility of maintaining his doctrines by argument, has commanded his followers to enforce them with the sword.”

Помни, о царь, что отвергнуть вызов ты не можешь, ибо твой пророк, зная слабость своего учения, завещал своим приверженцам насаждать его оружием.

The beard of King Yusef trembled with indignation.

Борода царя Юсуфа затряслась от гнева.

“The master of Alcántara,” said he, “is a madman to send such a message, and ye are saucy knaves to bring it.”

– Ваш магистр Алькантары, – сказал он, – видно, сошёл с ума, раз шлёт такие посольства, а вы – предерзкие рыцари.

So saying, he ordered the ambassadors to be thrown into a dungeon, by way of giving them a lesson in diplomacy; and they were roughly treated on their way thither by the populace, who were exasperated at this insult to their sovereign and their faith.

Сказав так, он приказал бросить послов в темницу, чтоб они набрались там учтивости: по дороге же туда им пришлось худо от простонародья, возмущённого оскорбленьем своему государю и вере.

The grand master of Alcántara could scarcely credit the tidings of the maltreatment of his messengers; but the hermit rejoiced when they were repeated to him.

Великий магистр Алькантары едва поверил ушам, узнав про обхождение со своими послами, зато отшельник возликовал.

“God,” said he, “has blinded this infidel king for his downfall.

– Господь, – сказал он, – ослепил этого нечестивца, дабы приуготовить его паденье.

Since he has sent no reply to thy defiance, consider it accepted.

Раз он не ответил на вызов, считай его принятым.

Marshal thy forces, therefore; march forward to Granada; pause not until thou seest the gate of Elvira.

Собирай же войско и выступай на Гранаду, иди без задержки, пока не завидишь Эльвирину гору.

A miracle will be wrought in thy favor.

Свершится чудо.

There will be a great battle; the enemy will be overthrown; but not one of thy soldiers will be slain.”

Грянет великая битва, и враг будет разгромлен, но ни один из твоих воинов не погибнет.

The grand master called upon every warrior zealous in the Christian cause to aid him in this crusade.

Великий магистр призвал к оружию всех, готовых порадеть о христианской вере.

In a little while three hundred horsemen and a thousand foot-soldiers rallied under his standard.

Вскоре под знамя его собрались три сотни конников и тысяча пеших воинов.

The horsemen were veterans, seasoned to battle and well-armed; but the infantry were raw and undisciplined.

Всадники были закалены в боях и хорошо вооружены, пехота необученная и нестройная.

The victory, however, was to be miraculous; the grand master was a man of surpassing faith, and knew that the weaker the means the greater the miracle.

Однако победить они все равно должны были чудом, а великий магистр веровал безоглядно и знал, что чудо тем больше, чем невероятнее.

He sallied forth confidently, therefore, with his little army, and the hermit strode ahead, bearing a cross on the end of a long pole, and beneath it the pennon of the order of Alcántara.

И он смело выступил в поход с малым войском; отшельник шагал впереди с крестом и орденским значком на конце длинного шеста.

As they approached the city of Cordova they were overtaken by messengers, spurring in all haste, bearing missives from the Castilian monarch, forbidding the enterprise.

У стен Кордовы их впопыхах нагнали послы от кастильского государя с воспретительными грамотами.

The grand master was a man of a single mind and a single will; in other words, a man of one idea.

Великий магистр был человек упорный и неукротимый; иначе говоря, однодум.

“Were I on any other errand,” said he, “I should obey these letters as coming from my lord the king; but I am sent by a higher power than the king.

– В любом ином походе, – сказал он, – я повиновался бы грамотам государя моего короля, однако ныне я призван властью вышней, нежели королевская.

In compliance with its commands I have advanced the cross thus far against the infidels; and it would be treason to the standard of Christ to turn back without achieving my errand.”

Я воздвиг крест против нечестивых, и повернуть сейчас назад, ничего не достигнув, – значит предать знамя Христово.

So the trumpets were sounded; the cross was again reared aloft, and the band of zealots resumed their march.

Протрубили трубы, крест вознёсся над войском, и рать ревнителей веры двинулась дальше.

As they passed through the streets of Cordova the people were amazed at beholding a hermit bearing a cross at the head of a warlike multitude; but when they learnt that a miraculous victory was to be effected and Granada destroyed, laborers and artisans threw by the implements of their handicrafts and joined in the crusade; while a mercenary rabble followed on with a view of plunder.

Народ на улицах Кордовы был изумлён при виде отшельника с воздетым крестом во главе вооруженного отряда; но, узнав о предстоящей чудесной победе и низвержении Гранады, мастеровые и ремесленники побросали снасть и примкнули к крестоносцам; за ними увязалась толпа всякого сброда в надежде пограбить.

A number of cavaliers of rank who lacked faith in the promised miracle, and dreaded the consequences of this unprovoked irruption into the country of the Moor, assembled at the bridge of the Guadalquivir and endeavored to dissuade the grand master from crossing.

Знатные рыцари Кордовы, которым не верилось в обетованное чудо и которые, напротив, опасались дурных последствий этого беспричинного набега на мавританские земли, съехались у моста через Гвадалквивир и упрашивали великого магистра воздержаться от похода.

He was deaf to prayers, expostulations, or menaces; his followers were enraged at this opposition to the cause of the faith; they put an end to the parley by their clamors; the cross was again reared and borne triumphantly across the bridge.

Он был глух к мольбам, увещаньям и угрозам, приверженцы его возроптали на препоны в деле веры и криками своими положили конец переговорам; крест снова воздвигся, и мост был перейден.

The multitude increased as it proceeded; by the time the grand master had reached Alcala la Real, which stands on a mountain overlooking the Vega of Granada, upwards of five thousand men on foot had joined his standard.

Толпа крестоносцев возрастала: когда великий магистр достиг твердыни Алькала ла Реаль, которая высится на горе над гранадской Вегою, под знаменем его было уже больше пяти тысяч пеших воинов.

At Alcala came forth Alonzo Fernandez de Cordova, Lord of Aguilar, his brother Diego Fernandez, Marshal of Castile, and other cavaliers of valor and experience.

В Алькала навстречу ему выступили Алонсо Фернандес де Кордова, правитель Агилара, брат его Диего Фернандес, маршал Кастилии, и другие доблестные, испытанные рыцари.

Placing themselves in the way of the grand master, “What madness is this, Don Martin?”

Они преградили путь великому магистру. – Дон Мартин, что это за безумие? –

said they; “the Moorish king has two hundred thousand foot-soldiers and five thousand horse within his walls; what can you and your handful of cavaliers and your noisy rabble do against such force?

говорили они. – У мавританского царя под рукою две сотни тысяч пеших воинов и пять тысяч конных; думаешь ли ты одолеть их со своей горсткою рыцарей и горластым сбродом?

Bethink you of the disasters which have befallen other Christian commanders, who have crossed these rocky borders with ten times your force.

Вспомни, что постигло других христианских военачальников, которые спускались с этих гор с войском вдесятеро против твоего.

Think, too, of the mischief that will be brought upon this kingdom by an outrage of the kind committed by a man of your rank and importance, a grand master of Alcántara.

Помысли также об уроне королевству от вероломного Проступка вельможи твоего сана, великого магистра ордена Алькантара.

Pause, we entreat you, while the truce is yet unbroken.

Остановись, умоляем тебя, пока мир ещё не нарушен.

Await within the borders the reply of the king of Granada to your challenge.

Дождись в наших пределах ответа царя Гранады на твой вызов.

If he agree to meet you singly, or with champions two or three, it will be your individual contest, and fight it out in God’s name; if he refuse, you may return home with great honor and the disgrace will fall upon the Moors.”

Если он согласится на поединок с тобою, если выйдут по двое или по трое с каждой стороны, это твоя брань и бейся во имя господне; если же он откажется, ты сможешь вернуться со славою, а мавры будут опозорены.

Several cavaliers, who had hitherto followed the grand master with devoted zeal, were moved by these expostulations, and suggested to him the policy of listening to this advice.

Нескольким рыцарям, до той поры ревностным приверженцам великого магистра, увещанья показались разумными, и они предложили ему послушаться доброго совета.

“Cavaliers,” said he, addressing himself to Alonzo Fernandez de Cordova and his companions, “I thank you for the counsel you have so kindly bestowed upon me, and if I were merely in pursuit of individual glory I might be swayed by it.

– Рыцари, – ответствовал он Алонсо Фернандесу де Кордова и его спутникам, – благодарю вас за совет, данный, я знаю, от чистого сердца; если б я искал славы для себя, я, может статься, и последовал бы ему.

But I am engaged to achieve a great triumph of the faith, which God is to effect by miracle through my means.

Но я призван явить торжество нашей веры, и господь соделает чудо моей рукою.

As to you, cavaliers,” turning to those of his followers who had wavered, “if your hearts fail you, or you repent of having put your hands to this good work, return, in God’s name, and my blessing go with you.

Что до вас, рыцари, – обратился он к своим поколебавшимся сторонникам, – то если в сердца ваши закралась робость или вы сожалеете о том, что пошли на великое дело, возвращайтесь с богом, и благословенье моё пребудет с вами.

For myself, though I have none to stand by me but this holy hermit, yet will I assuredly proceed; until I have planted this sacred standard on the walls of Granada, or perished in the attempt.”

Я же, если останусь сам-друг с этим святым отшельником, все равно пойду вперёд, и мне суждено водрузить наше святое знамя на стенах Гранады либо сгинуть в сече.

“Don Martin Yañez de Barbudo,” replied the cavaliers, “we are not men to turn our backs upon our commander, however rash his enterprise.

– Дон Мартин Яньес де Барбудо, – отвечали рыцари, – мы не из тех, кто оставляет своего предводителя, сколь бы ни был он опрометчив в решениях.

We spoke but in caution.

Мы предостерегли, и только.

Lead on, therefore, and if it be to the death, be assured to the death we will follow thee.”

Веди же нас, и если на смерть, то умрём мы рядом с тобою.

By this time the common soldiers became impatient.

Тем временем пешее воинство заволновалось.

“Forward!

«Вперёд!

forward!”

Вперёд! –

shouted they.

кричали они. –

“Forward in the cause of faith.”

Вперёд, за веру!»

So the grand master gave signal, the hermit again reared the cross aloft, and they poured down a defile of the mountain, with solemn chants of triumph.

И не знаку великого магистра отшельник снова воздел крест, и они вступили в горное ущелье с торжествующими песнопениями.

That night they encamped at the river of Azores, and the next morning, which was Sunday, crossed the borders.

На ночь они встали лагерем у реки Асорес, а поутру, в день воскресный, перешли границу.

Their first pause was at an atalaya or solitary tower, built upon a rock; a frontier post to keep a watch upon the border, and give notice of invasion.

На пути их возникла atalaya, одинокая башня, воздвигнутая на скале: это была пограничная застава, с которой подавали весть о вторженьях.

It was thence called el Torre del Exea (the tower of the spy).

Поэтому она звалась el Torre del Exea (Башня-соглядатай).

The grand master halted before it and summoned its petty garrison to surrender.

Великий магистр остановил войско и приказал башенной страже сдаваться.

He was answered by a shower of stones and arrows, which wounded him in the hand and killed three of his men.

В ответ на него обрушили град камней и ливень стрел – он был ранен в руку и три воина убиты.

“How is this, father?”

– Как же так, святой отец? –

said he to the hermit; “you assured me that not one of my followers would be slain!”

сказал он отшельнику. – Ты ведь уверял, что из моего войска не погибнет ни один!

“True, my son; but I meant in the great battle of the infidel king; what need is there of miracle to aid in the capture of a petty tower?”

– Так и будет, сын мой; я говорил тебе о великой битве с царём нечестивых. Есть ли нужда в чуде, чтобы взять эту жалкую башенку?

The grand master was satisfied.

Эти слова убедили великого магистра.

He ordered wood to be piled against the door of the tower to burn it down.

Он приказал обложить башню брёвнами и хворостом и спалить её.

In the mean time provisions were unloaded from the sumpter-mules, and the crusaders, withdrawing beyond bow-shot, sat down on the grass to a repast to strengthen them for the arduous day’s work before them.

Пока что с мулов сгрузили съестной припас, и крестоносцы расселись на траве подальше от башенных лучников, чтобы подкрепить силы перед трудами дневными.

While thus engaged, they were startled by the sudden appearance of a great Moorish host.

В это время вдали внезапно появилось мавританское войско.

The atalayas had given the alarm by fire and smoke from the mountain-tops of “an enemy across the border,” and the king of Granada had sallied forth with a great force to the encounter.

Нагорные atalayas огнём и дымом подали сигнал «неприятель нарушил границу», и повелитель Гранады выступил навстречу врагу с сильной ратью.

The crusaders, nearly taken by surprise, flew to arms and prepared for battle.

Крестоносцы, которых едва не застали врасплох, схватились за оружие и приготовились к бою.

The grand master ordered his three hundred horsemen to dismount and fight on foot in support of the infantry.

Великий магистр приказал своим тремстам всадникам сойти с коней и драться в общем пешем строю.

The Moors, however, charged so suddenly that they separated the cavaliers from the foot-soldiers and prevented their uniting.

Но мавры молниеносным ударом отрезали рыцарей от пехоты и не дали войску соединиться.

The grand master gave the old war-cry, “Santiago!

Великий магистр возгласил старинный боевой клич: «Сантьяго!

Santiago!

Сантьяго!

and close Spain!”

Испания, на бой!»

He and his knights breasted the fury of the battle, but were surrounded by a countless host and assailed with arrows, stones, darts, and arquebuses.

Он и его рыцари устояли под яростным натиском, но были окружены бесчисленными врагами; их осыпали камнями, стрелами, дротиками и аркебузными пулями.

Still they fought fearlessly, and made prodigious slaughter.

Они не дрогнули и учинили страшное побоище.

The hermit mingled in the hottest of the fight.

Отшельник врубился в самую гущу.

In one hand he bore the cross, in the other he brandished a sword, with which he dealt about him like a maniac, slaying several of the enemy, until he sank to the ground covered with wounds.

Одной рукою он вздымал крест, другою неистово разил мечом, сокрушая ряды врагов, пока, весь иссечённый, не рухнул наземь.

The grand master saw him fall, and saw too late the fallacy of his prophecies.

Великий магистр видел это и понимал теперь, что пророчество не сбылось.

Despair, however, only made him fight the more fiercely, until he also fell overpowered by numbers.

Отчаявшись, он сражался ещё яростнее, но и его одолела вражья сила.

His devoted cavaliers emulated his holy zeal.

Тем же святым рвением одушевлены были и его преданные рыцари.

Not one turned his back nor asked for mercy; all fought until they fell.

Никто не обратился вспять, никто не запросил пощады: все стояли насмерть.

As to the foot-soldiers, many were killed, many taken prisoners; the residue escaped to Alcala la Real.

Из пеших воинов многие были убиты, многие взяты в плен, кое-кто спасся в Алькала ла Реаль.

When the Moors came to strip the slain, the wounds of the cavaliers were all found to be in front.

Когда мавры принялись обдирать убитых, оказалось, что раны у всех рыцарей были спереди.

Such was the catastrophe of this fanatic enterprise.

Так были разгромлены незадачливые крестоносцы.

The Moors vaunted it as a decisive proof of the superior sanctity of their faith, and extolled their king to the skies when he returned in triumph to Granada.

Мавры хвастали победой как доказательством превосходства своей веры, и Гранада встретила царя всенародным ликованием.

As it was satisfactorily shown that this crusade was the enterprise of an individual, and contrary to the express orders of the king of Castile, the peace of the two kingdoms was not interrupted.

Поход этот, вне всяких сомнений, был затеян самочинно, вопреки прямому запрету короля Кастилии, и державы остались в мире.

Nay, the Moors evinced a feeling of respect for the valor of the unfortunate grand master, and readily gave up his body to Don Alonzo Fernandez de Cordova, who came from Alcala to seek it.

Мавры даже оказали почтение доблести великого магистра и с готовностью выдали его тело Дону Алонсо Фернандесу де Кордова, который явился за этим из Алькала.

The Christians of the frontier united in paying the last sad honors to his memory.

Приграничные обитатели христианского королевства воздали павшему скорбные почести.

His body was placed upon a bier, covered with the pennon of the order of Alcántara; and the broken cross, the emblem of his confident hopes and fatal disappointment, was borne before it.

Тело его возложили на носилки, застланные флагом ордена Алькантара, перед носилками несли сломанный крест, знак нерушимого упования и роковой неудачи.

In this way his remains were carried back in funeral procession, through the mountain tract which he had traversed so resolutely.

Похоронное шествие пронесло его останки тем же горным перевалом, на который он устремился с такой решимостью.

Wherever it passed, through a town or village, the populace followed, with tears and lamentations, bewailing him as a valiant knight and a martyr to the faith.

И всюду по пути, в городах и селеньях, жители провожали носилки слезами и стенаньями, оплакивая доблестного рыцаря и мученика веры.

His body was interred in the chapel of the convent of Santa Maria de Almocovara, and on his sepulchre may still be seen engraven in quaint and antique Spanish the following testimonial to his bravery:—

Тело его было погребено в часовне монастыря Санта Мария де Альмоковара, и на гробнице по сей день видны затейливые старинные литеры – надпись, свидетельствующая о его отваге:

HERE LIES ONE WHOSE HEART NEVER KNEW FEAR.

Здесь покоится тот, чьё сердце не ведало страха (Aqui yaz aquel que par neua cosa nunca eve pavor en seu corazon).

(Aqui yaz aquel que par neua cosa nunca eve pavor en seu corazon.)

Испанская патетика

SPANISH ROMANCE In the latter part of my sojourn in the Alhambra, I made frequent descents into the Jesuit’s Library of the University; and relished more and more the old Spanish chronicles, which I found there bound in parchment.

Под конец моего пребывания в Альгамбре, я все чаще заходил в иезуитскую библиотеку при университете, пристрастившись к чтению старинных испанских летописей, обёрнутых в пергамент.

I delight in those quaint histories which treat of the times when the Moslems maintained a foothold in the Peninsula.

Меня восхищали причудливые повести из тех времён, когда христиане делили полуостров с маврами.

With all their bigotry and occasional intolerance, they are full of noble acts and generous sentiments, and have a high, spicy, Oriental flavor, not to be found in other records of the times, which were merely European.

Есть в них ханжество, а порою и изуверство, но речь идёт о благородных деяниях и возвышенных чувствах, и всюду разлит острый и пряный восточный привкус, который исчезает с изгнанием мавров.

In fact, Spain, even at the present day, is a country apart; severed in history, habits, manners, and modes of thinking, from all the rest of Europe.

Правда, Испания и поныне страна особая: её история, обычаи, нравы и склад ума – все иное, нежели в остальной Европе.

It is a romantic country; but its romance has none of the sentimentality of modern European romance; it is chiefly derived from the brilliant regions of the East, and from the high-minded school of Saracenic chivalry.

Это страна романтической патетики, не имеющей ничего общего с той чувствительностью, которая под именем романтизма господствует в новейшей европейской литературе, она занесена с блистательного Востока, и доблестными учителями её были сарацинские рыцари.

The Arab invasion and conquest brought a higher civilization, and a nobler style of thinking, into Gothic Spain.

С арабами-завоевателями в готскую Испанию вторглась иная, высшая образованность чувства и ума.

The Arabs were a quick-witted, sagacious, proud-spirited, and poetical people, and were imbued with Oriental science and literature.

Арабы тогда были смышлёным, хитроумным, горделивым и мечтательным народом, вскормленным восточной наукой и литературой.

Wherever they established a seat of power, it became a rallying-place for the learned and ingenious; and they softened and refined the people whom they conquered. By degrees, occupancy seemed to give them an hereditary right to their foothold in the land; they ceased to be looked upon as invaders, and were regarded as rival neighbors.

Их новоявленные государства становились питомниками искусств и учёности, нравы покорённого народа смягчались и облагораживались Постепенно обживаясь на завоёванных землях, они почувствовали себя законными наследниками, и в них стали видеть не пришельцев, а равноправных соседей.

The Peninsula, broken up into a variety of states, both Christian and Moslem, became, for centuries, a great campaigning-ground, where the art of war seemed to be the principal business of man, and was carried to the highest pitch of romantic chivalry.

Полуостров – скопище государств христианских и мусульманских – на многие веки превратился как бы в ристалище, где искусство войны почиталось главным призванием человека и рыцарственная патетика достигла высшей утонченности.

The original ground of hostility, a difference of faith, gradually lost its rancor. Neighboring states, of opposite creeds, were occasionally linked together in alliances, offensive and defensive; so that the cross and crescent were to be seen side by side, fighting against some common enemy.

Первопричина враждебности – различие вероисповеданий – с веками перестала быть основанием для ненависти Соседние иноверческие государства то и дело заключали союзы, наступательные и оборонительные, так что крест и полумесяц являлись бок о бок в сраженье с общим врагом.

In times of peace, too, the noble youth of either faith resorted to the same cities, Christian or Moslem, to school themselves in military science.

В мирное время знатная молодёжь той и другой веры стекалась в одни и те же города, христианские или мусульманские, дабы постигать военную науку.

Even in the temporary truces of sanguinary wars, the warriors who had recently striven together in the deadly conflicts of the field, laid aside their animosity, met at tournaments, jousts, and other military festivities, and exchanged the courtesies of gentle and generous spirits.

И зрелые мужи, которые недавно мерялись силами в смертельном бою, в перерывах между кровопролитными схватками, забыв вражду, встречались на состязаниях, турнирах и других воинских празднествах и старались превзойти друг друга в достойной и мужественной учтивости.

Thus the opposite races became frequently mingled together in peaceful intercourse, or if any rivalry took place, it was in those high courtesies and nobler acts, which bespeak the accomplished cavalier.

Непримиримые противники сходились мирно, а если и возникали несогласья, то обе стороны стремились разрешить их благороднейшим образом с утончённейшей любезностью, как подобает благовоспитанным рыцарям.

Warriors, of opposite creeds, became ambitious of transcending each other in magnanimity as well as valor.

Воины разной веры состязались в великодушии столь же рьяно, сколь и в отваге.

Indeed, the chivalric virtues were refined upon to a degree sometimes fastidious and constrained, but at other times inexpressibly noble and affecting.

Рыцарское поведенье иной раз кажется безмерно чопорным и щепетильным, а иногда поражает благородством и прямодушием.

The annals of the times teem with illustrious instances of high-wrought courtesy, romantic generosity, lofty disinterestedness, and punctilious honor, that warm the very soul to read them.

Летописи тех времён пестрят яркими примерами изощрённой учтивости, героической самоотверженности, возвышенного бескорыстия и церемонного достоинства, и чтение это согревает душу.

These have furnished themes for national plays and poems, or have been celebrated in those all-pervading ballads, which are as the life-breath of the people, and thus have continued to exercise an influence on the national character, which centuries of vicissitude and decline have not been able to destroy; so that, with all their faults, and they are many, the Spaniards, even at the present day, are, on many points, the most high-minded and proud-spirited people of Europe.

О рыцарских подвигах написаны драмы и сложены поэмы; они прославлены в тех вездесущих балладах, которые нужны народу как воздух и которые так закалили испанский характер, не сломленный веками превратностей и невзгод, что испанцы при всех своих многочисленных недостатках и поныне – самый великодушный и чистосердечный народ в Европе.

It is true, the romance of feeling derived from the sources I have mentioned, has, like all other romance, its affectations and extremes.

Правда и то, что патетика, почерпнутая из упомянутых источников, подобно всякой другой, бывает показной и неумеренной.

It renders the Spaniard at times pompous and grandiloquent; prone to carry the “pundonor,” or point of honor, beyond the bounds of sober sense and sound morality; disposed, in the midst of poverty, to affect the “grande caballero,” and to look down with sovereign disdain upon “arts mechanical,” and all the gainful pursuits of plebeian life; but this very inflation of spirit, while it fills his brain with vapors, lifts him above a thousand meannesses; and though it often keeps him in indigence, ever protects him from vulgarity.

Порою она делает испанца напыщенным и велеречивым: он готов поставить pundonor, то есть вопрос чести, над здравым смыслом и требованиями нравственности; вконец обнищав, он все же будет изображать из себя grande caballero и взирать сверху вниз на «презренные ремесла» и любые житейские попеченья; но хоть это паренье духа подчас и высокопарно, оно все же поднимает его над тысячью низостей; он может впасть в нищету, но не опустится до подлости.

In the present day, when popular literature is running into the low levels of life, and luxuriating on the vices and follies of mankind; and when the universal pursuit of gain is trampling down the early growth of poetic feeling, and wearing out the verdure of the soul, I question whether it would not be of service for the reader occasionally to turn to these records of prouder times and loftier modes of thinking; and to steep himself to the very lips in old Spanish romance.

В наши дни, когда народная литература занялась низменной жизнью и смакует человеческие пороки и безрассудства, когда владычица корысть вытаптывает нежные ростки поэтических чувств и опустошает души; в наши дни, говорю я, читателю, пожалуй, стоило бы иной раз заглянуть в эти повести о более достойных временах и более возвышенных устремлениях и как следует глотнуть старинной испанской патетики.

With these preliminary suggestions, the fruit of a morning’s reading and rumination in the old Jesuit’s Library of the University, I will give him a legend in point, drawn forth from one of the venerable chronicles alluded to.

Вслед за этими вступительными соображениями, осаждавшими меня утром в старой иезуитской библиотеке, я попытаюсь рассказать для примера одну легенду, извлечённую из пресловутых почтенных хроник.

LEGEND OF DON MUNIO SANCHO DE HINOJOSA

Легенда о доне Муньо Санчо де Инохоса

In the cloisters of the ancient Benedictine convent of San Domingo, at Silos, in Castile, are the mouldering yet magnificent monuments of the once powerful and chivalrous family of Hinojosa.

В Кастилии, в городе Силосе, под аркадами старинного бенедиктинского монастыря Сан Доминго, стоит ряд обветшалых, но все ещё великолепных надгробий когда-то могущественного рыцарского рода Инохоса.

Among these reclines the marble figure of a knight, in complete armor, with the hands pressed together, as if in prayer. On one side of his tomb is sculptured in relief a band of Christian cavaliers, capturing a cavalcade of male and female Moors; on the other side, the same cavaliers are represented kneeling before an altar.

Там есть мраморное изваянье простёртого рыцаря в полном доспехе, ладони его сложены как бы для молитвы На одной стороне его надгробия высечен барельеф отряд конных воинов-христиан гонит в плен кавалькаду мавров и мавританок; на другой стороне те же воины стоят на коленях пред алтарём.

The tomb, like most of the neighboring monuments, is almost in ruins, and the sculpture is nearly unintelligible, excepting to the keen eye of the antiquary.

Эта гробница, как и соседние, почти разрушилась, и барельеф может различить лишь зоркий глаз археолога.

The story connected with the sepulchre, however, is still preserved in the old Spanish chronicles, and is to the following purport.

История же, связанная с изображеньями на гробнице, сохранилась в целости в древних испанских летописях, и суть этой истории такова.

In old times, several hundred years ago, there was a noble Castilian cavalier, named Don Munio Sancho de Hinojosa, lord of a border castle, which had stood the brunt of many a Moorish foray.

В давние времена, несколько сот лет назад, жил-был благородный кастильский рыцарь по имени Дон Муньо Санчо де Инохоса, владелец пограничного замка, о который разбились многие мавританские набеги.

He had seventy horsemen as his household troops, all of the ancient Castilian proof; stark warriors, hard riders, and men of iron; with these he scoured the Moorish lands, and made his name terrible throughout the borders.

У него была своя дружина, семьдесят конных ратников старого кастильского закала: опытные воины, лихие наездники, железные люди. С ними он выезжал на мавров и стяжал грозную славу по ту сторону границы.

His castle-hall was covered with banners, cimeters, and Moslem helms, the trophies of his prowess.

Стены чертога его замка были увешаны знамёнами, саблями и мусульманскими шлемами, добытыми в боях.

Don Munio was, moreover, a keen huntsman; and rejoiced in hounds of all kinds, steeds for the chase, and hawks for the towering sport of falconry.

Дон Муньо был к тому же страстным охотником: он держал собак всех пород, быстроногих скакунов и ловчих птиц для несравненной соколиной забавы.

When not engaged in warfare his delight was to beat up the neighboring forests; and scarcely ever did he ride forth without hound and horn, a boar-spear in his hand, or a hawk upon his fist, and an attendant train of huntsmen.

В передышках между походами он выезжал на охоту в окрестные леса: лаяли псы, трубили рога, у Дона Муньо было кабанье копье в руке или кречет на перчатке, и за ним мчалась охотничья свита.

His wife, Doña Maria Palacin, was of a gentle and timid nature, little fitted to be the spouse of so hardy and adventurous a knight; and many a tear did the poor lady shed, when he sallied forth upon his daring enterprises, and many a prayer did she offer up for his safety.

У жены его, Доньи Марии Паласин, нрав был тихий и кроткий, и она едва ли годилась в супруги столь отважному и дерзновенному рыцарю; реки слез проливала она, когда её муж отправлялся в свои отчаянные походы, и неустанно молилась, чтобы он вернулся цел и невредим.

As this doughty cavalier was one day hunting, he stationed himself in a thicket, on the borders of a green glade of the forest, and dispersed his followers to rouse the game, and drive it toward his stand.

Однажды на охоте этот доблестный рыцарь, укрывшись в зарослях у края зелёной прогалины, разослал загонщиков по лесу поднять и гнать на него зверя.

He had not been here long, when a cavalcade of Moors, of both sexes, came prankling over the forest-lawn.

Откуда ни возьмись, на лужайку вдруг выехала весёлая кавалькада мавров и мавританок.

They were unarmed, and magnificently dressed in robes of tissue and embroidery, rich shawls of India, bracelets and anklets of gold, and jewels that sparkled in the sun.

Они все были без оружья, зато разодеты на диво: в бархат, парчу, индийские шали; золотые запястья, поножи и украшенья сверкали на солнце.

At the head of this gay cavalcade rode a youthful cavalier, superior to the rest in dignity and loftiness of demeanor, and in splendor of attire: beside him was a damsel, whose veil, blown aside by the breeze, displayed a face of surpassing beauty, and eyes cast down in maiden modesty, yet beaming with tenderness and joy.

Во главе этой беспечной кавалькады ехал юноша с гордой и величавой осанкой, одетый пышнее других, а рядом с ним девица; ветер откинул её покрывало, и она скромно потупила глаза, но её нежное личико сияло радостью и любовью.

Don Munio thanked his stars for sending him such a prize, and exulted at the thought of bearing home to his wife the glittering spoils of these infidels.

Дон Муньо возблагодарил звезды за такую добычу и порадовался, что одарит жену блестящими побрякушками с этих нечестивцев.

Putting his hunting-horn to his lips, he gave a blast that rung through the forest.

Он поднёс рог к губам, и лес содрогнулся от трубного звука.

His huntsmen came running from all quarters, and the astonished Moors were surrounded and made captives.

Со всех сторон примчались загонщики, и растерянные мавры вмиг стали пленниками.

The beautiful Moor wrung her hands in despair, and her female attendants uttered the most piercing cries.

Прекрасная мавританка в отчаянии заломила руки, а её служанки разразились душераздирающими воплями.

The young Moorish cavalier alone retained self-possession.

Один лишь юный мавританский рыцарь сохранил достоинство и выдержку.

He inquired the name of the Christian knight who commanded this troop of horsemen.

Он спросил, как зовут предводителя всадников.

When told that it was Don Munio Sancho de Hinojosa, his countenance lighted up.

Ему ответили, что это Дон Муньо Санчо де Инохоса, и лицо его просветлело.

Approaching that cavalier, and kissing his hand, “Don Munio Sancho,” said he, “I have heard of your fame as a true and valiant knight, terrible in arms, but schooled in the noble virtues of chivalry.

Он приблизился к рыцарю и поцеловал его руку. – Дон Муньо Санчо, – сказал он, – ты славишься как истинный и безупречный витязь, яростный в бою, но сведущий в благородных обычаях рыцарства.

Such do I trust to find you.

Надеюсь, что таков ты и есть.

In me you behold Abadil, son of a Moorish alcayde.

Пред тобою Абадил, сын мавританского правителя.

I am on the way to celebrate my nuptials with this lady; chance has thrown us in your power, but I confide in your magnanimity.

Я ехал с этой дамой праздновать нашу свадьбу; по воле случая мы в твоей власти, но я полагаюсь на твоё великодушие.

Take all our treasure and jewels; demand what ransom you think proper for our persons, but suffer us not to be insulted nor dishonored.”

Возьми все наши уборы и драгоценности, требуй какого хочешь выкупа, но избавь нас от оскорблений и бесчестия.

When the good knight heard this appeal, and beheld the beauty of the youthful pair, his heart was touched with tenderness and courtesy.

Выслушав эту просьбу и видя прелесть юной четы, славный рыцарь склонился душою к ласке и учтивости. –

“God forbid,” said he, “that I should disturb such happy nuptials.

Сохрани бог, – сказал он, – чтобы я помешал столь счастливому браку.

My prisoners in troth shall ye be for fifteen days, and immured within my castle, where I claim, as conqueror, the right of celebrating your espousals.”

Но в плен я вас все же возьму и заточу в своём замке на целых пятнадцать Дней: по праву сильного я хочу быть гостем на вашей свадьбе.

So saying, he dispatched one of his fleetest horsemen in advance, to notify Doña Maria Palacin of the coming of this bridal party; while he and his huntsmen escorted the cavalcade, not as captors, but as a guard of honor.

Сказав так, он отправил вперёд самого быстрого всадника оповестить Донью Марию Паласин о прибытии свадебной процессии и образовал со своими охотниками почётный эскорт пленённой кавалькады.

As they drew near to the castle, the banners were hung out, and the trumpets sounded from the battlements; and on their nearer approach, the drawbridge was lowered, and Doña Maria came forth to meet them, attended by her ladies and knights, her pages and her minstrels.

Завидя их, в замке вывесили флаги, и трубы запели со стен; навстречу им опустился подъёмный мост и вышла Донья Мария со своими дамами и рыцарями, пажами и менестрелями.

She took the young bride, Allifra, in her arms, kissed her with the tenderness of a sister, and conducted her into the castle.

Она приняла Аллифру, юную невесту, в свои объятия, поцеловала её с сестринской нежностью и повела в замок.

In the mean time, Don Munio sent forth missives in every direction, and had viands and dainties of all kinds collected from the country round; and the wedding of the Moorish lovers was celebrated with all possible state and festivity.

Между тем Дон Муньо разослал гонцов во все стороны, в замок навезли всевозможной снеди и лакомств и свадьбу справили торжественно и пышно.

For fifteen days the castle was given up to joy and revelry.

Пятнадцать дней в замке пировали и веселились.

There were tiltings and jousts at the ring, and bull-fights, and banquets, and dances to the sound of minstrelsy.

Были устроены воинские состязанья и бои быков, танцы и музыка, лилось вино, звучали песни менестрелей.

When the fifteen days were at an end, he made the bride and bridegroom magnificent presents, and conducted them and their attendants safely beyond the borders.

По истечении срока Дон Муньо поднёс молодым великолепные подарки и благополучно переправил их через границу со всею свитою.

Such, in old times, were the courtesy and generosity of a Spanish cavalier.

Таковы были учтивость и великодушие испанского рыцаря прежних времён.

Several years after this event, the king of Castile summoned his nobles to assist him in a campaign against the Moors.

Несколько лет спустя король Кастилии призвал своих вассалов в поход на мавра.

Don Munio Sancho was among the first to answer to the call, with seventy horsemen, all stanch and well-tried warriors.

Дон Муньо Санчо откликнулся одним из первых и повёл под королевское знамя семьдесят всадников, стойких и испытанных воинов.

His wife, Doña Maria, hung about his neck.

Донья Мария не могла оторваться от его груди.

“Alas, my lord!” exclaimed she, “how often wilt thou tempt thy fate, and when will thy thirst for glory be appeased!”

– Ах, дорогой мой, – воскликнула она, – доколе ты будешь искушать судьбу и когда же ты утолишь свою жажду славы!

“One battle more,” replied Don Munio, “one battle more, for the honor of Castile, and I here make a vow, that when this is over, I will lay by my sword, and repair with my cavaliers in pilgrimage to the sepulchre of our Lord at Jerusalem.”

– Ещё одна битва, – отвечал Дон Муньо, – ещё одна, во славу Кастилии, и вот я приношу обет, что вслед за этим отложу меч и отправлюсь с моими рыцарями паломником ко гробу господню в Иерусалиме.

The cavaliers all joined with him in the vow, and Doña Maria felt in some degree soothed in spirit; still, she saw with a heavy heart the departure of her husband, and watched his banner with wistful eyes, until it disappeared among the trees of the forest.

Все рыцари принесли тот же обет, и Донья Мария немного утешилась, но все же на сердце у неё было тяжело, и печальным взглядом провожала она конников, пока стяг их не скрылся в лесу.

The king of Castile led his army to the plains of Salmanara, where they encountered the Moorish host, near to Ucles.

Король Кастилии повёл своё войско на равнину Альманары, и здесь, неподалёку от Уклеса, они встретили мавританскую рать.

The battle was long and bloody; the Christians repeatedly wavered and were as often rallied by the energy of their commanders.

Завязалась долгая и кровавая битва, христиане отступали и наступали вновь, одушевленные отвагой предводителей.

Don Munio was covered with wounds, but refused to leave the field.

Дон Муньо был изранен, но поля брани не покидал.

The Christians at length gave way, and the king was hardly pressed, and in danger of being captured.

Наконец христиане дрогнули, ряды их смешались, и королю грозил плен.

Don Munio called upon his cavaliers to follow him to the rescue.

Дон Муньо призвал своих рыцарей на выручку.

“Now is the time,” cried he, “to prove your loyalty.

– Настало время, – крикнул он, – постоять за государя.

Fall to, like brave men!

Мужайтесь!

We fight for the true faith, and if we lose our lives here, we gain a better life hereafter.”

Мы бьёмся за истинную веру, сложим же головы и обретём жизнь вечную!

Rushing with his men between the king and his pursuers, they checked the latter in their career, and gave time for their monarch to escape; but they fell victims to their loyalty.

Они встали живой стеной между королём и его преследователями и задержали погоню; король был спасён, но их спасать было некому.

They all fought to the last gasp.

Они все бились до последнего вздоха.

Don Munio was singled out by a powerful Moorish knight, but having been wounded in the right arm, he fought to disadvantage, and was slain.

На Дона Муньо налетел могучий мавританский витязь, они сшиблись, и раненный в правую руку рыцарь был убит на месте.

The battle being over, the Moor paused to possess himself of the spoils of this redoubtable Christian warrior.

Когда сеча кончилась, мавр спешился у тела поверженного врага, чтобы снять его доспехи.

When he unlaced the helmet, however, and beheld the countenance of Don Munio, he gave a great cry and smote his breast.

Но, расстегнув шлем и увидев лицо Дона Муньо, он громко вскрикнул и ударил себя в грудь.

“Woe is me!”

– Горе мне! –

cried he, “I have slain my benefactor!

рыдал он. – Я убил своего благодетеля!

The flower of knightly virtue!

О цвет воинской доблести!

the most magnanimous of cavaliers!”

О самый великодушный в мире рыцарь!

While the battle had been raging on the plain of Salmanara, Doña Maria Palacin remained in her castle, a prey to the keenest anxiety.

Во время битвы на равнине Альманары Донью Марию Паласин терзала жестокая тревога.

Her eyes were ever fixed on the road that led from the country of the Moors, and often she asked the watchman of the tower, “What seest thou?”

Она не сводила глаз с дороги из мавританских земель и беспрестанно спрашивала дозорного: «Что ты видишь?»

One evening, at the shadowy hour of twilight, the warden sounded his horn.

Однажды вечером, в сумеречный час, дозорный затрубил в рог.

“I see,” cried he, “a numerous train winding up the valley. There are mingled Moors and Christians.

– Я вижу в долине, – крикнул он, – большое шествие, христиане вперемешку с маврами.

The banner of my lord is in the advance.

Впереди – стяг нашего господина.

Joyful tidings!”

– Добрые вести! –

exclaimed the old seneschal; “my lord returns in triumph, and brings captives!”

возгласил старый сенешаль. – Господин наш возвращается с победой и ведёт пленников!

Then the castle courts rang with shouts of joy; and the standard was displayed, and the trumpets were sounded, and the drawbridge was lowered, and Doña Maria went forth with her ladies, and her knights, and her pages, and her minstrels, to welcome her lord from the wars.

Замок огласился радостными кликами; развернули знамя, затрубили в трубы, опустили подъёмный мост, и Донья Мария со своими дамами и рыцарями, пажами и менестрелями вышла навстречу победителю-мужу.

But as the train drew nigh, she beheld a sumptuous bier, covered with black velvet, and on it lay a warrior, as if taking his repose:

Но когда шествие приблизилось, она увидела высокий катафалк, крытый чёрным бархатом, а на нем покоился воин:

he lay in his armor, with his helmet on his head, and his sword in his hand, as one who had never been conquered, and around the bier were the escutcheons of the house of Hinojosa.

он лежал в латах, со шлемом на голове и с мечом в руке, не побеждённый и в смерти; и катафалк был обвешан щитами с гербом рода Инохоса.

A number of Moorish cavaliers attended the bier, with emblems of mourning, and with dejected countenances; and their leader cast himself at the feet of Doña Maria, and hid his face in his hands. She beheld in him the gallant Abadil, whom she had once welcomed with his bride to her castle; but who now came with the body of her lord, whom he had unknowingly slain in battle!

За катафалком скорбно шли мавританские рыцари в трауре; предводитель их бросился к ногам Доньи Марии, пряча лицо в ладонях Она узнала в нем красавца Абадила, которого однажды принимала в своём замке вместе с его невестою, ныне же он привёз бездыханный труп её мужа, ненароком зарубив его в бою!

The sepulchre erected in the cloisters of the convent of San Domingo, was achieved at the expense of the Moor Abadil, as a feeble testimony of his grief for the death of the good knight Don Munio, and his reverence for his memory.

Раченьем мавра Абадила была воздвигнута гробница под аркадой монастыря Сан Доминго, то был горестный Дар в знак его скорби о гибели славного рыцаря Дона Муньо и почтенья к его памяти.

The tender and faithful Doña Maria soon followed her lord to the tomb.

Хрупкая и верная Донья Мария ненадолго пережила мужа.

On one of the stones of a small arch, beside his sepulchre, is the following simple inscription:

На одном из камней маленькой арки возле его гробницы выбита простая надпись: Hic jacet Maria Palacin, uxor Munonis Sancij de Hinojosa. (

Hic jacet Maria Palacin, uxor Munonis Sancij De Finojosa ”;—Here lies Maria Palacin, wife of Munio Sancho de Hinojosa.

(Здесь покоится Мария Паласин, супруга Муньо Санчо де Инохоса.)

The legend of Don Munio Sancho does not conclude with his death.

Но легенда о Доне Муньо Санчо не кончается его смертью.

On the same day on which the battle took place on the plain of Salmanara, a chaplain of the Holy Temple at Jerusalem, while standing at the outer gate, beheld a train of Christian cavaliers advancing, as if in pilgrimage.

В тот день, когда отбушевала битва на равнине Альманары, служитель Святейшего Храма в Иерусалиме, стоя у городских ворот, увидел издали вереницу христианских рыцарей, должно быть паломников.

The chaplain was a native of Spain, and as the pilgrims approached, he knew the foremost to be Don Munio Sancho de Hinojosa, with whom he had been well acquainted in former times.

Служитель был родом из Испании, и, когда паломники приблизились, он узнал в первом из них Дона Муньо Санчо де Инохоса, с которым когда-то был близко знаком.

Hastening to the patriarch, he told him of the honorable rank of the pilgrims at the gate. The patriarch, therefore, went forth with a grand procession of priests and monks, and received the pilgrims with all due honor.

Поспешив к патриарху, он сообщил ему о прибытии знатных пилигримов, и патриарх вышел им навстречу с большой процессией священников и монахов, дабы оказать пришельцам должный почёт.

There were seventy cavaliers, beside their leader,—all stark and lofty warriors.

За предводителем шли семьдесят рыцарей – могучие и статные воины.

They carried their helmets in their hands, and their faces were deadly pale.

Они несли шлемы в руках, и лица их были мертвенно-бледны.

They greeted no one, nor looked either to the right or to the left, but entered the chapel, and kneeling before the sepulchre of our Saviour, performed their orisons in silence.

Никого не замечая и глядя прямо перед собой, они вошли во храм и, преклонив колена перед гробом Спасителя, в молчанье сотворили молитву.

When they had concluded, they rose as if to depart, and the patriarch and his attendants advanced to speak to them, but they were no more to be seen.

Затем они поднялись с колен, словно желая удалиться; патриарх со служителями подступили и обратились к ним, но их вдруг не стало.

Every one marvelled what could be the meaning of this prodigy.

Все были поражены и недоумевали, что значит это чудо.

The patriarch carefully noted down the day, and sent to Castile to learn tidings of Don Munio Sancho de Hinojosa.

Патриарх записал день и час и отправил гонца в Кастилию за вестями о Доне Муньо.

He received for reply, that on the very day specified, that worthy knight, with seventy of his followers, had been slain in battle.

Ему было отвечено, что в указанный день этот доблестный рыцарь и семьдесят его приближенных погибли в бою.

These, therefore, must have been the blessed spirits of those Christian warriors, come to fulfil their vow of pilgrimage to the Holy Sepulchre at Jerusalem.

Значит, рассудил патриарх, в Иерусалим являлись блаженные души христианских воинов во исполнение их обета о паломничестве ко гробу господню.

Such was Castilian faith in the olden time, which kept its word, even beyond the grave.

Такова была кастильская верность прежних времён: слово надлежало держать и за гробом.

If any one should doubt of the miraculous apparition of these phantom knights, let him consult the History of the Kings of Castile and Leon, by the learned and pious Fray Prudencio de Sandoval, bishop of Pamplona, where he will find it recorded in the History of King Don Alonzo VI., on the hundred and second page.

Если кто-либо усомнится в чудесном явлении призрачных рыцарей, пусть заглянет в «Историю королей Кастилии и Леона», сочинённую учёным и благочестивым братом Пруденсио де Сандовалем, епископом памплонским; он найдёт рассказ об этом в «Истории короля Дона Алонсо VI», на сто второй странице.

It is too precious a legend to be lightly abandoned to the doubter.

Легенда эта слишком драгоценна, чтобы приносить её в жертву недоверию.

POETS AND POETRY OF MOSLEM ANDALUS

Поэты и поэзия мусульманской Андалузии

During the latter part of my sojourn in the Alhambra I was more than once visited by the Moor of Tetuan, with whom I took great pleasure in rambling through the halls and courts, and getting him to explain to me the Arabic inscriptions.

Под конец моего пребывания в Альгамбре меня несколько раз навещал мавр из Тетуана, с которым я, к великому своему удовольствию, прогуливался по чертогам и дворикам – он переводил и объяснял мне арабские надписи.

He endeavored to do so faithfully; but, though he succeeded in giving me the thought, he despaired of imparting an idea of the grace and beauty of the language.

Он очень старался, и смысл доходил до меня в точности; но передать мне красоту языка и изящество слога он наконец отчаялся.

The aroma of the poetry, said he, is all lost in translation.

Аромат поэзии, говорил он, выдыхается в переводе.

Enough was imparted, however, to increase the stock of my delightful associations with this extraordinary pile.

Однако передал он достаточно, чтобы ещё прочнее привязать меня к этому необычайному творению зодчества.

Perhaps there never was a monument more characteristic of an age and people than the Alhambra; a rugged fortress without, a voluptuous palace within; war frowning from its battlements; poetry breathing throughout the fairy architecture of its halls.

Может быть, в целом свете нет такого памятника своему веку и своему народу, как Альгамбра: суровая крепость снаружи, роскошный дворец внутри, зубцы стен ощерились войною, а в сказочных чертогах веет поэзией.

One is irresistibly transported in imagination to those times when Moslem Spain was a region of light amid Christian, yet benighted Europe; externally a warrior power fighting for existence; internally a realm devoted to literature, science, and the arts; where philosophy was cultivated with passion, though wrought up into subtleties and refinements; and where the luxuries of sense were transcended by those of thought and imagination.

Воображение снова и снова невольно переносится в те времена, когда мусульманская Испания сияла островком света в христианской, но помрачённой Европе; извне она виделась хищной и воинственной державой, внутри это было царство изящной словесности, наук и искусств, где философией занимались с таким упоением, что довели её до степени изощрённого суемудрия, и где чувственное роскошество было облагорожено игрою мысли и воображения.

Arab poetry, we are told, arrived at its highest splendor under the Ommiades of Spain, who for a long time centred the power and splendor of the western Caliphat at Cordova.

Арабская поэзия, как известно, достигла высочайшего расцвета при испанских Омейядах, когда Кордова была средоточием могущества и роскоши Западного халифата.

Most of the sovereigns of that brilliant line were themselves poets. One of the last of them was Mahomed ben Abderahman.

Один из последних халифов этой блистательной династии, Мухаммед бен Абдаррахман, сам был поэтом, как, впрочем, и большинство его предшественников.

He led the life of a sybarite in the famous palace and gardens of Azahara, surrounding himself with all that could excite the imagination and delight the senses.

Он роскошествовал в знаменитом дворце и пышных садах аз-Захры, где его окружало все, что будит воображение и услаждает чувства.

His palace was the resort of poets.

Дворец его был пристанищем поэтов.

His vizier, Ibn Zeydun, was called the Horace of Moslem Spain, from his exquisite verses, which were recited with enthusiasm even in the saloons of the Eastern Caliphs.

Его визиря Ибн Зейдуна называли Горацием мусульманской Испании; это прозванье он заслужил своими изысканными стихами, которые с восторгом читали даже при дворе Восточных халифов.

The vizier became passionately enamored of the princess Walada, daughter of Mahomed.

Визирь страстно влюбился в царевну Валаду, дочь Мухаммеда.

She was the idol of her father’s court, a poetess of the highest order, and renowned for beauty as well as talent.

Она была кумиром отцовского двора и замечательнейшей поэтессой и славилась красотой не меньше, чем дарованием.

If Ibn Zeydun was the Horace of Moslem Spain, she was its Sappho.

Если Ибн Зейдун – Гораций, то она – Сафо мусульманской Испании.

The princess became the subject of the vizier’s most impassioned verses; especially of a famous risáleh or epistle addressed to her which the historian Ash-Shakandi declares has never been equalled for tenderness and melancholy.

Царевна вдохновила самые сладостные стихи визиря; к ней обращен знаменитый рисалех – послание, которое историк Аш-Шаканди объявляет непревзойдённым в его томной печали.

Whether the poet was happy in his love, the authors I have consulted do not say; but one intimates that the princess was discreet as she was beautiful, and caused many a lover to sigh in vain.

Был ли поэт счастлив в любви, этого авторы, читанные мною, не сообщают; один из них роняет мимоходом, что царевна была столь же скромна, сколь и прекрасна, и что многие обожатели тщетно вздыхали по ней.

In fact, the reign of love and poetry in the delicious abode of Zahara, was soon brought to a close by a popular insurrection.

Правда, владычеству любви и поэзии в дивной обители аз-Захры скоро настал конец: разразился народный мятеж.

Mahomed with his family took refuge in the fortress of Ucles, near Toledo, where he was treacherously poisoned by the Alcayde; and thus perished one of the last of the Ommiades.

Мухаммед с семьёй укрылся в крепости Уклее близ Толедо, где его вероломно отравил тамошний правитель. Так погиб один из последних Омейядов.

The downfall of that brilliant dynasty, which had concentrated everything at Cordova, was favorable to the general literature of Morisco Spain.

Падение этой блистательной династии, при которой все и вся стекалось в Кордову, было благоприятно для литературных провинций мавританской Испании.

“After the breaking of the necklace and the scattering of its pearls,” says Ash-Shakandi, “the kings of small states divided among themselves the patrimony of the Beni Ommiah.”

«Когда ожерелье порвалось и жемчужины рассыпались, – говорит Аш-Шаканди, – правители малых государств поделили между собою наследие Бени Омейя».

They vied with each other in filling their capitals with poets and learned men, and rewarded them with boundless prodigality.

Они наперебой зазывали к себе поэтов и учёных и расточали им щедрые награды.

Such were the Moorish kings of Seville of the illustrious line of the Beni Abbad, “with whom,” says the same writer, “resided fruit and palm-trees and pomegranates; who became the centre of eloquence in prose and verse; every day of whose reign was a solemn festivity; whose history abounds in generous actions and heroic deeds, that will last through surrounding ages and live forever in the memory of man!”

Особенной щедростью отличались мавританские властители Севильи из прославленного рода Бени Аббада, «при которых, – по слову того же автора, – всюду явились пальмы и гранаты, увешанные плоцами; дивное красноречие струилось в стихах и прозе; каждый день стал торжественным игрищем; повесть их царствования изобилует благородными и возвышенными деяниями, слава о которых переживёт века и навечно останется в памяти людской».

No place, however, profited more in point of civilization and refinement by the downfall of the Western Caliphat than Granada. It succeeded to Cordova in splendor, while it surpassed it in romantic beauty of situation.

Но больше всех от паденья Западного халифата выиграла в куртуазном изяществе Гранада, которая стала наследницей пышной Кордовы и превзошла её своей пленительной прелестью.

The amenity of its climate, where the ardent heats of a southern summer were tempered by breezes from snow-clad mountains; the voluptuous repose of its valleys and the bosky luxuriance of its groves and gardens all awakened sensations of delight, and disposed the mind to love and poetry.

Её благодатный климат – сочетанье пламенного зноя южного лета и прохладного дыханья снежных гор; сладостный покой её долин и чарующая тень рощ и садов – все нежило душу и располагало к любви и поэзии.

Hence the great number of amatory poets that flourished in Granada.

Поэтому в Гранаде сочинялось столько любовных стихов.

Hence those amorous canticles breathing of love and war, and wreathing chivalrous grace round the stern exercise of arms.

Поэтому любовные песнопения дышали воинственным пылом и суровое ремесло воина украшалось добродетелями рыцарства.

Those ballads which still form the pride and delight of Spanish literature are but the echoes of amatory and chivalric lays, which once delighted the Moslem courts of Andalus; and in which a modern historian of Granada pretends to find the origin of the rima Castellana and the type of the “gay science” of the troubadours.

Баллады, которыми до сих пор восторженно гордится испанская литература, – лишь эхо любовных и рыцарских лэ, когда-то восхищавших мусульманский двор Андалузии; нынешний историк Гранады считает, что от них берет начало rima Castellana и что это разновидность «весёлой науки» трубадуров.

Poetry was cultivated in Granada by both sexes.

Отнюдь не чуждался поэзии и прекрасный пол.

“Had Allah,” says Ash-Shakandi, “bestowed no other boon on Granada than that of making it the birthplace of so many poetesses, that alone would be sufficient for its glory.”

«Если бы Аллах, – говорит Аш-Шаканди, – даровал Гранаде лишь одну милость, сделав её родиной стольких поэтесс, то и тогда бы она прославилась в веках».

Among the most famous of these was Hafsah; renowned, says the old chronicler, for beauty, talents, nobility, and wealth.

Одною из самых знаменитых поэтесс была Хафса, наделённая, как свидетельствует все тот же летописец, красотою, дарованием, знатностью и богатством.

We have a mere relic of her poetry in some verses, addressed to her lover, Ahmed, recalling an evening passed together in the garden of Maumal.

До нас дошёл лишь отрывок одного её стихотворения, обращенного к возлюбленному по имени Ахмед и описывающего вечер, проведённый с ним в саду Маумаля:

“Allah has given us a happy night, such as he never vouchsafes to the wicked and the ignoble.

«Аллах даровал нам блаженную ночь, какой не изведают злые и недостойные.

We have beheld the cypresses of Maumal gently bowing their heads before the mountain breeze,—the sweet perfumed breeze that smelt of gillyflowers; the dove murmured her love among the trees; the sweet basil inclined its boughs to the limpid brook.”

Мы глядели, как ветерок с гор шевелил кроны кипарисов Маумаля, – лёгкий ветерок, напоённый запахом левкоев; голубь любовно ворковал меж деревьев; нежный базилик клонился к прозрачной струе».

The garden of Maumal was famous among the Moors for its rivulets, its fountains, its flowers, and above all, its cypresses.

Сад Маумаля был знаменит у мавров своими ручьями, фонтанами, цветами и особенно кипарисами.

It had its name from a vizier of Abdallah, grandson of Aben Habuz, and Sultan of Granada.

Он носил имя визиря гранадского султана Абдаллаха, внука Абен Габуза.

Under the administration of this vizier many of the noblest public works were executed.

Визирь этот немало порадел о благоустройстве Гранады.

He constructed an aqueduct by which water was brought from the mountains of Alfacar to irrigate the hills and orchards north of the city.

Он соорудил акведук, оросивший горной водою Альфакара холмы и сады северной окраины города.

He planted a public walk with cypress-trees, and “made delicious gardens for the solace of the melancholy Moors.”

Он проложил кипарисную прогулочную аллею и «насадил дивные сады для утешения мавров, пребывающих в скорби».

“The name of Maumal,” says Alcántara, “ought to be preserved in Granada in letters of gold.”

«Имя Маумаля, – говорит Алькантара, – надо увековечить в Гранаде золотыми буквами».

Perhaps it is as well preserved by being associated with the garden he planted; and by being mentioned in the verses of Hafsah.

Оно увековечено надёжнее, став именем разбитого им сада и скользнув в стихах Хафсы.

How often does a casual word from a poet confer immortality!

Как часто случайно обронённое слово поэта становится залогом бессмертия!

Perhaps the reader may be curious to learn something of the story of Hafsah and her lover, thus connected with one of the beautiful localities of Granada.

Может быть, читателю будет любопытно узнать что-нибудь про Хафсу и её возлюбленного, история любви которых срослась с названьем одной из жемчужин Гранады.

The following are all the particulars I have been able to rescue out of the darkness and oblivion which have settled upon the brightest names and geniuses of Moslem Spain.

Вот то немногое, что мне удалось отыскать во мраке забвенья, сокрывшем осиянные славой имена и яркие дарованья мусульманской Испании.

Ahmed and Hafsah flourished in the sixth century of the Hegira; the twelfth of the Christian Era.

Ахмед и Хафса жили и благоденствовали в шестом веке Хиджры, или двенадцатом столетии христианской эры.

Ahmed was the son of the Alcayde of Alcala la Real.

Ахмед был сыном правителя Алькала ла Реаль.

His father designed him for public and military life, and would have made him his lieutenant; but the youth was of a poetical temperament, and preferred a life of lettered ease in the delightful abodes of Granada.

Отец хотел сделать из него сановника и воина и прочил его себе на смену, но юноша склонялся душой к поэзии и предпочёл службе изысканные досуги и роскошные уюты Гранады.

Here he surrounded himself by objects of taste in the arts, and by the works of the learned; he divided his time between study and social enjoyment.

Он окружил себя твореньями искусства и обложился учёными трудами, перемежая занятия прихотливыми развлеченьями в избранном кругу.

He was fond of the sports of the field, and kept horses, hawks, and hounds.

Он любил охотничьи забавы, держал лошадей, собак и ловчих птиц.

He devoted himself to literature, became renowned for erudition, and his compositions in prose and verse were extolled for their beauty, and in the mouths of every one.

Более всего он предан был литературе и славился начитанностью; его сочиненья в прозе и стихах чаровали всех и не сходили с уст.

Of a tender, susceptible heart, and extremely sensible to female charms, he became the devoted lover of Hafsah. The passion was mutual, and for once the course of true love appeared to run smooth.

Сердце у него было пылкое и влюбчивое, женская прелесть имела для него неотразимое обаяние, и он стал страстным обожателем Хафсы Чувство его увенчала взаимность, и поначалу любовь их протекала как нельзя более счастливо.

The lovers were both young, equal in merit, fame, rank, and fortune, enamored of each other’s genius as well as person, and inhabiting a region formed to be a realm of love and poetry.

Влюблённые были молоды, равны талантами, славой, знатностью и богатством, чтили друг в друге дарованье и обитали в волшебном крае любви и поэзии.

A poetical intercourse was carried on between them that formed the delight of Granada.

Вся Гранада восторгалась их обоюдным стихотворством.

They were continually interchanging verses and epistles; “the poetry of which,” says the Arabian writer, Al Makkari, “was like the language of doves.”

Они постоянно обменивались посланьями «и слог их, – замечает арабский летописец Аль Маккари, – был нежен, как голубиное воркование».

In the height of their happiness a change took place in the government of Granada.

Пока они так ворковали, в Гранаде сменилась власть.

It was the time when the Almohades, a Berber tribe of Mount Atlas, had acquired the control of Moslem Spain, and removed the seat of government from Cordova to Morocco.

Мусульманской Испанией завладели альмохады, берберское горное племя марокканского Атласа, и столица переместилась из Кордовы в Марокко.

The Sultan Abdelmuman governed Spain through his Walis and Alcaydes; and his son, Sidi Abu Said, was made Wali of Granada.

Султан Абдельмуман властвовал над Испанией через своих наместников – вали и правителей – алькайдов, и его сын Сиди Абу Сайд стал наместником в Гранаде.

He governed in his father’s name with royal state and splendor, and with despotic sway.

Он облёкся царственным великолепием и роскошью и твёрдой рукою правил от имени отца.

Being a stranger in the country, and a Moor by birth, he sought to strengthen himself by drawing round him popular persons of the Arab race; and to this effect made Ahmed, who was then in the zenith of his fame and popularity, his vizier.

Чужой в здешних краях и мавр по рождению, он постарался укрепить престол, приблизив к себе арабов из числа народных любимцев, и сделал Ахмеда, который был тогда на вершине славы и известности, своим визирем.

Ahmed would have declined the post, but the Wali was peremptory.

Ахмед противился назначенью, но вали и слышать не хотел никаких отговорок.

Its duties were irksome to him, and he spurned at its restraint.

Обязанности визиря были докучны поэту, и он вознегодовал на принужденье.

On a hawking-party, with some of his gay companions, he gave way to his poetic vein, exulting in his breaking away from the thraldom of a despotic master like a hawk from the jesses of the falconer, to follow the soaring impulses of his soul.

В бытность с весёлыми друзьями на соколиной охоте он разразился поэтическим уподобленьем, ликуя, что вырвался из-под самовластного надзора, словно кречет от сокольничего, и волен парить по своей прихоти.

His words were repeated to Sidi Abu Said.

Слова его повторили Сиди Абу Сайду.

“Ahmed,” said the informant, “spurns at restraint and scoffs at thy authority.”

«Ахмед, – сказал доносчик, – негодует на принужденье и глумится над твоей особой».

The poet was instantly dismissed from office.

Поэт тут же перестал быть визирем.

The loss of an irksome post was no grievance to one of his joyous temperament; but he soon discovered the real cause of his removal.

Потеря этой хлопотной должности была бы весьма приятна беспечному Ахмеду, но скоро ему открылась истинная причина опалы.

The Wali was his rival.

Вали был его соперником.

He had seen and become enamored of Hafsah.

Он увидел Хафсу и влюбился в неё.

What was worse, Hafsah was dazzled with the conquest she had made.

Печальней было то, что эта нежданная победа вскружила голову самой поэтессе.

For a time Ahmed treated the matter with ridicule; and appealed to the prejudice existing between the Arab and Moorish races.

Сперва Ахмед недоумённо насмешничал и взывал к предубеждению арабов против мавританской расы.

Sidi Abu Said was of a dark olive complexion.

Сиди Абу Сайд был исчерна-смугл.

“How canst thou endure that black man?”

«Как ты терпишь этого черномазого? –

said he, scornfully.

с презреньем спрашивал Ахмед. –

“By Allah, for twenty dinars I can buy thee a better than he in the slave-market.”

Клянусь Аллахом, на невольничьем рынке я за двадцать динаров подыщу тебе получше».

The scoff reached the ears of Sidi Abu Said and rankled in his heart.

Насмешка достигла ушей Сиди Абу Сайда и озлобила его сердце.

At other times Ahmed gave way to grief and tenderness, recalling past scenes of happiness, reproaching Hafsah with her inconstancy, and warning her in despairing accents that she would be the cause of his death.

Потом Ахмед предался любовным сетованьям, напоминал о былом блаженстве, корил непостоянную Хафсу и в отчаянии предупреждал её, что она станет причиной его смерти.

His words were unheeded.

Все его слова были тщетны.

The idea of having the son of the Sultan for a lover had captivated the imagination of the poetess.

Мысль, что её любовник – султанский сын, воспламеняла воображенье поэтессы.

Maddened by jealousy and despair, Ahmed joined in a conspiracy against the ruling dynasty.

Обезумев от ревности и скорби, Ахмед вступил в заговор против правящей династии.

It was discovered, and the conspirators fled from Granada.

Умысел заговорщиков был раскрыт, и им пришлось спасаться бегством из Гранады.

Some escaped to a castle on the mountains, Ahmed took refuge in Malaga, where he concealed himself, intending to embark for Valencia.

Кое-кто нашёл прибежище в горных замках; Ахмед бежал в Малагу и скрывался там, намереваясь добраться морем до Валенсии.

He was discovered, loaded with chains, and thrown into a dungeon, to abide the decision of Sidi Abu Said.

Его нашли, заковали в Цепи и бросили в темницу ждать приговора Сиди Абу Сайда.

He was visited in prison by a nephew, who has left on record an account of the interview.

В заточении его навестил племянник, который затем описал эту встречу.

The youth was moved to tears at seeing his illustrious relative, late so prosperous and honored, fettered like a malefactor.

Юноша был тронут до слез, видя своего блистательного родственника, низвергнутого с вершины славы и почёта и закованного, будто простого злодея

“Why dost thou weep?”

– Почему ты плачешь? –

said Ahmed.

спросил Ахмед. –

“Are these tears shed for me?

Неужели ты льёшь слезы обо мне?

For me, who have enjoyed all that the world could give?

Обо мне, который насладился всеми земными благами?

Weep not for me.

Не надо обо мне плакать.

I have had my share of happiness; banqueted on the daintiest fare; quaffed out of crystal cups; slept on beds of down; been arrayed in the richest silks and brocades; ridden the fleetest steeds; enjoyed the loves of the fairest maidens.

Я не был обделён счастьем: я вкушал изысканнейшие яства, пил из хрустальных бокалов, спал на пуховых перинах, одевался в тончайшие шелка и парчу, ездил на самых быстроногих скакунах, упивался любовью прекраснейших женщин.

Weep not for me.

Не надо плакать обо мне.

My present reverse is but the inevitable course of fate.

Судьба должна была когда-нибудь повернуться другой стороной.

I have committed acts which render pardon hopeless. I must await my punishment.”

Вина моя велика, на прощенье я не надеюсь, и казнь меня не минует.

His presentiment was correct.

Предчувствие его оправдалось.

The vengeance of Sidi Abu Said was only to be satisfied by the blood of his rival, and the unfortunate Ahmed was beheaded at Malaga, in the month Jumadi, in the year 559 of the Hegira (April, 1164).

Мстительный Сиди Абу Саид жаждал крови соперника, и злополучный Ахмед был обезглавлен в Малаге в месяц Джумад, в год Хиджры 559 (апрель 1164 года).

When the news was brought to the fickle-hearted Hafsah, she was struck with sorrow and remorse, and put on mourning; recalling his warning words, and reproaching herself with being the cause of his death.

Когда весть о его казни дошла до непостоянной Хафсы, она была потрясена горем и раскаянием и, облачившись в траур, припоминала зловещие слова Ахмеда – и корила себя за то, что стала причиною его смерти.

Of the after fortunes of Hafsah I have no further trace than that she died in Morocco, in 1184, outliving both her lovers, for Sidi Abu Said died in Morocco of the plague in 1175. A memorial of his residence in Granada remained in a palace which he built on the banks of the Xenil.

Дальнейшая судьба Хафсы мне неизвестна; я знаю лишь, что она скончалась в Марокко в 1184 году, пережив обоих своих любовников, ибо Сиди Абу Сайд умер в том же Марокко во время чумы 1175 года. Памятником его правления в Гранаде остался дворец, который он выстроил на берегу Хениля.

The garden of Maumal, the scene of the early lives of Ahmed and Hafsah, is no longer in existence. Its site may be found by the antiquary in poetical research.

Сада Маумаля, приюта любви Ахмеда и Хафсы, нынче уж нет, и дознаться, где он был, под силу разве что археологу, если он заинтересуется поэзией.

AN EXPEDITION IN QUEST OF A DIPLOMA

В путь за патентом

One of the most important occurrences in the domestic life of the Alhambra, was the departure of Manuel, the nephew of Doña Antonia, for Malaga, to stand examination as a physician.

Одним из самых важных местных событий был отъезд Мануэля, племянника Доньи Антонии, в Малагу – держать экзамен на доктора.

I have already informed the reader that, on his success in obtaining a degree depended in a great measure the union and future fortunes of himself and his cousin Dolores; at least so I was privately informed by Mateo Ximenes, and various circumstances concurred to corroborate his information.

Я уже извещал читателя, что от успеха этого испытания весьма и весьма зависели брак Мануэля с его двоюродной сестрицей Долорес и их будущее благополучие; так, по крайней мере, под большим секретом сообщил мне Матео Хименес, и сведения его вполне подтвердились.

Their courtship, however, was carried on very quietly and discreetly, and I scarce think I should have discovered it, if I had not been put on the alert by the all-observant Mateo.

Между ними все было слажено так тихо и незаметно, что я бы, верно, никогда ни о чем не догадался, если б не всеведущий Матео.

In the present instance, Dolores was less on the reserve, and had busied herself for several days in fitting out honest Manuel for his expedition.

На этот раз Долорес не слишком таилась и несколько дней кропотливо снаряжала в путь славного Мануэля.

All his clothes had been arranged and packed in the neatest order, and above all she had worked a smart Andalusian travelling-jacket, for him with her own hands.

Одежда его была отобрана, приготовлена и тщательно уложена; сверх всего она даже сшила ему собственными руками щегольскую дорожную куртку с андалузской вышивкой.

On the morning appointed for his departure, a stout mule on which he was to perform the journey was paraded at the portal of the Alhambra, and Tio Polo (Uncle Polo), an old invalid soldier, attended to caparison him.

Утром в день выезда у портала Альгамбры стоял дюжий мул, и дядя Поло, старый солдат-инвалид, обряжал его в сбрую.

This veteran was one of the curiosities of the place.

Ветеран этот был примечательной фигурой.

He had a leathern lantern visage, tanned in the tropics, a long Roman nose, and a black beetle eye.

Его дублёное лицо со впалыми щеками, длинным прямым носом и густыми, косматыми бровями дочерна загорело в тропиках.

I had frequently observed him reading, apparently with intense interest, an old parchment-bound volume; sometimes he would be surrounded by a group of his brother invalids; some seated on the parapets, some lying on the grass, listening with fixed attention, while he read slowly and deliberately out of his favorite work, sometimes pausing to explain or expound for the benefit of his less enlightened auditors.

Я часто видел, как он с головой уходил в чтение затрёпанного пергаментного томика; иногда вокруг него собирались инвалиды-соратники: одни сидели на парапете, другие лежали на траве, и все в оба уха внимали ему, а он внятно и с расстановкой читал вслух любимую книгу, порою прерываясь, чтобы объяснить или растолковать трудное место не столь просвещённым слушателям.

I took occasion one day to inform myself of this ancient book, which appeared to be his vade mecum , and found it to be an odd volume of the works of Padre Benito Geronymo Feyjoo; and that one which treats about the Magic of Spain, the mysterious caves of Salamanca and Toledo, the Purgatory of San Patricio (St. Patrick), and other mystic subjects of the kind.

Однажды я улучил случай подержать в руках эту древнюю книжицу, служившую ему чем-то вроде молитвенника; оказалось, что это томик сочинений падре Бенито Херонимо Фейхоо, трактующий об испанской магии, таинственных пещерах Саламанки и Толедо, чистилище Сан Патрисио (Святого Патрика) и тому подобных чудесах.

From that time I kept my eye upon the veteran.

С тех пор я стал приглядываться к ветерану.

On the present occasion I amused myself with watching him fit out the steed of Manuel with all the forecast of an old campaigner.

В то утро я с живым любопытством наблюдал, как он снаряжает Мануэлева мула со всею предусмотрительностью бывалого воина.

First he took a considerable time in adjusting to the back of the mule a cumbrous saddle of antique fashion, high in front and behind, with Moorish stirrups like shovels; the whole looking like a relic of the old armory of the Alhambra; then a fleecy sheep-skin was accommodated to the deep seat of the saddle; then a maleta, neatly packed by the hand of Dolores, was buckled behind; then a manta was thrown over it to serve either as cloak or couch; then the all-important alforjas, carefully stocked with provant, were hung in front, together with the bota, or leathern bottle for either wine or water, and lastly the trabucho, which the old soldier slung behind, giving it his benediction.

Долгое время он прилаживал и поправлял на его спине громоздкое старинное седло с высокой лукою спереди и сзади и мавританскими стременами лопаткой: казалось, оно добыто из оружейной Альгамбры; глубокое сиденье было застлано пышной овчиной; за седлом пристёгнута малета , уложенная заботливой рукою Долорес; на неё наброшена манта , подстилка или одеяло, это уж как придётся; самонужнейшие альфорхи повешены были спереди, и с ними бота, кожаная бутыль с вином или водою; в заключение старый солдат приторочил сзади трабуко, пошепту благословив его.

It was like the fitting out in old times of a Moorish cavalier for a foray or a joust in the Vivarrambla.

Наверно, так же снаряжали в Древние времена мавританских ратников – в набег или в город на состязания.

A number of the lazzaroni of the fortress had gathered round, with some of the invalids, all looking on, all offering their aid, and all giving advice, to the great annoyance of Tio Polo.

Кругом сошлись крепостные зеваки, среди них кое-кто из инвалидов; все глазели, предлагали помощь и подавали советы, к превеликому раздражению дяди Поло.

When all was ready Manuel took leave of the household; Tio Polo held his stirrup while he mounted, adjusted the girths and saddle, and cheered him off in military style; then turning to Dolores, who stood admiring her cavalier as he trotted off, “Ah Dolorocita,” exclaimed he, with a nod and a wink, “ es muy guapo Manuelito in su Xaqueta ,” (Ah Dolores, Manuel is mighty fine in his jacket.)

Когда все было готово, Мануэль распрощался с домашними, дядя Поло подержал ему стремя, поправил седло, затянул подпруги и отсалютовал по-военному, потом обернулся к Долорес, которая любовалась посадкой своего зарысившего прочь кавалера. – Ah Dolorocita, – воскликнул он, с кивком подмигнув ей, – es muy guaro Manuelito ie su jaqueta! (Мануэль-то какой у нас молодец в своей новой куртке!)

The little damsel blushed and laughed, and ran into the house.

Девушка покраснела, рассмеялась и убежала в дом.

Days elapsed without tidings from Manuel, though he had promised to write.

День шёл за днём, а вестей от Мануэля не было, хотя он и обещал написать.

The heart of Dolores began to misgive her.

В сердечко Долорес закралась тревога.

Had anything happened to him on the road?

Может, что-нибудь случилось с ним по пути?

Had he failed in his examination?

Или он не выдержал экзамена?

A circumstance occurred in her little household to add to her uneasiness and fill her mind with foreboding.

Дома тоже было неладно, и она совсем расстроилась и приуныла.

It was almost equal to the escapado of her pigeon.

Стряслось почти такое же несчастье, как тогда с голубем.

Her tortoise-shell cat eloped at night and clambered to the tiled roof of the Alhambra.

Её пёстрая кошечка ночью сбежала и вылезла на черепичную крышу Альгамбры. Ночную тишь прорезал гневный кошачий визг:

In the dead of the night there was a fearful caterwauling; some grimalkin was uncivil to her; then there was a scramble; then a clapper-clawing; then both parties rolled off the roof and tumbled from a great height among the trees on the hill-side.

верно, какой-нибудь дрянной котофей был с нею неучтив; потом в дело пошли когти, и завязалась неистовая схватка; бойцы скатились с крыши и кувырком полетели с немалой высоты в рощу на горном склоне.

Nothing more was seen or heard of the fugitive, and poor Dolores considered it but the prelude to greater calamities.

Беглянка не вернулась и не отыскалась, и бедная Долорес решила, что главные несчастья впереди.

At the end of ten days, however, Manuel returned in triumph, duly authorized to kill or cure; and all Dolores’ cares were over.

Однако через десять дней Мануэль вернулся торжествующий: теперь он был вправе лечить или миловать, и всем тревогам Долорес настал конец.

There was a general gathering in the evening of the humble friends and hangers-on of Dame Antonio to congratulate her and to pay their respects to el Señor Medico , who, peradventure, at some future day, might have all their lives in his hands.

Вечером у Доньи Антонии собрались все её бесчисленные приятели и прихлебатели: поздравить её и засвидетельствовать почтение новоиспечённому доктору, ведь El Senor Medico раньше или позже будет волен в их животе и смерти.

One of the most important of these guests was old Tio Polo; and I gladly seized the occasion to prosecute my acquaintance with him.

В числе самых почётных гостей был старый дядя Поло, и я с радостью воспользовался случаем познакомиться с ним поближе.

“Oh Señor,” cried Dolores, “you who are so eager to learn all the old histories of the Alhambra, Tio Polo knows more about them than any one else about the place.

– О сеньор, – вскричала Долорес, – вы такой любитель старинных историй про Альгамбру, а дядя Поло знает их больше всех на свете. Куда до него Матео Хименесу со всем его семейством! Vaya-vaya ,

More than Mateo Ximenes and his whole family put together.” Vaya — Vaya —Tio Polo, tell the Señor all those stories you told us one evening, about enchanted Moors, and the haunted bridge over the Darro, and the old stone pomegranates, that have been there since the days of King Chico.

дядя Поло, расскажи-ка сеньору все, что, помнишь, рассказывал нам тогда вечером, про зачарованных мавров и призраков на мосту через Дарро и про гранатовые деревья, которые посажены ещё при царе Чико.

It was some time before the old invalid could be brought into a narrative vein.

Но старого инвалида уломать было не так-то просто.

He shook his head — they were all idle tales; not worthy of being told to a cavallero like myself.

Он покачал головой – нет, это все пустые россказни, разве можно докучать ими почтенному кабальеро!

It was only by telling some stories of the kind myself I at last got him to open his budget.

Из него удалось кое-что вытянуть только после того, как я сам рассказал добрый десяток подобных историй.

It was a whimsical farrago, partly made up of what he had heard in the Alhambra, partly of what he had read in Padre Feyjoo.

В голове его причудливо смешались легенды, слышанные в Альгамбре, с тем, что он вычитал у падре Фейхоо.

I will endeavor to give the reader the substance of it, but I will not promise to give it in the very words of Tio Polo.

Передать его повесть слово в слово я не берусь – вот её беглый пересказ.

THE LEGEND OF THE ENCHANTED SOLDIER

Легенда о зачарованном страже

Everybody has heard of the Cave of St. Cyprian at Salamanca, where in old times judicial astronomy, necromancy, chiromancy, and other dark and damnable arts were secretly taught by an ancient sacristan; or, as some will have it, by the devil himself, in that disguise.

Все слышали о пещере святого Киприана в Саламанке, где в давние времена некий престарелый пономарь тайно преподавал астрологию, некромантию, хиромантию и прочие тёмные и окаянные науки; говорят, что пономарь этот был сам дьявол.

The cave has long been shut up and the very site of it forgotten; though, according to tradition, the entrance was somewhere about where the stone cross stands in the small square of the seminary of Carvajal; and this tradition appears in some degree corroborated by the circumstances of the following story.

Пещеру давно замуровали и забыли даже, где она была; впрочем, по преданию, вход её находился поблизости от нынешнего каменного креста на маленькой площади у карвахальской семинарии; и если верить нижеследующей повести, то предание право.

There was at one time a student of Salamanca, Don Vicente by name, of that merry but mendicant class, who set out on the road to learning without a penny in pouch for the journey, and who, during college vacations, beg from town to town and village to village to raise funds to enable them to pursue their studies through the ensuing term.

В Саламанке был когда-то студент по имени Дон Висенте, нищий и весёлый, из тех, что пустились в науку без гроша в кармане и в каникулы бродят по градам и весям, промышляя подаянием на прожитье в будущем семестре.

He was now about to set forth on his wanderings; and being somewhat musical, slung on his back a guitar with which to amuse the villagers, and pay for a meal or a night’s lodgings.

Как-то раз он собрался в такое странствие с гитарой через плечо, ибо он был большой дока по части музыки: с её помощью он надеялся забавлять селян и платить за еду и ночлег.

As he passed by the stone cross in the seminary square, he pulled off his hat and made a short invocation to St. Cyprian, for good luck; when casting his eyes upon the earth, he perceived something glitter at the foot of the cross.

Проходя мимо каменного креста на семинарской площади, он обнажил голову и наскоро помолился святому Киприану о ниспослании удачи, потом, опустив глаза, увидел, что у подножия креста что-то поблёскивает.

On picking it up, it proved to be a seal-ring of mixed metal, in which gold and silver appeared to be blended.

Он нагнулся и поднял печатный перстень из сплава золота и серебра.

The seal bore as a device two triangles crossing each other, so as to form a star.

На печати были изображены два перекрёстных треугольника, образующих звезду.

This device is said to be a cabalistic sign, invented by King Solomon the Wise, and of mighty power in all cases of enchantment; but the honest student, being neither sage nor conjurer, knew nothing of the matter.

Говорят, что это изображение – кабалистический знак, измысленный премудрым царём Соломоном, и что он имеет власть над всеми заклятьями, но наш честный студент не был ни мудрецом, ни волшебником и ни о чем таком не знал.

He took the ring as a present from St. Cyprian in reward of his prayer; slipped it on his finger, made a bow to the cross, and strumming his guitar, set off merrily on his wandering.

Он подумал, что святой Киприан вознаградил его за молитву, надел кольцо на палец, отвесил поклон кресту и, забренчав на гитаре, весело отправился в путь.

The life of a mendicant student in Spain is not the most miserable in the world; especially if he has any talent at making himself agreeable.

Нищему студенту в Испании живётся вовсе не так уж худо, особенно если он умеет понравиться и угодить.

He rambles at large from village to village, and city to city, where-ever curiosity or caprice may conduct him.

Он скитается из селенья в селенье, из города в город, куда позовёт его любопытство или прихоть.

The country curates, who, for the most part, have been mendicant students in their time, give him shelter for the night, and a comfortable meal, and often enrich him with several quartos, or halfpence in the morning.

Сельские священники, которые большей частью были в своё время тоже нищими студентами, дают ему приют на ночь, кормят ужином, а наутро нередко снабжают в путь горстью грошиков, а то и полушкой.

As he presents himself from door to door in the streets of the cities, he meets with no harsh rebuff, no chilling contempt, for there is no disgrace attending his mendicity, many of the most learned men in Spain having commenced their career in this manner; but if, like the student in question, he is a good-looking varlet and a merry companion; and, above all, if he can play the guitar, he is sure of a hearty welcome among the peasants, and smiles and favors from their wives and daughters.

Он идёт по улице от дверей к дверям и не встретит ни сердитого отказа, ни холодного презрения, ибо в нищенстве его нет ничего постыдного – ведь многие учёные люди в Испании с этого начинали; а если, как наш студент, он ещё недурен собой и наделен весёлым нравом да вдобавок умеет играть на гитаре, то крестьяне почти всегда встречают его радушно, а их жены и дочери – с кокетливой улыбкой.

In this way, then, did our ragged and musical son of learning make his way over half the kingdom; with the fixed determination to visit the famous city of Granada before his return.

Так, бренча гитарой, наш обтрепанный студиозус прошагал полкоролевства: он решил непременно побывать в прославленной Гранаде, а уж там и назад.

Sometimes he was gathered for the night into the fold of some village pastor; sometimes he was sheltered under the humble but hospitable roof of the peasant.

Иногда его принимал на ночь деревенский пастырь, иногда он ночевал под убогим, но гостеприимным крестьянским кровом.

Seated at the cottage-door with his guitar, he delighted the simple folk with his ditties; or striking up a fandango or bolero, set the brown country lads and lasses dancing in the mellow twilight.

Сидя у двери хижины с гитарой, он тешил честной народ песенками и балладами, а то наигрывал болеро или фанданго, и смуглые деревенские парни и девушки пускались в пляс в золотистых сумерках.

In the morning he departed with kind words from host and hostess, and kind looks and, peradventure, a squeeze of the hand from the daughter.

Утром хозяин и хозяйка провожали его ласковым словом, а дочка их, бывало, позволит и руку пожать.

At length he arrived at the great object of his musical vagabondizing, the far-famed city of Granada, and hailed with wonder and delight its Moorish towers, its lovely Vega, and its snowy mountains glistening through a summer atmosphere.

Так, с музыкой и песнями, он наконец достиг цели своего неблизкого путешествия, многославной Гранады – и с восторженным изумленьем узрел мавританские башни, дивную долину и снежные горы в струистой знойной выси.

It is needless to say with what eager curiosity he entered its gates and wandered through its streets, and gazed upon its Oriental monuments.

Не стану и описывать, как ему было любопытно войти в ворота и бродить по улицам, как у него разбегались глаза при виде восточного великолепия.

Every female face peering through a window or beaming from a balcony was to him a Zorayda or a Zelinda, nor could he meet a stately dame on the Alameda but he was ready to fancy her a Moorish princess, and to spread his student’s robe beneath her feet.

Глянет ли женское личико из окошка, улыбнётся ли с балкона – он уже готов был признать в незнакомке Зораиду или Зелинду; всякая статная дама, разгуливающая по Аламеде, казалась ему мавританской царевной, и впору было стелить свой студенческий плащ ей под ноги.

His musical talent, his happy humor, his youth and his good looks, won him a universal welcome in spite of his ragged robes, and for several days he led a gay life in the old Moorish capital and its environs.

Беспечный нрав, в руках гитара, одежонка худая, но юн да пригож – конечно, везде ему были рады, и несколько дней он напропалую веселился в мавританской столице и её окрестностях.

One of his occasional haunts was the fountain of Avellanos, in the valley of Darro.

Чаще всего бывал он у фонтана Авельянос в долине Дарро.

It is one of the popular resorts of Granada, and has been so since the days of the Moors; and here the student had an opportunity of pursuing his studies of female beauty; a branch of study to which he was a little prone.

Ещё с мавританских времён это излюбленное место весёлых сборищ гранадцев, и здесь любознательный студент во все глаза изучал женскую прелесть; на это у него всегда хватало прилежания.

Here he would take his seat with his guitar, improvise love-ditties to admiring groups of majos and majas, or prompt with his music the ever-ready dance.

Он присаживался со своей гитарой, сочинял песенку-другую на забаву щёголям и щеголихам, потом наигрывал танец, а танцевать в Андалузии все и всегда готовы.

He was thus engaged one evening when he beheld a padre of the church advancing, at whose approach every one touched the hat.

Сидя так однажды под вечер, он увидел, что к фонтану идёт приходский священник и все приподнимают перед ним шляпы.

He was evidently a man of consequence; he certainly was a mirror of good if not of holy living; robust and rosy-faced, and breathing at every pore with the warmth of the weather and the exercise of the walk.

Он, видно, был здесь знаменит – если не святостью, то благоутробием; плотный и румяный, он пыхтел и отдувался – от жары и от трудов праведных.

As he passed along he would every now and then draw a maravedi out of his pocket and bestow it on a beggar, with an air of signal beneficence.

Время от времени он выуживал из кармана мараведис и с особым значением подавал его нищему.

“Ah, the blessed father!”

«Ах, отец наш милосердный! – раздавалось кругом. –

would be the cry; “long life to him, and may he soon be a bishop!”

Живи и здравствуй, дай тебе бог скорей стать епископом!»

To aid his steps in ascending the hill he leaned gently now and then on the arm of a handmaid, evidently the pet-lamb of this kindest of pastors.

Подъём в гору давался ему нелегко, и он мягко опирался на руку служанки, должно быть избранной овечки этого любящего пастыря.

Ah, such a damsel!

Ах, что это была за девушка!

Andalus from head to foot; from the rose in her hair, to the fairy shoe and lacework stocking; Andalus in every movement; in every undulation of the body:—

Андалузянка с головы до пят: от розы в волосах до крохотного башмачка и ажурного чулочка; андалузянка по всей стати, в каждом изгибе – сочная, наливная андалузянка!

:—ripe, melting Andalus!—But then so modest!—

Но такая скромная!

!—so shy!—

Такая робкая!

!—ever, with downcast eyes, listening to the words of the padre; or, if by chance she let flash a side-glance, it was suddenly checked and her eyes once more cast to the ground.

С опущенным взором внимала она благочестивым речам падре, а если и кидала взгляды по сторонам, то тут же спохватывалась и потупляла очи долу.

The good padre looked benignantly on the company about the fountain, and took his seat with some emphasis on a stone bench, while the handmaid hastened to bring him a glass of sparkling water.

Добрый падре благосклонно оглядел сборище, важно уселся на каменной лавке, и служанка мигом поднесла ему искристый стакан воды.

He sipped it deliberately and with a relish, tempering it with one of those spongy pieces of frosted eggs and sugar so dear to Spanish epicures, and on returning the glass to the hand of the damsel pinched her cheek with infinite loving-kindness.

Он степенно и со вкусом прихлёбывал, заедая питье ноздреватым пирожным из взбитых белков, столь лакомым испанским гурманам, а возвратив стакан служанке, потрепал её по щёчке с отцовской нежностью.

“Ah, the good pastor!”

– Ах, славный пастырь! –

whispered the student to himself; “what a happiness would it be to be gathered into his fold with such a pet-lamb for a companion.”

шепнул про себя студент. – Как бы пробраться в твоё стадо – поближе к этой овечке!

But no such good fare was likely to befall him.

Но такой благодати ему пока не выпало.

In vain he essayed those powers of pleasing which he had found so irresistible with country curates and country lasses.

Напрасно он пустил в ход все обаянье, пленившее стольких сельских священников и деревенских красоток.

Never had he touched his guitar with such skill; never had he poured forth more soul-moving ditties, but he had no longer a country curate or country lass to deal with.

Гитара его звенела и плакала, напевы брали за душу, но тут священник был не сельский, а красотка не деревенская.

The worthy priest evidently did not relish music, and the modest damsel never raised her eyes from the ground.

Служитель божий явно не любил музыки, а скромная девица ни разу даже глаз не подняла.

They remained but a short time at the fountain; the good padre hastened their return to Granada.

Недолго они и пробыли у фонтана: добрый падре заторопился в Гранаду.

The damsel gave the student one shy glance in retiring; but it plucked the heart out of his bosom!

Перед уходом девушка робко глянула на студента, и сердце его рванулось за нею.

He inquired about them after they had gone.

Они удалились, а он начал расспросы.

Padre Tomás was one of the saints of Granada, a model of regularity; punctual in his hour of rising; his hour of taking a paseo for an appetite; his hours of eating; his hour of taking his siesta; his hour of playing his game of tresillo, of an evening, with some of the dames of the Cathedral circle; his hour of supping, and his hour of retiring to rest, to gather fresh strength for another day’s round of similar duties.

Падре Томас был гранадской святынею, зерцалом праведности: час в час он восставал от сна, прогуливался для аппетиту, час в час трапезовал, вкушал сиесту, играл вечерами в тресильо с любимыми дщерями церкви, час в час ужинал и удалялся на покой, дабы набраться сил на завтрашний день – точно такой же.

He had an easy sleek mule for his riding; a matronly housekeeper skilled in preparing tit-bits for his table; and the pet-lamb, to smooth his pillow at night and bring him his chocolate in the morning.

У него был гладкий, откормленный мул для разъездов, осанистая домоправительница, мастерица стряпать лакомые кушанья, и излюбенная овечка, которая взбивала ему на ночь подушки и приносила поутру шоколад.

Adieu now to the gay, thoughtless life of the student; the side-glance of a bright eye had been the undoing of him.

Прости-прощай весёлая и беззаботная студенческая жизнь; раз только искоса глянули ясные глазки – и погиб человек.

Day and night he could not get the image of this most modest damsel out of his mind.

День и ночь видел он перед собой её одну – самую скромную девушку на свете.

He sought the mansion of the padre.

Он отыскал особняк падре.

Alas!

Увы!

it was above the class of houses accessible to a strolling student like himself.

В такой дом бродячему студенту вроде него ходу не было.

The worthy padre had no sympathy with him; he had never been Estudiante sopista , obliged to sing for his supper.

Достойный падре не имел к нему никакого сочувствия; сам он не бывал Estudiante sopista и не зарабатывал ужин песнями.

He blockaded the house by day, catching a glance of the damsel now and then as she appeared at a casement; but these glances only fed his flame without encouraging his hope.

А тот день-деньской бродил под окнами, в которых иногда мелькала служаночка; но мелькание это лишь разжигало его пыл и ничего ему не обещало Он пел серенады под её балконом, и однажды – о, радость! –

He serenaded her balcony at night, and at one time was flattered by the appearance of something white at a window.

в окне возникло что-то белое.

Alas, it was only the night-cap of the padre.

Увы, это был лишь ночной колпак падре.

Never was lover more devoted; never damsel more shy: the poor student was reduced to despair.

Никогда ещё не было такого преданного обожателя и такой робкой девицы; бедный студент впал в отчаяние.

At length arrived the eve of St. John, when the lower classes of Granada swarm into the country, dance away the afternoon, and pass midsummer’s night on the banks of the Darro and the Xenil.

Между тем настал канун Иванова дня, когда простой люд толпами валит из Гранады за город, весь вечер танцует и проводит ночь под солнцеворот на берегах Дарро и Хениля.

Happy are they who on this eventful night can wash their faces in those waters just as the Cathedral bell tells midnight; for at that precise moment they have a beautifying power.

Счастливы те, кому удастся омыть лицо речной водою с последним полуночным ударом соборного колокола: на миг вода становится волшебной и делает человека красавцем.

The student, having nothing to do, suffered himself to be carried away by the holiday-seeking throng until he found himself in the narrow valley of the Darro, below the lofty hill and ruddy towers of the Alhambra.

Студент от нечего делать затесался в праздничную толпу и добрел с нею до узкой долины Дарро, к подножию горы, на которой высились красноватые стены Альгамбры.

The dry bed of the river; the rocks which border it; the terraced gardens which overhang it were alive with variegated groups, dancing under the vines and fig-trees to the sound of the guitar and castanets.

В полу высохшем русле реки, на прибрежных скалах и садовых террасах на горных уступах – всюду шумели пёстрые компании; под виноградными лозами и раскидистыми смоквами шли танцы, звенели гитары и трещали кастаньеты.

The student remained for some time in doleful dumps, leaning against one of the huge misshapen stone pomegranates which adorn the ends of the little bridge over the Darro.

Студент в тоске и унынии прислонился к одному из причудливо изогнутых гранатовых деревьев, растущих по обе стороны мостика над Дарро.

He cast a wistful glance upon the merry scene, where every cavalier had his dame; or, to speak more appropriately, every Jack his Jill; sighed at his own solitary state, a victim to the black eye of the most unapproachable of damsels, and repined at his ragged garb, which seemed to shut the gate of hope against him.

Печально обозревая картину общего веселья, где у каждого кавалера была своя дама или, выражаясь более уместно, у всякого барана своя ярочка, он вздыхал о своей одинокой судьбе – надо же было ему плениться чёрными глазками такой неприступной девицы! – и роптал на своё затасканное платье, в котором нечего было и стучаться во врата надежды.

By degrees his attention was attracted to a neighbor equally solitary with himself.

Постепенно его заинтересовал сосед, такой же одинокий.

This was a tall soldier, of a stern aspect and grizzled beard, who seemed posted as a sentry at the opposite pomegranate.

Это был воин сурового вида, с проседью в густой бороде; он стоял, как на часах, у граната напротив.

His face was bronzed by time; he was arrayed in ancient Spanish armor, with buckler and lance, and stood immovable as a statue.

Лицо его было землисто-зеленоватое; в старинном испанском доспехе, с копьем и щитом, он стоял неподвижно, как статуя.

What surprised the student was, that though thus strangely equipped, he was totally unnoticed by the passing throng, albeit that many almost brushed against him.

Студент немного удивился, что никто не замечает его необычного наряда: на него даже не глядели и только что не пихали локтями.

“This is a city of old time peculiarities,” thought the student, “and doubtless this is one of them with which the inhabitants are too familiar to be surprised.”

«В этом городе много всякой старины, – подумал студент, – и, наверно, к этому чудаку тоже привыкли и не удивляются».

His own curiosity, however, was awakened, and being of a social disposition, he accosted the soldier.

Ему все же стало любопытно, а нрав у него был общительный, и он подошёл к воину.

“A rare old suit of armor that which you wear, comrade.

– Редкостный у вас доспех, приятель.

May I ask what corps you belong to?”

Это каких же войск?

The soldier gasped out a reply from a pair of jaws which seemed to have rusted on their hinges.

Челюсти воина растворились со скрежетом, точно Двери на заржавленных петлях, и глухой голос отвечал:

“The royal guard of Ferdinand and Isabella.”

– Королевская стража Фердинанда и Изабеллы.

“Santa Maria!

– Санта Мария!

Why, it is three centuries since that corps was in service.”

Да этой стражи уже лет триста и в помине нет!

“And for three centuries have I been mounting guard.

– А я триста лет как в карауле.

Now I trust my tour of duty draws to a close.

Теперь, кажется, конец моей службы близок.

Dost thou desire fortune?”

Хочешь разбогатеть?

The student held up his tattered cloak in reply.

В ответ студент трепыхнул драным плащом.

“I understand thee.

– Я тебя понял.

If thou hast faith and courage, follow me, and thy fortune is made.”

Если ты человек надёжный и имеешь мужество, следуй за мной – и станешь богат.

“Softly, comrade, to follow thee would require small courage in one who has nothing to lose but life and an old guitar, neither of much value; but my faith is of a different matter, and not to be put in temptation.

– Не спеши, приятель; чтоб следовать за тобой, особого мужества мне не надо: у меня только и есть что жизнь да старая гитара – и той и другой цена ломаный грош. Надёжный-то я надёжный, но тут меня не собьёшь: не введи нас во искушение.

If it be any criminal act by which I am to mend my fortune, think not my ragged cloak will make me undertake it.”

Если ради богатства надо украсть или убить, то пусть уж я лучше буду щеголять в драном плаще.

The soldier turned on him a look of high displeasure.

Воин полыхнул на него гневным взором.

“My sword,” said he, “has never been drawn but in the cause of the faith and the throne.

– Меч мой, – сказал он, – я вынимал из ножен только в защиту веры и трона.

I am a Cristiano viejo ; trust in me and fear no evil.”

Я Cristiano viejo; следуй за мной и дурного не опасайся.

The student followed him wondering.

Студент, поколебавшись, побрёл за ним.

He observed that no one heeded their conversation, and that the soldier made his way through the various groups of idlers unnoticed, as if invisible.

Он заметил, что на разговор их никто не обратил внимания и что воин шёл сквозь толпу гуляк как бы невидимкой.

Crossing the bridge, the soldier led the way by a narrow and steep path past a Moorish mill and aqueduct, and up the ravine which separates the domains of the Generalife from those of the Alhambra.

За мостом воин свернул узкой и крутою тропой мимо мавританской мельницы и акведука, вверх по ложбине, разделяющей угодья Хенералифе и Альгамбры.

The last ray of the sun shone upon the red battlements of the latter, which beetled far above; and the convent-bells were proclaiming the festival of the ensuing day.

Последний закатный луч скользнул по красным зубцам высоко над ними, и монастырские колокола возвестили грядущее празднество.

The ravine was overshadowed by fig-trees, vines, and myrtles, and the outer towers and walls of the fortress.

Ложбина заросла смоквами, виноградом и миртом, и небо заслоняли крепостные башни и стены.

It was dark and lonely, and the twilight-loving bats began to flit about.

Было темно и безлюдно, и сумеречные нетопыри метались кругом.

At length the soldier halted at a remote and ruined tower, apparently intended to guard a Moorish aqueduct.

Наконец воин остановился у отдаленной разрушенной башни, когда-то, верно, охранявшей мавританский акведук.

He struck the foundation with the but-end of his spear.

Он ударил древком копья в башенное основание.

A rumbling sound was heard, and the solid stones yawned apart, leaving an opening as wide as a door.

Прокатился подземный гул, и тяжкие камни разверзлись, образовав проход шириною с дверной проем.

“Enter in the name of the Holy Trinity,” said the soldier, “and fear nothing.”

– Входи во имя пресвятой троицы, – сказал воин, – и ничего не бойся.

The student’s heart quaked, but he made the sign of the cross, muttered his Ave Maria, and followed his mysterious guide into a deep vault cut out of the solid rock under the tower, and covered with Arabic inscriptions.

Сердце у студента ёкнуло, но он перекрестился, пробубнил под нос «Аве Марию» и вошёл за своим таинственным вожатым в глубокий погреб, вырубленный в скале под башней и исчерченный арабскими письменами.

The soldier pointed to a stone seat hewn along one side of the vault.

Воин указал на каменную скамью в стене.

“Behold,” said he, “my couch for three hundred years.”

– Смотри, – сказал он, – она триста лет служила мне ложем.

The bewildered student tried to force a joke.

Ошарашенный студент попробовал отшутиться.

“By the blessed St. Anthony,” said he, “but you must have slept soundly, considering the hardness of your couch.”

– Клянусь блаженством святого Антония, – сказал он, – крепко же вам спалось, ежели было не жестковато.

“On the contrary, sleep has been a stranger to these eyes; incessant watchfulness has been my doom.

– Напротив, сон ни разу не смыкал мне очи: я обречен нести бессменный караул. Слушай, как это было.

Listen to my lot. I was one of the royal guards of Ferdinand and Isabella; but was taken prisoner by the Moors in one of their sorties, and confined a captive in this tower.

Я был телохранителем Фердинанда и Изабеллы, попал в плен во время мавританской вылазки, и меня заточили в этой башне.

When preparations were made to surrender the fortress to the Christian sovereigns, I was prevailed upon by an Alfaqui, a Moorish priest, to aid him in secreting some of the treasures of Boabdil in this vault.

Когда готовились сдать крепость христианским государям, некий факих, мавританский законоучитель, соблазнил меня помочь ему укрыть в этом погребе часть сокровищ Боабдила. За это я понёс кару – и поделом.

I was justly punished for my fault. The Alfaqui was an African necromancer, and by his infernal arts cast a spell upon me — to guard his treasures.

Факих этот был африканский чернокнижник и демонским ухищрением наложил на меня заклятье – я стал караульщиком сокровищ.

Something must have happened to him, for he never returned, and here have I remained ever since, buried alive.

С ним, должно быть, что-нибудь случилось, ибо он исчез навсегда, похоронив меня заживо.

Years and years have rolled away; earthquakes have shaken this hill; I have heard stone by stone of the tower above tumbling to the ground, in the natural operation of time; but the spell-bound walls of this vault set both time and earthquakes at defiance.

Протекли года и века, гора содрогалась от землетрясений, и я слышал, как камень за камнем крушило башню время; но над заколдованными стенами этого погреба не властны ни время, ни стихии.

“Once every hundred years, on the festival of St. John, the enchantment ceases to have thorough sway; I am permitted to go forth and post myself upon the bridge of the Darro, where you met me, waiting until some one shall arrive who may have power to break this magic spell.

Раз в сто лет, в праздник святого Иоанна, заклятье приотпускает меня: я могу выйти и стоять на часах у моста через Дарро, где ты встретил меня, – стоять и ждать, не явится ли такой, у кого есть власть разрушить злые чары.

I have hitherto mounted guard there in vain.

Дважды я простоял там напрасно.

I walk as in a cloud, concealed from mortal sight.

Я окутан как бы облаком и сокрыт от смертных взоров.

You are the first to accost me for now three hundred years.

За триста лет ты первый подошёл ко мне.

I behold the reason.

Это понятно.

I see on your finger the seal-ring of Solomon the Wise, which is proof against all enchantment.

Я вижу у тебя на пальце перстень с печатью Соломона премудрого, проницающей все заклятья.

With you it remains to deliver me from this awful dungeon, or to leave me to keep guard here for another hundred years.”

В твоей власти вызволить меня из этой ужасной темницы или оставить на страже ещё сто лет.

The student listened to this tale in mute wonderment.

Студент выслушал этот рассказ в немом изумленье.

He had heard many tales of treasures shut up under strong enchantment in the vaults of the Alhambra, but had treated them as fables.

Он слыхивал много историй о сокровищах, хранимых нерушимыми заклятьями в подвалах Альгамбры, но считал их вздорными выдумками.

He now felt the value of the seal-ring, which had, in a manner, been given to him by St. Cyprian.

Теперь он оценил и подарок святого Киприана.

Still, though armed by so potent a talisman, it was an awful thing to find himself tête-à-tête in such a place with an enchanted soldier, who, according to the laws of nature, ought to have been quietly in his grave for nearly three centuries.

И все-таки, даже владея могучим талисманом, жутковато было оказаться в таком месте наедине с зачарованным стражем, который по законам природы должен был без малого триста лет назад спокойно истлеть в могиле.

A personage of this kind, however, was quite out of the ordinary run, and not to be trifled with, and he assured him he might rely upon his friendship and good will to do everything in his power for his deliverance.

Во всяком случае, с этим живым мертвецом шутки были плохи, и студент заверил его, что готов по дружбе и с охотою сделать все возможное ради его избавления.

“I trust to a motive more powerful than friendship,” said the soldier.

– На одну дружбу я бы не положился, – молвил страж.

He pointed to a ponderous iron coffer, secured by locks inscribed with Arabic characters.

Он указал на объёмистый железный сундук, запоры которого покрывала арабская вязь.

“That coffer,” said he, “contains countless treasure in gold and jewels and precious stones.

– Этот сундук, – сказал он, – таит несметные сокровища – золото, драгоценности, каменья.

Break the magic spell by which I am enthralled, and one half of this treasure shall be thine.”

Разрушь заклятие, сковывающее меня, и половина сокровищ – твоя.

“But how am I to do it?”

– Но как же мне это сделать?

“The aid of a Christian priest and a Christian maid is necessary.

– В помощь тебе нужны христианский священник и христианская дева.

The priest to exorcise the powers of darkness; the damsel to touch this chest with the seal of Solomon.

Священник совершит обряд изгнанья нечистой силы, девушка коснётся сундука Соломоновой печатью.

This must be done at night.

Сделать это надо ночью.

But have a care.

Но только помни:

This is solemn work, and not to be effected by the carnal-minded.

дело это нешуточное и не под силу рабам плотских похотей.

The priest must be a Cristiano viejo , a model of sanctity; and must mortify the flesh before he comes here, by a rigorous fast of four-and-twenty hours: and as to the maiden, she must be above reproach, and proof against temptation.

Священник должен быть Cristiano viejo, образец праведности, и перед тем как явиться сюда, ему надо умерщвлять плоть суровым постом ровно сутки, а девица должна быть безупречна и неподвластна искушеньям.

Linger not in finding such aid.

Немедля пустись на их поиски.

In three days my furlough is at an end; if not delivered before midnight of the third, I shall have to mount guard for another century.”

Через три дня конец моему отпуску если на третьи сутки до полуночи я не буду избавлен, то останусь нести караул ещё на сто лет

“Fear not,” said the student, “I have in my eye the very priest and damsel you describe; but how am I to regain admission to this tower?”

– Не бойтесь, – сказал студент. У меня есть на примете как раз такой священник и такая самая девица. Но как мне снова проникнуть в эту башню?

“The seal of Solomon will open the way for thee.”

– Соломонова печать отверзнет её перед тобою.

The student issued forth from the tower much more gayly than he had entered. The wall closed behind him, and remained solid as before.

Студент вышел из башни куда веселей, чем вошёл, и стена сомкнулась за ним наглухо.

The next morning he repaired boldly to the mansion of the priest, no longer a poor strolling student, thrumming his way with a guitar; but an ambassador from the shadowy world, with enchanted treasures to bestow.

Наутро он смело постучался в особняк падре; он ведь теперь явился не как студент-попрошайка, у которого, кроме гитары, за душой ничего нет, а как посланец из мира теней, хозяин зачарованных сокровищ.

No particulars are told of his negotiation, excepting that the zeal of the worthy priest was easily kindled at the idea of rescuing an old soldier of the faith and a strong box of King Chico from the very clutches of Satan; and then what alms might be dispensed, what churches built, and how many poor relatives enriched with the Moorish treasure!

На чем они договорились, неизвестно, но достойный падре тут же возгорелся рвением спасти старого бойца за веру и сундук царя Чико из когтей сатаны: сколько милостыни можно раздать, сколько храмов построить, сколько бедных родственников облагодетельствовать, заполучив эти мавританские сокровища!

As to the immaculate handmaid, she was ready to lend her hand, which was all that was required, to the pious work; and if a shy glance now and then might be believed, the ambassador began to find favor in her modest eyes.

Что до непорочной служанки, то она согласна была приложить руку к святому делу – а большего от неё и не требовалось, и если судить по двум-трем робким взглядам, то посланец тьмы очень выиграл в её скромных глазках.

The greatest difficulty, however, was the fast to which the good padre had to subject himself.

Главной препоной оказался пост, которому добрый падре должен был себя подвергнуть.

Twice he attempted it, and twice the flesh was too strong for the spirit.

Он пробовал Дважды, и дважды плоть одолевала дух.

It was only on the third day that he was enabled to withstand the temptations of the cupboard; but it was still a question whether he would hold out until the spell was broken.

Только на третий день ему удалось устоять перед искушеньем кладовой; но оставалось сомнение, дотерпит ли он до Того, как рухнет заклятье.

At a late hour of the night the party groped their way up the ravine by the light of a lantern, and bearing a basket with provisions for exorcising the demon of hunger so soon as the other demons should be laid in the Red Sea.

Поздно вечером троица пробиралась ложбиной при свете фонаря, с собою у них была корзинка съестного, чтобы посрамить голодного беса, когда все прочие изыдут к черту на кулички.

The seal of Solomon opened their way into the tower.

Печать Соломона отворила им башню.

They found the soldier seated on the enchanted strong box, awaiting their arrival.

Воин дожидался их, сидя на заколдованном сундуке.

The exorcism was performed in due style.

Обряд изгнанья был завершён честь по чести.

The damsel advanced and touched the locks of the coffer with the seal of Solomon.

Девица выступила вперёд и коснулась запоров сундука Соломоновой печатью.

The lid flew open; and such treasures of gold and jewels and precious stones as flashed upon the eye!

Крышка откинулась – и какая россыпь золота, украшений и драгоценных каменьев ослепила им глаза!

“Here’s cut and come again!”

– Хватай кто сколько может! –

cried the student, exultingly, as he proceeded to cram his pockets.

радостно заорал студент, набивая карманы.

“Fairly and softly,” exclaimed the soldier.

– Спокойно, всем поровну! – остерег воин. –

“Let us get the coffer out entire, and then divide.”

Вытащим сундук целиком и поделимся.

They accordingly went to work with might and main; but it was a difficult task; the chest was enormously heavy, and had been embedded there for centuries.

И они изо всех сил принялись тащить сундук, но он не поддавался: тяжесть была неимоверная, и за столетья он вдавился в камень.

While they were thus employed the good dominie drew on one side and made a vigorous onslaught on the basket, by way of exorcising the demon of hunger which was raging in his entrails.

Пока они тужились, добрый пастырь уселся в сторонке и взял в оборот корзину, чтобы изгнать голодного беса, ярившегося у него в желудке.

In a little while a fat capon was devoured, and washed down by a deep potation of Val de peñas; and, by way of grace after meat, he gave a kind-hearted kiss to the pet-lamb who waited on him.

Он вмиг уплёл жирного каплуна, разом глотнул полбутылки отменного Валь де Пеньяс и взамен затрапезной молитвы от души чмокнул в самые губки свою возлюбленную овечку, которая ему прислуживала.

It was quietly done in a corner, but the tell-tale walls babbled it forth as if in triumph.

Сделано это было в укромном уголку, но болтливые стены разнесли эхо со злорадным торжеством.

Never was chaste salute more awful in its effects.

Никогда ещё невинный поцелуй не кончался таким грохотом.

At the sound the soldier gave a great cry of despair; the coffer, which was half raised, fell back in its place and was locked once more.

Воин испустил ответный вопль отчаяния; наполовину поднятый сундук бухнулся на место и снова заперся.

Priest, student, and damsel found themselves outside of the tower, the wall of which closed with a thundering jar.

Священник, студент и девица очутились снаружи, и стена башни сомкнулась с громовым раскатом.

Alas!

Увы!

the good padre had broken his fast too soon!

Добрый падре слишком рано прервал свой пост!

When recovered from his surprise, the student would have reëntered the tower, but learnt to his dismay that the damsel, in her fright, had let fall the seal of Solomon; it remained within the vault.

Короче, соборный колокол прозвонил полночь, заклятье вступило в полную силу:

In a word, the cathedral-bell tolled midnight; the spell was renewed; the soldier was doomed to mount guard for another hundred years, and there he and the treasure remain to this day — and all because the kind-hearted padre kissed his housemaid.

солдат был обречен караулить ещё сто лет и сидит над сокровищем и поныне – и все оттого, что чадолюбивый падре поцеловал свою служанку.

“Ah father! father!”

– Ах, отец, отец! –

said the student, shaking his head ruefully, as they returned down the ravine, “I fear there was less of the saint than the sinner in that kiss!”

сказал студент по дороге через овраг, горестно покачав головой. –

Thus ends the legend as far as it has been authenticated.

Боюсь, что поцелуй ваш был не без греха!

There is a tradition, however, that the student had brought off treasure enough in his pocket to set him up in the world; that he prospered in his affairs, that the worthy padre gave him the pet-lamb in marriage, by way of amends for the blunder in the vault; that the immaculate damsel proved a pattern for wives as she had been for handmaids, and bore her husband a numerous progeny; that the first was a wonder; it was born seven months after her marriage, and though a seven-months’ boy, was the sturdiest of the flock.

На этом достоверные сведенья обрываются. По слухам, однако, студент вынес в карманах достаточно на первое обзаведенье, и дела его, говорят, пошли на лад, а почтенный падре отдал ему в жены свою возлюбленную овечку, чтобы загладить проступок в погребе; непорочная девица стала из примерной служанки примерной супругою и народила мужу кучу детей. Особенно удался их первенец: он хоть и появился на свет через семь месяцев после свадьбы, но был крепче и толще всех прочих, даром что недоношенный.

The rest were all born in the ordinary course of time.

Остальные родились в положенные сроки.

The story of the enchanted soldier remains one of the popular traditions of Granada, though told in a variety of ways; the common people affirm that he still mounts guard on mid-summer eve, beside the gigantic stone pomegranate on the Bridge of the Darro; but remains invisible excepting to such lucky mortal as may possess the seal of Solomon.

История о зачарованном страже остаётся излюбленным гранадским преданьем. Правда, рассказывают его по-разному: простые люди, например, говорят, что страж каждый год накануне Иванова дня стоит под исполинским гранатом у моста через Дарро, но увидеть его можно, только если раздобыть кольцо с печатью Соломона.

NOTES TO THE ENCHANTED SOLDIER

Послесловие к зачарованному стражу

Among the ancient superstitions of Spain, were those of the existence of profound caverns in which the magic arts were taught, either by the devil in person, or some sage devoted to his service.

Есть древние испанские поверья о глубоких пещерах, в которых либо сам дьявол, либо его доверенные ведуны обучали чернокнижию.

One of the most famous of these caves was at Salamanca.

Особенно славилась пещера в Саламанке.

Don Francisco de Torreblanca makes mention of it in the first book of his work on magic, C. 2,

Дон Франсиско де Торребланка упоминает о ней в первой книге своего труда о магии, гл. 2, § 4.

No. 4. The devil was said to play the part of Oracle there; giving replies to those who repaired thither to propound fateful questions, as in the celebrated cave of Trophonius.

Рассказывают, будто дьявол выступал там оракулом, отвечая пришельцам на их роковые вопросы, подобно как в знаменитой пещере Трофония.

Don Francisco, though he records this story, does not put faith in it:

Дон Франсиско хоть и приводит эти рассказы, но сам им не верит:

he gives it however as certain, that a Sacristan, named Clement Potosi, taught secretly the magic arts in that cave.

ему положительно известно, что в этой пещере тайно преподавал чёрную магию некий пономарь, по имени Клемент Потоши.

Padre Feyjoo, who inquired into the matter, reports it as a vulgar belief, that the devil himself taught those arts there; admitting only seven disciples at a time, one of whom, to be determined by lot, was to be devoted to him body and soul forever.

Падре Фейхоо, который навёл основательные справки, сообщает, что по народному разумению наставником был дьявол самолично; зараз он брал семь учеников, и один из семерых, по жребию, должен был предаться ему душою и телом.

Among one of these sets of students was a young man, son of the Marquis de Villena, on whom, after having accomplished his studies, the lot fell. He succeeded, however, in cheating the devil, leaving him his shadow instead of his body.

Однажды по завершении курса наук жребий пал на молодого маркиза де Вильена, которому удалось надуть нечистого и подсунуть ему вместо тела свою тень.

Don Juan de Dios, Professor of Humanities in the University, in the early part of the last century, gives the following version of the story, extracted, as he says, from an ancient manuscript.

Дон Хуан де Диос, университетский профессор-латинист начала прошлого века, излагает эту историю, якобы по старинным манускриптам, следующим образом.

It will be perceived he has marred the supernatural part of the tale, and ejected the devil from it altogether.

Заметим, кстати, что он сильно поубавил в ней сверхъестественного, а дьявола изгнал вовсе.

As to the fable of the Cave of San Cyprian, says he, all that we have been able to verify is, that where the stone cross stands, in the small square or place called by the name of the Seminary of Carvajal, there was the parochial church of San Cyprian.

Что касается истории о пещере святого Киприана, пишет он, то нам удалось удостоверить лишь одно: на том месте, где сейчас посреди маленькой площади, прилегающей к карвахальской семинарии и носящей её имя, стоит каменный крест, была некогда приходская церковь святого Киприана.

A descent of twenty steps led down to a subterranean Sacristy, spacious and vaulted like a cave.

Двадцать ступеней вели в подвальную ризницу, просторную и сводчатую, как пещера.

Here a Sacristan once taught magic, judicial astrology, geomancy, hydromancy, pyromancy, acromancy, chiromancy, necromancy, &c.

Здесь пономарь преподавал во время оно магию, астрологию, геомантию, гидромантию, пироман-тию, акромантию, хиромантию, некромантию и тому подобное.

The extract goes on to state that seven students engaged at a time with the Sacristan, at a fixed stipend.

Манускрипт сообщает, что однажды в ученики пономарю напросились за немалую плату сразу семь студентов.

Lots were cast among them which one of their number should pay for the whole, with the understanding that he on whom the lot fell, if he did not pay promptly, should be detained in a chamber of the Sacristy until the funds were forthcoming.

Они кинули между собой жребий, кому платить за всех, и уговор был таков, что неплательщик остаётся запертым в ризнице, пока не выложит все до последнего грошика.

This became thenceforth the usual practice.

Так и повелось.

On one occasion the lot fell on Henry de Villena, son of the marquis of the same name.

Как-то жребий пал на Энрике де Вильена, тёзку его отца маркиза.

He having perceived that there had been trick and shuffling in the casting of the lot, and suspecting the Sacristan to be cognizant thereof, refused to pay.

Он приметил, что дело нечисто, и, заподозрив, что к мошенничеству приложил руку сам пономарь, платить наотрез отказался.

He was forthwith left in limbo.

Его заперли в этом преддверии ада.

It so happened, that in a dark corner of the Sacristy was a huge jar or earthen reservoir for water, which was cracked and empty.

Случилось так, что в углу ризницы стоял кувшин для воды, громадная посудина, растрескавшаяся и пустая.

In this the youth contrived to conceal himself.

Юноша исхитрился залезть туда с головой.

The Sacristan returned at night with a servant, bringing lights and a supper.

Пономарь со служкой принесли ему на ночь свечку и ужин.

Unlocking the door, they found no one in the vault, and a book of magic lying open on the table.

Отпёрши дверь, они увидели, что в подвале никого нет, лишь на столе раскрыта книга заклинаний.

They retreated in dismay, leaving the door open, by which Villena made his escape.

Они в испуге бежали, забыв запереть за собой, и Вильена спокойно вышел из заточенья.

The story went about that through magic he had made himself invisible.—

Пошёл слух, что он перекинулся невидимкой.

.—The reader has now both versions of the story, and may make his choice.

Теперь читателю известны обе версии, пусть сам выбирает.

I will only observe that the sages of the Alhambra incline to the diabolical one.

Замечу лишь, что старожилы Альгамбры склоняются к версии сатанинской.

This Henry de Villena flourished in the time of Juan II., King of Castile, of whom he was uncle.

Энрике де Вильена жил и благоденствовал во времена короля Хуана II Кастильского, которому доводился дядею.

He became famous for his knowledge of the Natural Sciences; and hence, in that ignorant age was stigmatized as a necromancer.

Он прославился по знаньями в естественных науках и в те невежественные времена, разумеется, прослыл чернокнижником.

Fernan Perez de Guzman, in his account of distinguished men, gives him credit for great learning, but says he devoted himself to the arts of divination, the interpretation of dreams, of signs, and portents.

Фернан Перёс де Гусман в своих рассказах о людях именитых признает за ним великую учёность, но сетует на его пристрастие ко всяческой ворожбе, толкованьям снов, символов и знамений.

At the death of Villena, his library fell into the hands of the King, who was warned that it contained books treating of magic, and not proper to be read.

По смерти Вильены библиотека его перешла к королю, и его упредили, что в ней уйма колдовских книг, которые читать не должно.

King Juan ordered that they should be transported in carts to the residence of a reverend prelate to be examined.

Король Хуан повелел скопом отвезти её на рассмотреть к некоему достопочтенному прелату.

The prelate was less learned than devout.

Тот был не столько учен, сколько набожен.

Some of the books treated of mathematics, others of astronomy, with figures and diagrams, and planetary signs; others of chemistry or alchemy, with foreign and mystic words.

Одни книги оказались по математике другие – по астрономии, с чертежами, диаграммами и планетными знаками, третьи-по химии и алхимии с мудрёными иностранными словами.

All these were necromancy in the eyes of the pious prelate, and the books were consigned to the flames, like the library of Don Quixote.

На взгляд благочестивого прелата, все это было сущее чернокнижие и книги предали огню, как некогда библиотеку Дон Кихота.

THE SEAL OF SOLOMON.—

Печать Соломона

.—The device consists of two equilateral triangles, interlaced so as to form a star, and surrounded by a circle.

На печати вырезаны два равносторонних треугольника, наложенные один на другой и образующие звезду, вписанную в круг.

According to Arab tradition, when the Most High gave Solomon the choice of blessings, and he chose wisdom, there came from heaven a ring, on which this device was engraven.

Согласно арабскому преданию, когда всевышний предложил Соломону блага на выбор и он избрал мудрость, с неба упал перстень с таким начертанием.

This mystic talisman was the arcanum of his wisdom, felicity, and grandeur, by this he governed and prospered.

В этом талисмане была тайна его мудрости, довольства и величия, оттого и царство его процветало.

In consequence of a temporary lapse from virtue he lost the ring in the sea, and was at once reduced to the level of ordinary men.

За прегрешение против целомудрия он уронил перстень в море и тут же стал обычным из обычных людей.

By penitence and prayer he made his peace with the Deity, was permitted to find his ring again in the belly of a fish, and thus recovered his celestial gifts.

Покаянье и молитва вернули ему милость божию: перстень отыскался в брюхе рыбы, и Соломон вновь обрел небесные дары.

That he might not utterly lose them again, he communicated to others the secret of the marvellous ring.

Чтоб не потерять их вторично и навсегда, он посвятил приближенных в тайну чудесного перстня.

This symbolical seal we are told was sacrilegiously used by the Mahometan infidels; and before them by the Arabian idolaters, and before them by the Hebrews, for “diabolical enterprises and abominable superstitions.”

Таинственную печать, как нам сообщают, святотатственно оскверняли нечестивцы магометане, до них – арабские язычники, а ещё до них – евреи, применяя её для «сатанинских затей и мерзостного идолопоклонства».

Those who wish to be more thoroughly informed on the subject, will do well to consult the learned Father Athanasius Kirker’s treatise on the Cabala Sarracenica..

Кто хочет получить обо всем этом доскональные сведения, пусть заглянет в трактат учёнейшего отца Атаназиуса Киркера

A word more to the curious reader.

Слово к любознательному читателю.

There are many persons in these skeptical times who affect to deride everything connected with the occult sciences, or black art; who have no faith in the efficacy of conjurations, incantations, or divinations; and who stoutly contend that such things never had existence. To such determined unbelievers the testimony of past ages is as nothing; they require the evidence of their own senses, and deny that such arts and practices have prevailed in days of yore, simply because they meet with no instance of them in the present day.

В наши скептические времена многие старательно осмеивают все связанное с оккультными науками и чёрной магией, не верят в колдовство, ведовство и заклинания и ничтоже сумняшеся заявляют, будто все это пустые выдумки, Этим закостенелым скептикам нипочём свидетельства былых веков, они доверяют лишь собственным чувствам и отрицают прошлые чудеса по той простой причине, что в наши дни ничего подобного не встречали.

They cannot perceive that, as the world became versed in the natural sciences, the supernatural became superfluous and fell into disuse; and that the hardy inventions of art superseded the mysteries of man.

Им невдомёк, что, когда люди понаторели в естественных науках, отпала прямая надобность в сверхъестественных и они отошли в область преданий; секреты изощрённых ремёсел явились на смену тайнам волшебства.

Still, say the enlightened few, those mystic powers exist, though in a latent state, and untasked by the ingenuity of man.

И все же, по мнению людей сведущих, чародейные силы существуют, хоть и сокрыто, в стороне от людского разумения.

A talisman is still a talisman, possessing all its indwelling and awful properties; though it may have lain dormant for ages at the bottom of the sea, or in the dusty cabinet of the antiquary.

Талисман остаётся талисманом, и все его исконные и устрашающие свойства по-прежнему при нем, хоть он и пролежал много веков втуне на дне морском или в пыльной каморке антиквария.

The signet of Solomon the Wise, for instance, is well known to have held potent control over genii, demons, and enchantments; now who will positively assert that the same mystic signet, wherever it may exist, does not at the present moment possess the same marvellous virtues which distinguished it in the olden time?

Печать Соломона премудрого, к примеру, заведомо имела власть над духами, демонами и заклятьями: кто может ручаться, что эта самая волшебная печать, где бы она не находилась, ныне вдруг утратила былую дивную силу?

Let those who doubt repair to Salamanca, delve into the cave of San Cyprian, explore its hidden secrets, and decide.

Маловерам я советую отправиться в Саламанку, спуститься в пещеру святого Киприана, проникнуть в её таинства, тогда и судить.

As to those who will not be at the pains of such investigation, let them substitute faith for incredulity, and receive with honest credence the foregoing legend.

А кому такое изыскание в тягость, тот пусть уж отринет праздное недоверие и принимает вышеизложенную легенду за чистую монету.

THE AUTHOR’S FAREWELL TO GRANADA

Прощание автора с Гранадой

My serene and happy reign in the Alhambra was suddenly brought to a close by letters which reached me, while indulging in Oriental luxury in the cool hall of the baths, summoning me away from my Moslem elysium, to mingle once more in the bustle and business of the dusty world.

Моё счастливое и безмятежное царствование в Альгамбре внезапно подошло к концу: однажды, когда я вкушал восточную негу в прохладных купальнях, мне принесли письма, отзывавшие меня из моего мусульманского элизиума в толчею и свалку тусклого мира.

How was I to encounter its toils and turmoils, after such a life of repose and reverie!

Каково мне было возвращаться к заботам и треволнениям после отдохновений и грёз!

How was I to endure its commonplace, after the poetry of the Alhambra!

И как перенести житейскую прозу после поэзии Альгамбры!

But little preparation was necessary for my departure.

Сборы понадобились недолгие.

A two-wheeled vehicle, called a tartana, very much resembling a covered cart, was to be the travelling equipage of a young Englishman and myself through Murcia, to Alicant and Valencia, on our way to France; and a long-limbed varlet, who had been a contrabandista, and, for aught I knew, a robber, was to be our guide and guard.

Двуколка под названием тартана, очень похожая на крытую телегу, должна была доставить меня и одного молодого англичанина через Мурсию в Аликант и Валенсию, оттуда наш путь лежал во Францию. Длинноногий малый, бывший контрабандист, а может статься и разбойник, навязался нам в проводники и телохранители. Да, собрался я быстро, но уехать было нелегко.

The preparations were soon made, but the departure was the difficulty. Day after day was it postponed; day after day was spent in lingering about my favorite haunts, and day after day they appeared more delightful in my eyes.

День за днём я откладывал отъезд и день за днём проводил в своих излюбленных местах, которые изо дня в день казались мне все восхитительнее.

The social and domestic little world also, in which I had been moving, had become singularly endeared to me; and the concern evinced by them at my intended departure, convinced me that my kind feelings were reciprocated.

К тому же я на удивленье сжился с маленьким домашним мирком, печали и радости которого столь долго разделял; и всех так огорчил мой близкий отъезд, что я им, надо полагать, был тоже не безразличен.

Indeed, when at length the day arrived, I did not dare venture upon a leave-taking at the good Dame Antonia’s; I saw the soft heart of little Dolores, at least, was brim full and ready for an overflow.

И когда наконец наступил последний день, я даже не стал устраивать расставанья с семейством тетушки Антонии, а то бедная малышка Долорес и так ходила с глазами, полными слез.

So I bade a silent adieu to the palace and its inmates, and descended into the city as if intending to return.

Безмолвно простившись с дворцом и его обитателями, я спустился в город, словно на прогулку.

There, however, the tartana and the guide were ready; so, after taking a noonday’s repast with my fellow-traveller at the Posada, I set out with him on our journey.

Между тем тартана и проводник уже дожидались; мы со спутником пообедали в гостинице и отправились в путь.

Humble was the cortege and melancholy the departure of El Rey Chico the second!

Убог был кортеж и печален отъезд царя Чико Второго!

Manuel, the nephew of Tia Antonia, Mateo, my officious but now disconsolate squire, and two or three old invalids of the Alhambra with whom I had grown into gossiping companionship, had come down to see me off; for it is one of the good old customs of Spain, to sally forth several miles to meet a coming friend, and to accompany him as far on his departure.

Племянник тетушки Антонии Мануэль, мой назойливый, а ныне безутешный оруженосец Матео и два-три инвалида из Альгамбры, с которыми я любил перекинуться словцом-другим, пришли меня проводить, ибо есть в Испании добрый старый обычай выезжать на несколько миль навстречу другу и те же несколько миль сопровождать отъезжающего.

Thus then we set out, our long-legged guard striding ahead, with his escopeta on his shoulder; Manuel and Mateo on each side of the tartana, and the old invalids behind.

Так мы и тронулись: наш длинноногий телохранитель шагал впереди, эскопета на плече; Мануэль и Матео – по обе стороны тартаны; старые инвалиды – позади.

At some little distance to the north of Granada, the road gradually ascends the hills; here I alighted and walked up slowly with Manuel, who took this occasion to confide to me the secret of his heart and of all those tender concerns between himself and Dolores, with which I had been already informed by the all-knowing and all-revealing Mateo Ximenes.

К северу от Гранады дорога постепенно поднимается в гору; я вылез из двуколки и пошёл пешком рядом с Мануэлем, который решил, что настала пора поведать мне тайну своего сердца и рассказать о нежной приязни между ним и Долорес, не зная, что я был уже обо всем этом наслышан от всеведущего и всеоткрывающего Матео Хименеса.

His doctor’s diploma had prepared the way for their union, and nothing more was wanting but the dispensation of the Pope, on account of their consanguinity.

Лекарский патент приуготовил их брак, и теперь оставалось только получить дозволение от папы римского: как-никак близкие родственники!

Then, if he could get the post of Medico of the fortress, his happiness would be complete!

И тогда, если он станет Medico в крепости, то и мечтать больше не о чем.

I congratulated him on the judgment and good taste he had shown in his choice of a helpmate; invoked all possible felicity on their union, and trusted that the abundant affections of the kind-hearted little Dolores would in time have more stable objects to occupy them than recreant cats and truant pigeons.

Я одобрил его рассудительный и отличный выбор подруги жизни, пожелал им всяческого счастья в браке и выразил надежду, что в будущем милая Долорес сможет пестовать от избытка чувств не только гулящих кошек и беглых голубей.

It was indeed a sorrowful parting when I took leave of these good people and saw them slowly descend the hills; now and then turning round to wave me a last adieu. Manuel, it is true, had cheerful prospects to console him, but poor Mateo seemed perfectly cast down.

Горестно распростился я с этими добрыми людьми и горестно следил, как они медленно спускаются под гору, оборачиваются и машут рукой напоследок.

It was to him a grievous fall from the station of prime minister and historiographer, to his old brown cloak and his starveling mystery of ribbon-weaving; and the poor devil, notwithstanding his occasional officiousness, had, somehow or other, acquired a stronger hold on my sympathies than I was aware of.

Мануэлю-то утешений хватало, но бедняга Матео был как в воду опущенный. Какое ужасное падение: вчера ещё – визирь и историограф, а нынче – бурый плащ и голодное ремесло плетельщика. Я, признаться, вовсе и не думал, что так привязался к своему назойливому оруженосцу.

It would have really been a consolation in parting, could I have anticipated the good fortune in store for him, and to which I had contributed; for the importance I had appeared to give to his tales and gossip and local knowledge, and the frequent companionship in which I had indulged him in the course of my strolls, had elevated his idea of his own qualifications and opened a new career to him; and the son of the Alhambra has since become its regular and well-paid cicerone; insomuch that I am told he has never been obliged to resume the ragged old brown cloak in which I first found him.

Мне было бы гораздо легче расставаться, если б я знал, что судьба его изменится к лучшему и я тому причиной: то, что я так внимательно выслушивал его россказни, болтовню, а порой и любопытные сведения, и то, что он так часто прогуливался со мною, возвысило его в собственных глазах и открыло перед ним новое поприще. Сын Альгамбры стал постоянным проводником по дворцу и крепости – и недурно зарабатывал. Мне рассказывали, что больше ему не пришлось надевать тот бурый плащ, в котором я его впервые увидел.

Towards sunset I came to where the road wound into the mountains, and here I paused to take a last look at Granada.

Солнце склонилось к закату; дорога сворачивала в горы; я остановился и кинул последний взгляд на Гранаду.

The hill on which I stood commanded a glorious view of the city, the Vega, and the surrounding mountains. It was at an opposite point of the compass from La cuesta de las lagrimas (the hill of tears) noted for the “last sigh of the Moor.”

Холм, на котором я стоял, был северным подобьем южного Холма Слез (la Cuenta de las Lagrimas), где прозвучал «прощальный вздох мавра».

I now could realize something of the feelings of poor Boabdil when he bade adieu to the paradise he was leaving behind, and beheld before him a rugged and sterile road conducting him to exile.

Теперь я как нельзя лучше понимал чувства, которые испытывал бедный Боабдил, оставляя позади рай земной и видя перед собою каменистый и пустынный путь в изгнание.

The setting sun as usual shed a melancholy effulgence on the ruddy towers of the Alhambra.

Заходящее солнце, как обычно, озарило печальным сиянием багровые башни Альгамбры.

I could faintly discern the balconied window of the Tower of Comares, where I had indulged in so many delightful reveries.

Приглядевшись, я смутно различил окно и тот балкон на башне Комарес, где я провёл в мечтаниях столько дивных часов.

The bosky groves and gardens about the city were richly gilded with the sunshine, the purple haze of a summer evening was gathering over the Vega; everything was lovely, but tenderly and sadly so, to my parting gaze.

Густые рощи и сады вокруг города были облиты закатным золотом; лиловатая вечерняя дымка застилала Бегу; во всем было прощальное, нежное и скорбное очарованье.

“I will hasten from this prospect,” thought I, “before the sun is set.

– Пойду поскорее прочь, – подумал я, – покуда солнце не село.

I will carry away a recollection of it clothed in all its beauty.”

Хорошо бы так и запомнить всю эту красоту.

With these thoughts I pursued my way among the mountains.

С такими мыслями я побрёл в горы.

A little further and Granada, the Vega, and the Alhambra were shut from my view; and thus ended one of the pleasantest dreams of a life, which the reader perhaps may think has been but too much made up of dreams.

Ещё немного – и Гранада, Бега и Альгамбра скрылись за поворотом; так прервался один из сладчайших жизненных снов, и читатель, может быть, скажет, что он был чересчур переполнен сновиденьями.

Get short URL

Text alignment